Хроники Этериума: Осколки Бездны

— У тебя же и переняла.

— Я тебе показывала, как нитку закрепить. Зубами ты уже сама придумала затягивать. Помнишь, я ещё иголку тогда искала?

Я вспомнила, как в детстве до темноты не решалась слезть с табурета — боялась наступить на потерянную иглу. А нашлась она у меня в волосах: я тогда носила длинную косу, как у Элизабет. Иголку я сунула в прядь, чтобы до неё не добралась Агнис, да так о ней и забыла.

— Агнис тогда божилась, будто нечаянно её проглотила, — усмехнулась я.

— Мало того — следом заявила, что проглотила сразу две.

Элизабет отпустила рукав. Я засмеялась, но ушибленная скула сразу отозвалась болью, и пришлось придержать щёку ладонью.

— Не дави. Приложи холодное ненадолго, станет легче. У меня наверху есть чистая ткань.

Я опустила руку. Элизабет сложила мою куртку и положила на край прилавка, не убирая с неё ладонь.

— Куда же ты так неслась посреди ночи, Сильвия?

Я встретилась с ней взглядом: куртка оставалась лежать под её пальцами.

— Не спрашивай.

— В училище велели молчать?

— Пожалуйста, не допытывайся.

Элизабет несколько мгновений вглядывалась в моё лицо, а затем придвинула куртку через прилавок.

— Ладно. Сейчас расспрашивать не стану.

Она вернулась к ящику со свежими корнями: сухие откладывала в чистый лоток, а подозрительные оставляла на краю стола. Я надела куртку, но уходить наверх не спешила.

— Ты на праздник совсем не пойдёшь?

— После такого утра? Пойду наверх и лягу. Если дочери оставят мне что-нибудь на ужин, ещё и поем.

— Кому приспичит, те в будний день зайдут. Закрыла бы лавку пораньше.

— Завтра все по причалам да складам разойдутся. А сегодня с разгрузкой управились и разом вспомнили, что у них с зимы в боку колет. — Она вытащила из ящика узловатый корень, поморщилась и показала мне подгнивший край. — Вот эту связку мне за сухую сбыли. Половина в отходы уйдёт.

Я взяла корень: под сухой с виду кожурой большой палец почти до середины продавился в мягкую гниль.

— Влажным в пучок связали, — сказала я.

— Или промочили в дороге. Остальные надо развязать, пока не пошло дальше.

Я положила корень обратно. На пальце осталось бурое пятно — Элизабет подвинула мне полотенце, и я вытерла руку.

— Я сперва решила, ты ко мне по делу, — сказала она, не поднимая глаз от ящика.

— Вообще-то я к Агнис шла. Узнать про утренний разбор.

— И всё-таки переждала у окна, пока все покупатели разойдутся.

Я ничего не ответила. Элизабет не стала договаривать за меня.

За открытой дверью по брусчатке с грохотом прокатили пустую бочку: обод стучал на стыках камней, двое грузчиков ругались на повороте, потом стук стих.

На пороге звякнул колокольчик — в лавку вошла полная женщина с корзиной. Элизабет вытерла руки и шагнула к весам. Я уже потянулась к внутреннему карману за уведомлением, но сверху по лестнице сбежала Агнис.

— Так я и знала, что ты здесь! Слышу смех и думаю: мама одна так не смеётся.

Она схватила меня за правую кисть, увидела сбитую ладонь и сразу разжала пальцы:

— Ты же наверх шла?

— К тебе.

— Тогда пошли. Мама, я её забрала.

* * *

В маленькой спальне Агнис постель была завалена покупками: у ножки кровати в соломе поблёскивали новые алхимические склянки, а на подоконнике лежал раскрытый конспект. Сестра одним движением сгребла свёртки к стене, освобождая мне место на покрывале, и с ногами забралась рядом.

— Ну? — спросила я. — Сдала?

