Светодиодные спирали

– Пиздец…

Там, между столом и стеной, лежало тело. Серый костюм, пепельные волосы. Вот только глаза стали странными. Зрачки расплылись и деформировались, подобно чернильным пятнам в воде. Из уха текла кровь. Но не только кровь. Еще какая-то серая жидкость, которая вытекала из одного с кровью сосуда, но не смешивалась с ней.

– 9, 8, 7… – тот, что стоял у единственной работающей панели, качал головой из стороны в сторону, затем кивнул в сторону полицейского. – Слышь, Донат, этот тоже сероглазый, драйвера распаковывает. У меня все – можно валить. – Ленты в его руках внезапно отпали от потолка и втянулись в пальцы.

– От меня не убежишь, – выражение лица полицейского стало совершенно безумным. Глаза искрились в болезненном экстазе, лицо перечеркнула ухмылка. Здоровой рукой он опирался на стол и медленно поднимался.

Тот, кого назвали Донатом, просунул руку под жилетку и достал пистолет, навел на полицейского.

– Пойдем, тебе этого не нужно видеть, – она взяла Артема под руку и повела к выходу.

– Алиса, это же ты? – он остановился.

Обернулась, подняла визор. Ее глаза…

– Прости, план был совсем другим…

– 3, 2, 1…

Выстрел.

Краткий щелчок, сливающийся с мерзким чавкающим звуком.

Осколок черепа полицейского, пролетающий сквозь Алису, не встречая препятствия.

Артема объял ужас от осознания происходящего. Они убили человека. И она не была настоящей – все это время её видеть мог только он. Более того, её проекция аппаратно располагалась в его мозгу, она не использовала компьютеры и проекционные экраны, она была запрограммированной галлюцинацией, использующей его нейроны без его ведома. Все это время она была внутри его головы. Все это время она не проявляла себя. Ждала.

– Артем, послушай, – её голос звучал нежно и в то же время торопливо, – мы поговорим в безопасном месте. Хорошо? А сейчас… Оставаться с двумя трупами в комнате и куском шпионского кода в голове… Пойдем. Мотоцикл довезет тебя куда надо. Не стой. Резервные системы уже запустились, сканирование изменений они начнут через пару минут.

На деревянных, негнущихся ногах он побрел к выходу.

Байкеров нигде не было видно. За прозрачными окнами участка стоял одинокий «Харли». Плавная пульсация габаритов бирюзового цвета сообщала о готовности отправиться в путь на автопилоте.

Глава 4. Мученик

Евгений задержал дыхание и наклонился к стеклу, чтобы в мерцании свечей уловить мельчайшие пылинки. Протер стекло еще раз и, спустившись с клироса, удовлетворенно осмотрел результаты своего труда. Иконостас представлял собой цельный проекционный экран с единственным проемом – царскими вратами – так же являвшимися экранами. По словам отца Кирилла, в том, чтобы иконостас был одним-единственным экраном, крылся глубокий символизм. Верующие, смотря за амвон, видели три экрана – сам иконостас и две створки царских врат. Троица. Сейчас, когда время службы еще не настало, створки были матовыми и непрозрачными, а образа на иконостасе отображались схематично, казались погруженными в туман.

Евгений знал, что никакого изображения в этом идеальном полотне хрусталя нет, а то, что он может видеть, – лишь иллюзия: фотоны отраженного света, направляемые в его сетчатку микромашинами, создавали образа в его голове. И в то же время осознание, что здесь и сейчас он единственный, кто может видеть эти образа, наполняло все происходящее новым, не до конца понятым смыслом.

Совсем скоро начнется служба, в зал зайдут аватары прихожан, и смысл изменится. Евгений будет не единственным, кто может все это видеть. Литургия разольется по храму. Все пришедшие придут за спасением, и в их спасении, и в их молитве будет его маленький вклад.

В его обязанности входит поддержание чистоты в храме. Во всем, кроме алтаря. Ему нужно очень многое для себя открыть и понять прежде, чем он будет готов принять постриг, прежде чем он сможет прикоснуться к святыням. И самое сложное в том, что ему еще предстоит принять тот образ мыслей, что надлежит иметь священнику. Отказаться от критицизма, довериться своей вере, погрузиться в нее всем, что он есть. Сейчас же его вера была слаба: он обрел Спасителя, но тут и там сомнения брали верх.

Приход святого Кондратия Месукевийского Экуменистической Церкви – простое, аскетичное строение из бетона. Казалось, она была создана из бетонных параллелепипедов, встроенных в опору развязки съезда с орбитального шоссе. Исполинские башни опор возвышались на много километров. Промышленность давно была расположена на орбите, и грешно было не использовать освободившееся пространство. Тут были и жилые кварталы, сервера дата-центров многих ИИ, тут же была встроена церковь. Простая модульная конструкция храма мало чем отличалась от других помещений башни. Украшений, дополнительных окон было мало, так как устанавливалось за дополнительную плату, а приход в пулковских трущобах всегда был беден.

Отец Кирилл приютил Евгения, дал ему кров, дал ему пищу и дал ему смысл жизни.

