Хроники Этериума: Осколки Бездны

Старую залатанную куртку я оставила на спинке стула и надела чистую форменную, застегнув её до самого горла. Варден велел сменить одежду, так что с тёмной юбкой и платком было покончено. Левый сапог на припухшую щиколотку налез с трудом — пришлось ослабить шнуровку. Волосы я уложила в тугой пучок. Держать руки на весу было больно, и шпильки я закрепляла, низко наклонив голову и не отрывая локтей от боков.

На правой скуле налилась лиловая ссадина. Я поднесла зеркальце ближе, повернула к свету и убрала обратно. Зато куртка сидела ладно, и волосы лежали волосок к волоску.

Перед уходом я сунула одежду с задания в мешок с мусором и вынесла из комнаты. Комендантша встретилась мне у нижней двери, покосилась на завязанный мешок и молча посторонилась. Возвращаясь налегке, я застала её у кухонного окна: она выкладывала в блюдце рыбьи потроха.

— Морок, — сказала она, не оборачиваясь, — вчера тут мышь оставил. Посреди прохода, негодник этакий.

— Я уберу.

— Уже убрала. Идите гуляйте, я сейчас кухню запирать буду.

* * *

В канцелярии ещё принимали бумаги. Писарь Ирвин сидел в праздничном жилете, но в чёрных нарукавниках. Я подала прошение в окошко, и он поставил число в верхнем углу, даже не потянувшись за моей папкой.

— Уведомление о проверке получили?

— Да.

— Вот и держите при себе. На комиссию принесёте.

Он отложил прошение к остальным и закрыл окошко.

К полудню на верхней террасе собралось столько народу, что к каменным перилам я протиснулась только боком. Внизу синий залив пестрел от мачт и вымпелов. Первый весенний караван вошёл в гавань ещё на рассвете, а за судами, уже вставшими у причалов, на внешнем рейде белели всё новые паруса. Над водой перекликались медные рожки, заставляя толпу поворачивать головы к морю.

Директор филиала стоял у широкой каменной чаши с морской водой. Рядом на чеканном подносе лежал прозрачный брус речного льда, обтёсанный по размеру чаши. Открывать Проводы зимы каждую весну выходил глава училища.

По правую руку от него в полном латном доспехе стоял Северин Райд — единственный рыцарь в Минте. На его левом наплечнике темнела глубокая боевая выбоина, а нагрудный ремень был затянут чуть наискось: в этих латах явно выходили не только на смотры. Прежде я видела его только издали, из курсантского строя.

— Опять один, — сказала женщина рядом со мной. — Хоть бы стул ему дали.

Директор поднял руку. Мужчина передо мной тут же подсадил на плечи маленького сына, и Северин скрылся за парой детских сапожек.

О долгой зиме, чистой воде и начале навигации директор говорил недолго. Когда он перешёл к благодарности портовым артелям, мальчишка на отцовских плечах громко спросил мать, растает ли лёд, если не класть его в чашу.

— Растает, тише ты, — шикнула на него мать.

— А зачем тогда его сюда тащили?

— Зиму провожают, — ответила она, придерживая сына за сапожок. — Как последний речной лёд в морской воде разойдётся, так и кораблям в море путь открыт.

Директор двумя руками опустил лёд в чашу. Первые ряды подались вперёд, и мальчишка забыл про свой вопрос.

Кайр нашёл меня, когда от бруса на воде осталась тонкая прозрачная пластинка. На нём была тёмная выходная рубаха и начищенные до блеска туфли. Он встал рядом, посмотрел на мою скулу, потом на застёгнутый до горла ворот.

— Привет. Вижу, ты всё-таки ходила ночью.

Я кивнула.

— Почему не зашла? Я у отца под навесом до темноты просидел. Думал, ты ещё решаешь, идти или нет.

В чаше звякнул черпак. Директор поднял голову, толпа захлопала, и я дождалась, пока стихнет.