Она сжала губы, стараясь удержать серьёзный вид, но не выдержала и заулыбалась во всё лицо:

— Всё рассказала. Он ещё спросил, зачем остужать перед смешиванием. Я думала, он хочет, чтобы я весь порядок повторила, а ему только это нужно было. Я переспросила, он сказал: «Причину, Агнис, причину». Ну я и ответила.

— Свистел?

— Ещё как. Но на этот раз я смотрела в стол. Представляла, что в соседней комнате чайник вскипел.

Она рассмеялась и стала расстёгивать узкую пуговку на манжете.

— Он ведь нарочно назначает разборы аккурат перед началом праздника: под дверью ни души, в коридоре тишина, даже словом перемолвиться не с кем. Хорошо хоть Ольса дожидалась меня во дворе — едва я выскочила на крыльцо, она сразу всё по лицу прочитала. Мы оттуда прямиком на ярмарку побежали. Гляди, какую красоту я урвала!

Агнис вынула из корзинки тугой моток пряжи. Синий переходил в травянисто-зелёный и сгущался почти до черноты — на тонкой нити это было видно только вблизи. Сестра подняла моток к окну и повернула на свету.

— И на что её пустишь?

— Пока не решила. Сперва думала надвязать манжеты на выходном платье, да теперь жалко: за рабочим столом рукава вечно в пятнах.

Она приложила моток к шее:

— Может, шарф связать?

Я посмотрела, как зелёный отлив ложится рядом с её ярко-рыжими волосами. Если бы ещё глаза были зелёные, как у матери, то сочетание вышло бы интересное. Но у неё они янтарные, в отца.

— Не маловато будет на целый шарф?

— В самый раз ляжет, если узор узкий пустить. — Она вздохнула. — Я на эту пряжу почти все свои медяки спустила. Зато тебе носки присмотрела — вон там, под красным платком.

Я достала из-под платка шерстяной свёрток: внутри лежала пара толстых носков с плотно вывязанной пяткой.

— Агнис, ну зачем ты тратилась?

— Это Ольса у торговки выторговала, так что бери и не спорь. Мне они всё равно велики, а у тебя правый сапог с зимы свободный — вечно нога внутри гуляет.

Я провела ладонью по плотной вязке и убрала обновку в сумку. Агнис спрятала пряжу обратно в мешочек, а затем запустила руку под подушку и вытащила бумажный кулёк с орехами в меду.

— Между прочим, тебя я у ворот тоже высматривала, — сказала она.

— Я только под утро до подушки добралась. Думала перехватить пару колоколов — и проспала.

Сестра повертела шуршащий кулёк в ладонях.

— А я стояла у калитки и загадывала: вот сейчас досчитаю до тридцати — и ты выйдешь из-за угла. Ольса торопилась к причалам, а я всё держала её за рукав: погоди да погоди. Когда двор совсем опустел, мы пошли вниз одни. Я хотела подняться к тебе, но Ольса сказала, что раз ты спишь после дежурства, то и будить незачем.

— Лучше бы поднялась и растолкала.

— Ага, ждать, пока ты проснёшься и соберёшься? Мне ведь тоже хотелось успеть к открытию рядов.

Она сказала это без улыбки. Я посмотрела на раскрытый кулёк: у бумажного уголка янтарной горкой слиплись орехи в медовой глазури.

— Просто мне хотелось отпраздновать сдачу вместе с тобой, — призналась Агнис.

— Так давай отпразднуем сейчас. А вечером пойдём на площадь — Кайр с дядей ждут нас к седьмому колоколу у старого пакгауза. Хельга тоже придёт, и Торен велел непременно привести тебя.

Агнис сразу оживилась и придвинула кулёк к моему колену.

Я отломила от горки крупный орех — медовая корочка звонко треснула на зубах. Агнис потянулась за вторым, крошки рассыпались по покрывалу, и мы разом кинулись собирать их в ладони.

— А ведь у меня тоже есть чем похвастаться, — сказала я. — Мне рекомендацию дали.

Рука Агнис замерла над одеялом.

— Что?