Во внутреннем убранстве так же все было очень сдержанно. Стены отделаны многоцветными проекционными панелями из матового стекла. По слухам, были куплены бывшие в употреблении стены полицейского участка и использованы вторично. На них застыли проекции убранства собора Святой Софии Великого Новгорода. Подписка на них обходилась храму недорого, а статус религиозной организации надежно защищал от встроенной рекламы.

В храме не было наномашин. Управлять и настраивать изображения на экранах необходимо было вручную, используя архаичные планшеты с сенсорными клавишами. «Проще – только сразу рисовать на досках», – думал Евгений. – «Простота – одна из сторон смирения», – из глубин памяти донеслись слова отца Кирилла. Евгений улыбнулся им.

«Нанороботов все равно заносит, просто даже и сквозняком». – «Да, но убирая пыль, а они лишь пыль в этом месте, нам всем выдается минутка, чтобы еще раз обратиться к Господу».

И это было правдой. Евгений находил какое-то особое тихое упоение в том, чтобы поддерживать храм в чистоте. Он подметал и мыл пол, наводил чистоту на хрустальных стенах, вручную настраивал яркость и мерцание кадил – что было весьма непросто.

Настройка отображений долго вызывала в нем внутренний протест. Зачем все эти настройки, все эти математические характеристики пламени, да еще и для каждой свечи в отдельности. Но потом он понял. Всякий раз, когда он занимался настройкой, он полностью концентрировался на одной конкретной свече, улавливал ее пламя среди десятков других, двигая настройки так, что она выглядела максимально естественно, и в конечном счете он прислушивался к самому себе. Оставался один на один с собой, и тогда наступало время для покаяния. Ибо печаль ради Бога производит неизменное покаяние ко спасению.

Храм вовсе не был лишен связи с внешним миром. Он имел все привычные каналы телекоммуникации. Его аппаратура позволяла подключаться аватарам прихожан, посещать службы и обращаться за требами в любой момент, хоть и не присутствуя физически, получая неотличимые от реальных воспоминания об этом.

Отец Кирилл аватара не имел. Очень долго Евгений считал, что он вообще не подключен к сети и пользуется только органами чувств.

Как-то раз Евгений убирался в причтовом доме – небольшой квартире там же, внутри башни, – и в подвале нашел контейнер с порошком желтого цвета. Значок на контейнере «Е102» ничего ему не говорил, и, решив, что это средство для мытья полов, он кинул его в воду. Полы мыться лучше не стали, однако спустя время кожа на руках стала меняться, становиться прозрачной, похожей на тело медузы. С ужасом он наблюдал биение сосудов, ставших видимыми сквозь кожу своих рук. Прижав руки к груди, закутав их тряпками, чтобы не видеть, бледный от ужаса, он побежал к отцу Кириллу за помощью. А тот вздохнул и снял кипу. На мгновение Евгений забыл о своих кистях и так и смотрел на священника, открыв рот. Под кипой кожа была такой же прозрачной, а часть черепа, повторяя края кипы, была заменена на прозрачный протез. За ним мерцали сенсоры, ретрансляторы, датчики лазерной связи. Тогда-то отец Кирилл и поведал ему, что все священники Экуменистической церкви, отказавшись от наноботов в своих телах, оставались включенными в общую сеть. Проекционные экраны храмов, создавая иллюзии для прихожан, вполне легко справлялись с созданием направленных лучей. Связь поддерживалась лазерными лучами в инфракрасном диапазоне. Конечно, скорость передачи данных таким древним способом была невелика, но вполне позволяла поддерживать общение, обмениваться мыслями, видео и иногда чувствами. Сплачивала священников в единое. В контейнере был тартразин.

Сейчас, когда опыты на животных ушли в прошлое, когда все можно было смоделировать при помощи сетей, именно церковь стала основным его потребителем. Он позволял делать ткани прозрачными и тем самым повышать качество сигнала лазерной связи. Вживление клеток, способных накапливать тартразин, и замена межтеменной чешуи затылочной кости с частями теменных костей на прозрачный купол, вживление евхаристических имплантов давно стало частью священства. Согласие на них стало условием окормления паствы. Во время литургии, во время священных таинств сенсоры были прикрыты кипой, и священник мог посвятить всего себя служению. Но, удалившись в келью, он оставался в курсе внутренних дел церкви.

Эффект тартразина постепенно исчез, и кожа, оставшись неповрежденной, вновь стала непрозрачной. Тогда они долго спорили. Евгений ощущал так и не осознанную им тогда двоякость использования лазерной связи в церкви.

– Как же так? – вопрошал он. – Вы учили меня, что наноботы в теле, вечный онлайн – есть грех, что они противоречат замыслу Его, а сами под кипой носите лазерные ретрансляторы!

– Нет, сын мой, – отвечал ему отец Кирилл. – Не сама связь, не сама передача данных является грехом. Ведь люди всегда этим занимались – через рот, словами, а если их мало, то взглядом, жестом, поступком, и в конце концов, общение – есть дар Божий. Но только наноботы позволяют менять самую суть человека. Сейчас, когда не найти простого мирянина, да что там мирянина – половина епископов до священства хоть раз подвергались нейромодуляции, чтобы сохранить себя, мы вынуждены отказаться.