— Я знала, что ты начнёшь расспрашивать и волноваться. А я ничего не могу рассказать.

Кайр сунул руки в карманы. Нас толкнули сзади, и он шагнул к перилам, освобождая дорогу.

— А я ждал, — сказал он. — Отец уже ставни заложил, мать прислала мальчишку узнать, где мы оба, а я всё слушал, не идёт ли кто по настилу. Я ведь чуть следом за тобой в «Якорь» не пошёл. Просто войти и начать спрашивать у стойки. Я же не знал, что ты там делаешь!

На нас обернулась женщина с ребёнком, и Кайр осёкся.

— Не пошёл, — добавил он тише. — Ты просила помочь только днём, вот я и решил, что ночью помешаю. Но ты же обещала дать знать.

Я посмотрела на его ладони. Вчера под навесом он протягивал мне отцовскую бечеву, и лишний моток до сих пор лежал у меня в сумке.

— Всё закончилось? — спросил он.

— Поручение — да. Варден работу принял, возвращаться туда не нужно.

Кайр показал на скулу.

— А это откуда?

— Выбиралась через задний двор. Ворота на улицу оказались заперты.

Он выдохнул и посмотрел вниз, на съезд, где в толпе застряла подвода с бочками и возчик размахивал руками.

Я нащупала во внутреннем кармане сгиб казённого листа. Всю дорогу на террасу я представляла, как покажу бумагу Кайру.

— Мне утром уведомление принесли, — сказала я. — Варден передал рекомендацию в комиссию.

Кайр быстро повернул голову. Я вынула из кармана сложенный лист и протянула ему.

Он развернул бумагу, придерживая пальцем загнувшийся на ветру уголок.

— Ну наконец-то…

Кайр широко улыбнулся, ещё раз пробежал глазами последнюю строчку и вернул мне лист. Я тоже заулыбалась. Захотелось обнять его за шею — я даже подалась вперёд, но он уже отступил к перилам, пропуская людей к лестнице.

Я сложила уведомление по сгибам и убрала во внутренний карман.

— На рассвете дядя Торен пришёл на «Тихой», — сказал Кайр. — Я сейчас вниз иду, к третьему причалу.

Варден велел мне сегодня в порт не ходить. Я посмотрела на толпу, спускавшуюся к воде: десятки девушек моего роста, в куртках и платках, с косами и без.

— Я с тобой, — сказала я. — А оттуда уже к Агнис.

На верхних ступенях ещё можно было свернуть к Ткацкой, но дальше людской поток сомкнулся вокруг нас. Кто-то впереди затянул портовую песню, задние подхватили припев. Я знала, что нарушаю запрет, и всё равно спускалась. Сегодня и у меня был праздник.

* * *

На втором причале очередь тянулась от ниши с зелёным камнем почти до рыбных рядов. Перед нишей поставили дубовую бадью: каждый зачерпывал оловянной кружкой воды, выливал её в каменную плошку и отдавал кружку следующему. Вода переливалась через край и стекала по тёмному камню в залив, а в луже под стеной блестели брошенные на удачу медяки.

Первым нынче к камню подошёл Ойвин — этой весной он раньше всех вышел на открытую воду. Усатый, в чистой праздничной рубахе, он стоял у бадьи. Знакомые портовики хлопали его по плечам и совали в руки кружку, пока к нему не подошёл незнакомый мужчина в добротной суконной куртке. Он тронул Ойвина за локоть, отвёл на шаг в сторону и быстро заговорил прямо в ухо. Ойвин слушал, сжимая чужую кружку, и, когда незнакомец отошёл, улыбка вернулась к нему не сразу.

Неподалёку у причальной тумбы стоял отец Кайра. Заметив нас в толпе, Норд показал рукой в сторону третьего причала, а потом похлопал себя по карману куртки.

— Скобы, — сказал Кайр и махнул отцу в ответ. — Напоминает, чтоб у дяди забрал.