Я вынула из внутреннего кармана сложенный лист и подала ей. Сестра пробежала глазами первую строчку, перескочила к подписи под круглой печатью и так резко вздохнула, что втянула ореховую крошку. Она закашлялась до слёз, замахала свободной рукой, и я похлопала её ладонью между лопаток — сперва с перепугу слишком сильно, потом полегче.

— Могла бы и подождать, пока я прожую! — выдохнула Агнис сквозь кашель и с размаху повисла у меня на шее.

Я обняла её. Бумага хрустнула у меня за плечом, и пришлось со смехом просить сестру не измять печать. Агнис отстранилась, разгладила уведомление на колене и перечитала до последнего слова.

— Когда принесли?

— Утром посыльный разбудил. Варден передал рекомендацию в комиссию, а я перед праздником уже и прошение отнесла.

— Маме хвасталась?

— Ещё не успела — ты сама меня от прилавка утащила.

Агнис с укором покачала головой:

— Да она же с самой зимы этой бумаги ждёт!

Я сложила лист по старым сгибам.

— Сбегаешь, скажешь ей?

— Сили, имей совесть, ты только что внизу у прилавка стояла.

— Там в последний миг покупательница с корзиной на пороге появилась.

Агнис повалилась поперёк постели, подперев щёку кулаком, и посмотрела на меня снизу вверх:

— Ничего, мама ждала с зимы, потерпит ещё немного. Я вчера весь вечер ей про тебя рассказывала, потом бегала в общежитие относить тебе мазь и снова отчитывалась дома, что встретила и передала в руки. А теперь мне ещё и с твоим уведомлением вниз нестись, пока ты тут на подушках прохлаждаешься?

— Ладно, твоя взяла. Сама покажу.

— То-то же.

Она подцепила пальцем оставшуюся на покрывале медовую крошку, а я спрятала уведомление во внутренний карман.

Агнис покосилась на мою скулу, но спрашивать не стала. Перекатилась на живот и стала доставать из соломы купленные склянки. Одну подняла против света — узкогорлую, зелёного стекла, почти без пузырьков.

— Эту пущу под травяное масло, а то старая из-под пробки подтекает. С покрытием для камня попробую десятого числа, как условились. Мама ещё затемно уйдёт за свежим корнем, так что приходи после пятого колокола.

— Приду.

Она посмотрела на меня поверх склянки. Я выдержала взгляд:

— Десятого числа, после пятого колокола.

— Я пока ярлыки на склянки подпишу, — сказала Агнис, придвигая к себе чернильницу и конспект. — Только ты сразу не убегай: помоги сообразить, каким узором шарф пустить.

На краю стола, в тени учебников, стояла знакомая жестянка из-под цветочного чая. Пока сестра распутывала пряжу, я сняла крышку. На дне лежала моя детская записка, протёртая на сгибе почти до дыр: «Не заходи, я злая». Внизу я нарисовала себя с клыками — мне тогда было двенадцать.

Агнис с улыбкой заглянула мне через плечо:

— Там под бумажкой ещё твоя пуговица лежит. Смотри не вырони.

Я нащупала под пожелтевшим листком маленькую металлическую пуговицу, переложила поверх записки и закрыла крышку. Сестра забрала жестянку и поставила обратно на верхнюю полку шкафа.

* * *

Когда мы спустились в лавку, у прилавка уже никого не было. Элизабет развязала оставшиеся связки корней и раскладывала их для просушки на деревянной решётке.

— Мам, мне сегодня рекомендацию передали, — сказала я, достав из кармана уведомление. — В весеннюю комиссию.

Элизабет отложила корень, взяла лист и прочла его до самой печати. Агнис за моей спиной выставляла на полку склянки — медленно, чтобы не звякали.

Мать протянула мне лист обратно, и на миг показалось, что больше она ничего не скажет.

— Я очень рада за тебя, Сильвия.

Элизабет подняла на меня глаза и улыбнулась. Я хотела сказать, что комиссия ещё ничего не решила, но не стала.