Я смотрела, как к камню подходят люди. Сюда приводили детей, давали им держать кружку вдвоём со взрослым и отводили от края. Меня Элизабет сюда не водила. Я знала весь порядок обряда, но в очередь не встала. Это было не для меня.

Посреди причальной площади стоял церемониальный корабль.

Ленты по борту блестели новыми краями. Парус висел ровно, только снизу, у самой мачты, тянулась длинная бурая полоса. Я помнила эту ткань под пальцами — грубую, натянутую так туго, что узлы едва поддались.

— Подняли всё-таки, — сказал Кайр, задрав голову. — Отец с утра ругался: за ним ещё затемно пришли — завязки у мачты перетягивать. Ночью кто-то нижний край паруса на камни уронил.

Я остановилась.

— Парусину сильно порвали?

— Почти цела, холстина там в два слоя. Только в уличной грязи вываляли.

Кайр показал на полосу и посмотрел на меня. Я смотрела на нижний угол паруса.

— Сильвия?

Мне очень хотелось, чтобы он не спрашивал дальше и снова заговорил о дяде.

— Это я ночью за узлы дёрнула, — вполголоса сказала я. — За мной от трактира человек гнался.

Кайр несколько мгновений молчал.

— По каркасу?

— Да.

— По нему дети лазают. Знал бы отец, что каркас ночью трогали, не дал бы поднимать мачту без полной переборки.

— Клинья и распорки я не трогала. Только две крайние завязки распустила, чтобы он в парусине запутался.

Кайр оглянулся на тумбу у зелёного камня, но Норда там уже не было.

— Вечером скажу отцу, чтобы перед разборкой все узлы проверил.

Я хотела попросить его не говорить отцу вообще. По борту лазала портовая ребятня — двое рабочих как раз подсаживали на настил белобрысого мальчишку. Я промолчала.

Кайр пошёл дальше. Я догнала его у подводы с суконными рулонами. Он подождал, пока я обойду лужу, и мы свернули к третьему причалу.

* * *

У сходней «Тихой» дядя Торен во весь голос спорил с портовым учётчиком. В левой руке у него была накладная, а правой он показывал то на лист, то на груду ящиков, то на конец каната под ногами.

— Вот эти четыре связаны вместе! Одно грузовое место. В накладной одиннадцать ящиков, а верёвками стянуто восемь узлов. Ты мне места считаешь или доски?!

— Так у вас верхний ящик уже отдельно лежит, — возразил учётчик.

— Потому что его на сходнях уронили! — рявкнул Торен и обернулся к борту: — Кто крепил?!

С палубы что-то неразборчиво ответили. Торен задрал бородатое лицо, беззлобно выругался и сам стал стягивать ящики заново.

Учётчик дождался, пока он затянет узел, потрогал носком сапога верёвку и переправил цифру в ведомости. Торен уже набрал воздуха сказать ещё что-то, но заметил Кайра.

— О! Пришёл!

Он шагнул через канат и стиснул племянника в объятиях так, что затрещали куртки. Кайр со смехом высвободился, а дядя отступил на шаг и оглядел его.

— Ну и вымахал — от отцовской стати ничего не осталось! Весь в высоту ушёл, а не в плечи.

Торен был ниже Кайра ростом, но куда шире в плечах, с обветренным лицом и короткой седой бородой. В левой мочке блестело серебряное кольцо, куртка лоснилась на локтях, а один рукав он подвернул внутрь. Глазами — особенно когда щурился на солнце — он был очень похож на племянника.

— Это Сильвия, — сказал Кайр. — Моя напарница.

— По учёбе, — уточнила я.

— Сильвия! Кайр про вас писал. Торен. Рад познакомиться.

Он протянул широкую ладонь. Я ответила на рукопожатие, стараясь не прижать содранную кожу на пальцах, и моряк сразу ослабил хватку. На мою скулу он только глянул, но спрашивать не стал.