— Спасибо.

Агнис у полки так громко поставила ящик, что весы покачнулись. Элизабет повернулась к ней.

— Не бросай.

— Но он пустой!

Я развязала мешочек с кофе.

— У Торена купила. Отсыпать тебе?

Элизабет разломила пальцами крупное тёмное зерно и одобрительно кивнула:

— Давно такого не привозили. Отсыпь, сейчас банку найду.

Она достала с нижней полки жестяную банку с притёртой крышкой, вытряхнула из неё чаинки, и я насыпала зёрен до половины. Агнис уже звала меня с порога: ей хотелось по дороге посмотреть на парусники на рейде.

— Мам, — обернулась я у двери. — Те корни на прилавке всё-таки выкинь. Там ещё один мягкий.

— Видела. Иди уже, она тебя сейчас силой утащит.

Мы вышли на Ткацкую улицу. С каменного поворота открывался вид на залив и белую верхушку паруса над черепичными крышами, и Агнис побежала вперёд.

* * *

У каменного спуска к гавани мы разделились: Агнис побежала на соседнюю улицу за Ольсой, а я свернула в общежитие оставить кофе и рыбу. Встретиться условились к седьмому колоколу у старого пакгауза.

Посреди Малой Гончарной пришлось остановиться: прямо напротив низкой пивной с синими ставнями опрокинули тачку с углём. Чёрные куски раскатились по мостовой, оставив для прохожих узкую тропку вдоль самой стены. Двое рабочих с лопатами сгребали уголь обратно, а люди теснились у водостока, дожидаясь, пока освободят дорогу.

Прижав сумку к боку, я встала в тени под открытой ставней пивной.

— …да не из портовых гуляк она, — донёсся из полутёмного зала хриплый мужской голос. — Одета просто, будто после смены из здешних трактиров или лавок забрела. Невысокая, тонкая, молодая совсем. В тёмном платке до самых бровей.

Я не отрывала глаз от лопаты, скребущей по камню.

— У меня в зале из баб только две подавальщицы и держатся, — нехотя отозвался из-за стойки хозяин пивной. — Обеим давно за тридцать. С полудня сегодня про эту девчонку допытываются.

— Кто допытывался?

— Да ваши же портовые, должно быть. Имени не назвали, а приметы слово в слово те же перебирали. Чего она у вас натворила-то?

За окном глухо стукнула о стойку кружка.

— У Вельта ночью свёрток с бумагами увели. А перед тем в «Ржавом якоре» эта самая девка в платке у окна сидела — Хенрик божится, что в глаза её прежде не видывал.

— Ну так у Хенрика в трактире своих постояльцев и трясите, я-то тут при чём?

— Там уже без тебя разбираются, — отрезал первый голос. — Ты лучше смекни: не приносил ли кто с утра казённые листы с печатями? Продать из-под полы, показать или выспросить, чья рука оттиск ставила. Накажи своим бабам, пусть вспомнят. Всплывёт хоть слово — сразу передай Хенрику, он знает, где нас сыскать.

Лопата с визгом чиркнула по булыжнику. Мужчина впереди меня сердито потребовал убрать черенок с прохода, и очередь двинулась вдоль стены. Я шагнула следом, крепче прижимая сумку к локтю.

— А мне-то с того какой прок? — буркнул хозяин пивной.

Ответа я не расслышала. Опустив голову, я прошла мимо двери за спиной какой-то женщины.

За углом я остановилась у лотка с лентами и потянула за край алой тесьмы, будто выбираю. Торговец назвал цену, и мне пришлось переспросить.

Значит, люди Вельта обходят пивные и лавки вокруг порта. Пакет лежал под замком у Вардена. Но ночью я разворачивала листы у окна в комнате Вельта — мог ли кто-нибудь видеть меня из дома напротив?

Я положила ленту обратно на лоток и отошла.