Я повернулась к Кайру, но Торен уже указывал ему на сходни:

— К малому люку сходи: твои свёртки там, сверху синяя тряпка. Матроса попроси помочь вынести, сам всё не тащи.

Кайр ушёл по сходням на палубу, а Торен снова уткнулся в накладную, вычеркнул что-то на обороте и окликнул возчика.

Я заглянула в открытый ящик у сходней: в сухой соломе рядами стояли тонкие, почти прозрачные на солнце чашки. Между двумя донышками белел мелкий осколок — то ли ракушка, то ли отколовшийся фарфор. Торен заметил мой взгляд, вытащил осколок двумя пальцами и сунул в карман.

— Вы сами всё это выбираете?

— Чашки по заказу. Сам бы я взял побольше, чтоб хоть палец в ручку пролезал. Но просят такие.

Он усмехнулся и развернул ящик так, чтобы рабочим удобнее было подхватить.

Вскоре Кайр спустился с тяжёлым свёртком в руках, а следом молодой матрос вынес ещё два тюка.

— Скобы отцу. Пусть посмотрит: я старую с собой брал, по ней ковали. Матери — не клади снизу. А это твоё.

Третий, самый маленький свёрток Кайр развязал прямо на причале.

В промасленной тряпице лежал складной нож с тёмной роговой рукоятью. Кайр одной рукой выбросил клинок, повернул матовое лезвие к солнцу и проверил, как держит замок, а потом сложил и раскрыл его снова — уже быстрее.

— Ничего себе! Авалийская сталь?

— Да. Там и точили. Сам после поправишь, только сперва посмотри, под каким углом. Не отдавай первому встречному.

Кайр провёл большим пальцем по обуху:

— Спасибо!

Торен хлопнул его по спине и указал на объёмистый средний тюк:

— А вот это не тебе. Не перепутай. Твоя мать мне до зимы не простит, если не донесёшь.

— Я вижу, — сказал Кайр, но свёрток понюхал.

От верхнего тюка сквозь рогожу тянуло коричным листом и гвоздикой, а от холщового мешка у ног Торена — свежим кофе.

Перехватив мой взгляд, Торен усмехнулся в бороду:

— Хотите?

— И почём?

— Серебряный за фунт. Целое зерно, с южных склонов. Не тот жжёный цикорий, что на рейде продают.

Я знала, сколько у Хельги в «Серебряной ложке» стоит чашка, и прикинула в уме цену за фунт, но быстро бросила считать. В мешке лежал настоящий кофе, который можно забрать к себе и варить когда захочется — не допивая остывший после смены и не отсчитывая медяки до жалованья.

— Давайте три, — сказала я.

Кайр поднял голову от ножа:

— А не много ли?

— Про запас.

Торен достал из ящика небольшие весы. Пока он искал гирю, я вынула из кошелька три серебряных и разложила на крышке. Те самые, что Варден выдал мне на рассвете. В ладони металл ещё казался тёплым.

— Мельница есть? — спросил Торен.

— Нет.

— У Хельги попросите. Только не весь сразу мелите, понемногу. Иначе к концу мешка уже не поймёте, за что мне заплатили.

Он отсыпал три фунта зерна в плотный холщовый мешочек, дождался, пока чаши весов замрут, и от себя бросил сверху ещё горсть.

— А вы Хельгу знаете?

— Я у неё ел, когда Кайр ещё под столом помещался. Мы с Ольдом однажды поспорили, сколько он кофе выпьет. После пятой подряд кружки остановился, говорит: больше не могу, ноги трясутся. Вроде сидя пил, а трясутся ноги!

— Вы выиграли?

— Хельга выиграла. Она за все пять с меня денег взяла.

Кайр засмеялся, а Торен перетянул горловину моего мешочка бечёвкой и крикнул на палубу, чтобы закрывали малый люк.

Я прижала покупку к лицу: сквозь холстину пахло густо и сладковато — совсем не так, как из училищного котла. Даже если Торен насыпал мне за три серебряных самого обыкновенного зерна, отдавать его назад я бы уже не стала.

— А вы в Красный Порт часто ходите? — спросила я.

— Каждый рейс. Туда вам тоже можно?

— Если здесь места не будет. Я думала попросить приморскую разведку.

— О, там вам скучать не дадут — до вечера не присядете. Три языка на одной сходне, а ругаются все сразу. Кайр, возьми свой узел, его сейчас с остальным увезут.

Он дождался, пока племянник заберёт свёртки, и присел на край телеги.

— Город хороший. Городской пошлины нет, только каждый дом за свой причал берёт, за склад, за место на рынке. Зато у них склады до четвёртого этажа, и всё поднимают снаружи, мимо окон. Стоишь на площади, над тобой ковры едут.

— На канатах?

— Не-а, без. Площадка между двух столбов, на столбах магические знаки. Останавливается у нужного этажа — и выкатывай. Я первый раз полколокола смотрел, забыл, зачем пришёл. Вы-то, наверное, такое не раз видели.

— Нет, — ответили мы с Кайром почти одновременно.

Торен обрадовался: поставил ладонь ребром возле борта телеги и показал, как ходит площадка.

— Совсем тихо идёт. У нас в гавани за три улицы слышно, когда лебёдку крутят, а там только колёса по доскам шуршат. На каждом этаже свой рабочий: один сверху флажком машет, другой в трубу кричит, третий на тюках дремлет. И такие подъёмники сразу у пяти больших домов стоят.

Я представила узкую улицу между высокими складами и задрала голову — словно их можно было увидеть поверх наших портовых крыш.

— И людей на той площадке поднимают?

— Можно, если с кладовщиком договориться. Я своего уговорил — он только велел локти за перила не высовывать. Встал я у края, держусь обеими руками, а на уровне третьего этажа с меня как сдёрнет шляпу!

Кайр прыснул раньше меня:

— Ветер?

— Козырёк складской! Я прямо под балкой встал — смотреть вниз хотелось. Наверху мне рабочий шляпу подал, всю в пыли. А я, пока площадка ползла, думал: вот бы твоего отца сюда! На целый день бы под столбами пропал, забыл бы, что на судно пора.

Торен прижал локтем накладную, которую тянул из-под его руки учётчик:

— Да забирай, я подписал. Только копию оставь мне. На, эту бери, нижнюю оставь.

— А у отца, — сказал Кайр, — были рисунки такого подъёмника. Он всё твердил, что по ним непонятно, как груз держится.

— Так я тоже не понял. Знаки светятся, груз едет. Спросил — рабочий говорит: мне велено рычаг дёргать. Вот и вся премудрость. Зато вечером с четвёртого этажа видно море через весь город. Красное, как полоса меди. Я после ещё раз просился подняться, без товара. Не пустили.

Мне хотелось расспросить, с самой ли улицы входят на эти площадки и есть ли между домами сквозные проулки. Но Торен уже махнул рукой матросу на палубе и заорал про забытый тюк. Кайр тронул меня за локоть: пора было уходить, пока дядя не нашёл нам ещё работу.

— Я к Хельге загляну, как телега уйдёт! — крикнул Торен вдогонку. — Сильвия, вечером на площади будете?

— Буду. С младшей сестрой приду.

— Вот с сестрой и подходите к старому пакгаузу. Если места не останется — Кайра подвинем.

У сходней Кайр переложил материнский тюк поверх отцовского свёртка.

— Ты давно дяде обо мне рассказываешь? — спросила я.

— Он спрашивал, с кем учусь. Пишу письма иногда.

Я представила, как вечером при свече Кайр сидит над листом и пишет обо мне человеку, который идёт где-то далеко по морю. Наверное, рассказал и про карты, и про то, как меня всю зиму не допускали к комиссии.