В сотне шагов ниже по улице виднелась вывеска «Серебряной ложки». У крыльца стояли люди, дверь то и дело хлопала. Если люди Вельта идут по Малой Гончарной от двери к двери, к Хельге они тоже заглянут.

Идти туда через полный зал я не стала: если за мной кто-то шёл, я привела бы его прямо к Хельге. Вечером она всё равно придёт к пакгаузу. Я повернула вверх по переулку и сделала крюк вокруг квартала, дважды проверив улицу за спиной: позади шла только пожилая женщина с узлом, да и та вскоре свернула в калитку.

В общежитии я спрятала мешочек с кофе в шкаф и отломила кусочек рыбы для Морока. Кот проглотил угощение и задрал морду, но я показала ему пустые ладони:

— Вечером ещё дам.

Морок уселся ждать у шкафа.

Вчерашний набросок «Якоря» лежал на столе под учебной картой. До седьмого колокола ещё оставалось время. Я села и записала весь разговор из-под ставни: приметы, расспросы про листы с печатями, уговор передавать вести через Хенрика.

Я убрала лист под карту и пошла к пакгаузу. С Хельгой надо было поговорить сразу, как только сядем.

* * *

На каменных ступенях для нас удержали место у самых перил: Кайр сидел с краю со свёрнутой курткой на коленях, а со второй ступеньки мне уже махала рукой Агнис:

— А я думала, ты снова заснула! Ольсу мать с младшими оставила, так что я прямиком сюда прибежала!

Я села рядом. Сестра подхватила меня под локоть и крикнула вниз Торену, чтобы брал у жаровни добавки: Сили пришла.

Хельга устроилась выше всех, распустив шнуровку на одном сапоге. У её колена стояла кружка, а на фартуке лежала миска с хлебными крошками. За праздничный день она устала так, что сперва только кивнула мне и откинулась спиной на кованые перила.

— Уже закрылась? — спросила я, поднимаясь ближе.

— Ага. Кто опоздал, тот с зимним запасом до завтра доживёт, — выдохнула Хельга. — Я за сегодня полгорода накормила.

Она вытянула ногу и пошевелила пальцами в расшнурованном сапоге. Я хотела спросить, спокойно ли прошёл день в кофейне, но снизу протиснулся Торен с ворохом жареной рыбы на шпажках. Раздав рыбу, он полез обратно в толпу за кружками.

Внизу музыканты настраивали инструменты. Большой барабан поставили на днище перевёрнутой лодки, рядом струнник проверял одну и ту же струну, а дудочник раза три пытался подхватить мотив, сбивался на первой ноте и сердито начинал сначала.

— Прямо как утром, — шепнула мне на ухо Агнис. — Только у Хольцера свист ровнее.

Она прыснула в кулак, и я не удержалась от улыбки. Кайр наклонился узнать, о чём мы шепчемся, и Агнис в лицах расписала ему утренний разбор, перед каждым вопросом со свистом втягивая воздух сквозь зубы. Кончилось тем, что свистела уже она одна, а мы с Кайром по очереди произносили строгим голосом: «Причину, Агнис, причину!»

Тут вернулся Торен с полными кружками в обеих руках.

— За девчонок, — объявил он. — Обе всё сдали! И чтобы больше сегодня никто ничего у меня не проверял.

Он посмотрел на Хельгу.

— Что, и я не могу спросить, сколько ты сахара привёз? — отозвалась она.

— Завтра разберёмся. Приходи хоть с рассветом, вместе мешки пересчитаем.

— Утром я до полудня отсыпаться буду.

— Значит, не так уж нужен.

Хельга забрала у него кружку и ткнула пальцем в плечо:

— Не продай мой, пока я сплю.

Торен приложил руку к груди. Мы с Агнис сдвинули оловянные кружки. С горячей рыбы капал жир, я подалась вперёд, чтобы не посадить пятно на рубашку, и Кайр протянул мне горбушку — подставить снизу.

Потом Торен стал рассказывать, как в прошлом плавании к ним на палубу пробрался живой козёл. Рассказ то и дело петлял: моряк начинал с берегового хозяина, перескакивал на проклятия боцмана, возвращался к хозяину, а Хельга со ступеньки выше требовала сказать прямо — пустили козла в котёл или нет. Торен отмахивался, уверяя, что до этого ещё плыть да плыть.

— Он и Ольду так рассказывал, — заметила Хельга. — Пока до середины дойдёт, уже ночь, пора закрывать. А Ольд: «Пусть дорасскажет. Я потом сам закрою».

— Вот он как раз толк в хорошей истории знал.

— Ему просто спать идти было лень. Так чем с козлом-то кончилось?

Выяснилось, что козла сгрузили обратно на берег вместе с половиной корабельной бельевой верёвки, которую он успел сжевать по дороге. Когда Торен показал, как боцман тянул конец верёвки из козлиной пасти, Агнис от смеха выронила хлеб, а пока мы подбирали корку, музыканты у лодки грянули в один лад.

Не успела отзвучать первая мелодия, как у лодки закружились пары. Агнис вскочила, но Торен перехватил её за руку и усадил обратно на ступеньку. Из кармана у него торчал конец смолёной бечёвки.

— Постой, дай-ка дядька фокус покажет. Развяжешь мой узел — танцуй сколько влезет. Сейчас увидите, чему авалийцы учат.

— Опять твои фокусы, напился уже, что ли? Ты и в прошлом году всех этим измучил! — крикнула Хельга.

Торен будто не услышал. Он ловко обмотал Агнис запястье и затянул петлю.

— Ну, давай.

Агнис дёргала концы и так и этак, потом полезла разгрызать узел зубами.

— Это она у меня переняла, — сказала я.

Кайр, смеясь, наклонился к её руке, потянул за ходовой конец, и петля сама расползлась.

— Дядя, ты же тут перекрутил, когда вязал. Видишь? Так любой развяжет.

Торен выслушал его с самым серьёзным видом, потом хлопнул по плечу:

— Ишь, разоблачитель нашёлся! Ладно, раз ты такой знаток, иди танцевать в круг, а я тут с кружкой посижу да полюбуюсь на умелых танцоров.

Кайр посмотрел на меня.

— Ненадолго, — сказала я. — Лодыжка ещё ноет.

— Можно и не ходить.

Но я уже поставила кружку к балясинам и поднялась. Мы выбрались из-за перил и спустились к краю хоровода. Внизу было тесно, от жаровен тянуло дымом, и за топотом сапог дудку с барабаном было слышно хуже, чем сверху. Кайр повернулся ко мне, и я взялась за его предплечье, чтобы не тереть содранную ладонь.

Начало мелодии мы оба пропустили — постояли у края, пока ближняя пара не ушла вперёд, и двинулись следом.

Кайр танцевал неплохо, только всё время смотрел себе под ноги. Я попросила его хоть изредка смотреть на меня — он поднял голову, сразу шагнул невпопад и засмеялся. Я потянула его обратно в такт, и дальше мы кружились медленно, почти на месте, зато никого не задевали.

Со ступеней нам во всю глотку что-то кричал Торен. Слов за шумом было не разобрать, но Кайр, видно, и так знал дядины присказки: он показал ему кулак за моей спиной.

От смеха заныла скула, на каждом повороте отдавало в щиколотку, но это можно было потерпеть. Музыканты заиграли быстрее. Мы отступили к краю круга, пропуская разгорячённые пары. Кайр выставил локоть, заслонив моё больное плечо от налетевшего сбоку матроса, и я заметила у него на праздничной рубахе масляное пятно от рыбы.

Когда мелодия закончилась, ждать следующей мы не стали и поднялись на ступени. Торен с торжественным видом придвинул нам кружки. Кайр не выдержал первым:

— Ну что?

— Очень хорошо. Только под ноги вы смотрели чаще, чем на музыкантов.

Агнис, сидевшая ступенькой ниже, уткнулась лбом мне в здоровое плечо — я чувствовала, как она трясётся, сдерживая смех.