Он прижал свёртки локтем и тронул новый нож у пояса:

— Вещи отнесу домой, и скобы в мастерскую. Отец меня ждёт.

— Он же на втором причале стоял.

— Уже ушёл. Когда мимо проходил, велел всё на мой верстак положить, если сам задержится.

Я посмотрела на него:

— У тебя там до сих пор свой верстак?

— Да. Так и стоит пустой. Ученик у окна на ящике работает, а мой стол отец трогать не даёт — даже инструмент лежит там же, где я его с осени оставил.

Кайр перехватил узел, и внутри звякнули скобы.

— Я ему сколько раз говорил: отдай парню место. А он одно твердит: тебя потом куда сажать? Я вчера напомнил про распределение, а он мне дядю в пример: Торен в молодости тоже в ратушные писари метил, да одумался и на судно ушёл. Будто и я погуляю и под навес вернусь. Только дядя сам в море рвался, а я не хочу ни на палубу, ни в мастерскую.

— Ты вчера сказал ему об этом?

— Про дядю промолчал. Иначе отец опять решил бы, что я ремесло не уважаю, и мы бы до полуночи спорили об одном и том же.

Кайр посмотрел вдоль берега, где за мачтами чернела крыша отцовского навеса.

— Скобы всё-таки дядя правильные привёз. Хоть здесь больше меня гонять не будет.

Он снова коснулся ножа на поясе и улыбнулся уже мне:

— До вечера. Жду вас с Агнис к седьмому колоколу у старого пакгауза.

Я постояла у причала, пока он не свернул за склад, потом убрала мешочек с кофе поглубже в сумку и пошла к рыбным рядам.

* * *

Перед рыбными рядами я задержалась у ярмарочных лотков, где торговали товаром с утреннего каравана.

Под полотняным навесом во всё горло орали зелёные птицы. Одна висела на прутьях вниз головой и пыталась отнять у соседки кусок яблока, пока та упиралась в другой конец клювом. Я простояла перед клеткой, пока они не уронили яблоко и не забыли о нём одновременно.

— Эту? — спросил продавец, заметив меня.

— Мне только посмотреть.

Он вернулся к покупательнице. Та выбирала долго, а я успела представить клетку в своей комнате. Морок сидел бы рядом весь день. Птица бы на него орала. И нас бы всех дружно выселили.

У Гудрун копчёная рыба лежала ровными рядами на потемневшей доске. Я присела перед лотком и выбрала небольшую упругую рыбину с целым брюшком — от неё тянуло чистым ольховым дымом без прогорклого жира, и пальцы остались почти сухими.

— Три медных, — сказала Гудрун.

— Два.

— Ты и у Хельги торгуешься?

— У неё я работала.

Гудрун прищурилась:

— Помню. Передай ей, что в этот раз за мешком пусть кого-нибудь пришлёт. У меня своих ног на всё не хватает.

Торговка потянулась за серой бумагой, а я отсчитала два медяка и положила на край доски.

— Ладно, эту бери, — сказала Гудрун, глянув на рыбу. — В следующий раз покрупнее так не отдам.

Она завернула покупку в кулёк и придвинула мне.

Отходя от лотка, я оставила сухой хвост снаружи — хотелось по дороге видеть, что несу. Но уже через сотню шагов пришлось подвернуть и его: от самых рядов за мной пристроился тощий полосатый кот с рваным ухом.

Вверх по крутой Ткацкой я поднималась с тремя фунтами кофе и рыбой в сумке. На подъёме снова заныла щиколотка. Только тут я сообразила, что все три серебряных Вардена ушли без остатка, а ведь их стоило приберечь на крайний случай.

Я приоткрыла сумку, вдохнула кофейный дух и затянула тесёмку потуже.

* * *

Дверь нашей лавки стояла открытой. Над ней блестела недавно подновлённая зелёная вывеска: «Алхимическая лавка». Изнутри тянуло спиртом и горьким корнем — я узнала этот запах раньше, чем переступила порог.