* * *

Пока мы были внизу, над гаванью сгустились сумерки. Над брусчаткой плавал чад от жаровен, а на судах вдоль причалов один за другим зажигались кормовые фонари.

Агнис уже что-то углядела и утянула Торена вниз, поближе к лодке с музыкантами. Едва они скрылись за чужими спинами, Хельга потянулась к расшнурованному сапогу, собираясь уходить.

— Хельга, погоди, — сказала я, пересаживаясь к ней ближе. — У тебя сегодня не спрашивали про девушку? Невысокую, тонкую, в тёмном платке.

Кайр перестал сворачивать свою куртку и поднял голову.

— Заходили, — глухо ответила Хельга, не выпуская шнурки. — После полудня явились двое незнакомых. Сперва выспрашивали, не держу ли я в зале такую девчонку, а потом стали вынюхивать, кто вообще в нашем квартале молодых на подмогу берёт.

— И что ты им сказала?

— Отрезала, что с осени лишних рук не держу и никого со стороны не звала. А теперь отвечай прямо, Сильвия: это ведь по твою душу они ходят?

— По мою.

Хельга помолчала, затем сердитым движением сгребла рыбьи кости и сунула под пустую миску.

— Они ещё придут?

— Не знаю. Я слышала их у пивной на Малой Гончарной — они обходят все заведения вокруг порта. Потому я днём к тебе в «Ложку» и не пошла: не хотела привести их за собой.

— А здесь чего до темноты ждала? — спросила Хельга. — Мы ведь сколько уже бок о бок сидим!

— Хотела тебе сказать, когда лишних ушей не будет.

Хельга посмотрела на пустые шпажки у моих сапог. Мы уже успели поесть и потанцевать. Я сама слышала, как это звучит, но другого ответа у меня не было.

— Они у стойки про какую-то пропажу толковали, — понизив голос, сказала она. — Что ты у них забрала?

Кайр повернулся ко мне. Я посмотрела на каменные ступени:

— Меньше знаешь про эту пропажу, Хельга, — проще будет отвечать, если снова сунутся.

— Да что ж такое. Опять не можешь ничего сказать.

Она попыталась встать, но каблук зацепился за незатянутое голенище, и сапог сполз с пятки. Чертыхнувшись, Хельга села обратно и с силой рванула кожаные шнурки.

— Мне за «Ложку» бояться надо? Ты хоть это сказать можешь?

— Я не думала, что они пойдут по лавкам.

— А кто думать должен был?! Пока старший со мной у стойки разговаривал, его напарник без спросу прямо на кухню шагнул. Рона у котла перепугалась, спросила, чего ему надо, а тот ухмыльнулся — мол, дверью ошибся. Она у меня вторую неделю одна с рассвета зал открывает, а я в пекарне у печи вожусь — нам оттуда и выскочить некуда!

Кайр подался вперёд, оперевшись локтями о колени:

— Как выглядели эти двое?

Хельга описала обоих. Кайр спокойно уточнял: какого роста тот, в длинном плаще, не было ли шрамов или колец, у какого окна стоял старший. Я запоминала каждое слово и злилась на себя, что не зашла к ней днём.

— Завтра с утра я всё передам в училище, — сказала я. — А хочешь, приду к «Ложке» раньше Роны?

— И тебя они прямо у моего порога найдут. Ты головой-то подумай, Сильвия!

Сидевший ниже Кайр набрал воздуха, собираясь вступиться за меня, но Хельга уже махнула рукой и отвернулась к площади. Там, в свете жаровен у самой лодки, Торен показывал Агнис второй морской узел. Сестра заметила нас над перилами и радостно помахала мне концом бечёвки.

— Завтра с утра иди к тому, кто тебя послал, — сказала Хельга. — От городской стражи толку мало, пока бумаги разведут. Мне от училища нужен человек с властью, которого можно позвать в любой час. С именем, чтоб пришёл сам.