Внутри было тесно. Пожилая женщина у окна сняла башмак и показывала соседке натёртую пятку, а в углу двое матросов спорили, чья очередь платить за склянку желудочных капель. Перед прилавком плечистый моряк закатывал рукав рубахи.

— Морская сыпь, — говорил он. — Мазь бы какую.

Элизабет склонилась над его предплечьем: кожа у запястья покраснела и местами была расчёсана до крови, а чуть выше болтался кожаный шнур с позеленевшей медной бляшкой.

— Когда началось?

— Дней пять назад. Сначала под оберегом, теперь вон до локтя. Я его сдвигаю, он всё вниз сползает.

— Развяжите и снимите.

Моряк повозился с затянутым узлом и положил снятый оберег на прилавок.

— Так мне в лавке божились, что с ним руки от морской воды мокнуть не будут.

— Ну и как, помогло?

— Первую неделю вроде сухо было. А теперь сырость прежняя, да ещё и кожу под медью печёт огнём.

Элизабет подцепила бляшку ногтем и повернула к свету: тонкий чеканный ободок защитной печати по краю был пробит в двух местах.

— Вот поэтому и чешется. Печать повреждена. Пока носите, раздражение будет возвращаться.

— Да я за него пять серебряных отдал. В Красном Порту брал перед выходом.

— Не снимете — и мазь придётся покупать снова.

Элизабет достала со средней полки тёмную склянку, проверила ярлык и поставила перед ним:

— Этот состав нейтрализует действие. Наносите понемногу, кожу не растирайте. Рукаву дайте высохнуть, а шнур обратно не надевайте.

— А если поверх рукава?

Элизабет отодвинула склянку обратно к себе:

— Вы хотите руку вылечить или оберег поносить?

Моряк с сомнением покосился на запястье. Стоявший за ним матрос перегнулся через плечо товарища, прочёл надпись на склянке и вздохнул.

— Ладно, не буду. Сколько?

— Серебряный. И покажитесь, если сыпь пойдёт дальше или начнёт болеть. На старую мазь сверху не накладывайте.

— У меня нет старой.

— Вот и хорошо.

Он полез за кошельком. Снятую бляшку хотел сунуть в карман, но передумал и спросил, нельзя ли сдать её обратно. Элизабет согласилась взять кружок за один медный. Моряк отсчитал ещё девять медяков, забрал мазь и посторонился.

Я отошла от порога к окну. Элизабет заметила меня, когда убирала выкупленный оберег в нижний ящик.

— Агнис наверху. Или тебя тоже чем-нибудь намазать?

На переносице у неё выступили мелкие капли пота. Острую шляпу она сбросила на угловой табурет, а из тугой причёски у виска выбилась рыжая прядь.

— Я подожду, — сказала я.

Когда последняя покупательница ушла, Элизабет вытерла прилавок, переставила весы на угол и обернулась ко мне:

— Ну, показывай.

Я сняла куртку. Под ней была вчерашняя рубаха, застиранная у манжеты и наскоро зашитая на правом рукаве. Я положила руку на прилавок. Элизабет осмотрела содранную ладонь и скулу, потом велела поднять правую руку — выше плеча она не пошла.

— Выше поднимать больно?

— В плечо отдаёт.

Она отвела край воротника у правого плеча и поглядела на багровую ссадину:

— Мазь, что я вчера через сестру передала, пригодилась?

— Да, перед сном промыла и намазала.

— Хорошо. Сегодня больше не мажь. Курткой не натирает?

Я покачала головой. Элизабет отпустила ворот и приподняла край манжеты:

— А здесь край обметай. Одного шва мало, ткань уже сыплется.

— Вечером при свечке латала, на скорую руку.

— Оно и видно, что почти вслепую.

Она вывернула шов и потрогала плотный узел с изнанки:

— Всё так же узел зубами затягиваешь.