Евгений задумался: смутные воспоминания о прошлой жизни все еще преследовали его.

– Ты подвергся модуляции, так кто ты теперь? Какой ты есть настоящий? Тот, что был или тот, кем ты стал? Ведь это разные люди, Евгений. Чья душа была ниспослана с небес? – отец Кирилл тогда осекся и замолчал. Евгений молчал в ответ, не в силах высказать свой вопрос. – Прости, Евгений, – церковь учит, что чудо может быть ниспослано только Богом, иное же от Лукавого. Ты изменился: не усердной молитвой, не обретение веры изменило тебя, а последствия теракта…

– Так у меня, по-вашему, нет души?! – Евгений говорил медленно. Он так и не выбрал для себя ответ на этот вопрос.

Отец Кирилл молчал, смотря ему в глаза, и со вздохом произнес: – Неисповедимы пути господни. Ты нашел в себе силы встать на путь истинный. Я верю в это. А без живой души это невозможно.

Евгений молчал, глядя прямо перед собой, его разрывало на части от чувства вины и стыда.

– Многими скорбями надлежит нам войти в Царствие Божие.

– Но Вы тоже изменили себя! «Славлю тебя, потому что я дивно устроен». И Вы, святой отец, знаете, откуда эти слова. Бог создал нас по своему образу и подобию, кто мы такие, чтобы менять себя?

– Менялись ли люди прошлого от того, что пользовались телефоном? И что такого, что теперь мы носим телефон в голове? Нет. Меняются ли люди после нейромодуляции?.. Потому-то наноботы и запрещены.

Евгений развернулся и пошел к выходу. Отказался от пищи на сутки, принимая только воду, и посвятил весь следующий день молитве.

Много позже к Евгению пришло смирение и с этим. Действительно, лазерная связь вполне позволяла поддерживать информационный поток, который признали бы сносным где-нибудь в конце двадцать первого века. Однако она не позволяла передачу психических феноменов. Слова, мысли, но не чувства. Или чувства, но только они – без какой-либо осознанности. Многие соблазны становились просто невозможными. Нельзя принять интеллектуальный наркотик, невозможно подключиться к нейросетевому порно, транслирующему в мозг не просто физические ощущения, а саму страсть и похоть, да такими, какие не могли себе представить люди без сетей. Сложно представить, но отсутствие наноботов помогало поддерживать целибат. Ведь большинство браков были виртуальными: супруги могли не делить ложе друг с другом, их боты вполне могли создать иллюзию для них, передать чувства и страсть лучше, чем они были бы, будь они реальными.

Все равно рождение детей давно стало вопросом медицинских технологий. ИИ Минздрава возьмет на себя редактирование генома будущего ребенка, тщательно отредактирует гены, заранее избавит от рисков. Далее выбор за родителями: вынашивать самим или воспользоваться одним из инкубаторов ИИ им. Земмельвейса. Большинство, если и решались завести детей, то предпочитали инкубатор. Это безопасно, надежно и позволяло не упустить ничего из привычной жизни, получив заведомо здорового ребенка. Церковь закрывала на это глаза. В конце концов, отказываться от будущих прихожан никому не хотелось. Вопрос о том, считать ли использование инкубационных технологий непорочным зачатием, оставался открытым. Как и вопрос о том, считать ли создание пико-машинами зигот будущих людей без использования атомов из тел их родителей актом творения или нет.

Евгений стоял у окна и смотрел на Небеса.

Человечество, по его представлению, извратило их. В этом его представление совпадало с мнением церкви. Больше не было смерти. Не было больше ада и рая. Купол из стали, бетона и проекционных экранов заслонил небо над городом. Там жили мертвые. Столкнувшись с кризисом перенаселения, человечество решило, что смерть все же нужна, что биологическое бессмертие – путь в никуда, но умирать никому не хотелось. Тогда был найден выход.

Там, на многокилометровой высоте, выше парящих кварталов, выше орбитального шоссе, в рукотворном кольце Земли, где была сконцентрирована вся промышленность планеты, были построены сервера Небес. Цифровые копии людей жили там. То, что каждый представлял из себя в реальной жизни, то, что захотел, чтобы было в нем после неё, воссоздавалось в виде компьютерной симуляции. Кто-то называл их «душами», а иные презрительно наименовали «анимированными куклами». Они обладали всеми воспоминаниями, которые умерший хотел сохранить, они могли переживать чувства, которые человек при жизни хотел ощущать. Они грезили, пребывая в полусне-полубодрствовании и в вечном умиротворении, пока кто-то из живых не удосуживался нарушить их покой. И тогда они могли беседовать как их покойные прототипы.

Состоятельные люди могли позволить себе копию настоящего тела и запись своего образа с Небес, обретая тем самым бессмертие. Первые поколения воскрешенных таким образом людей оставались застывшими в одном из конкретных периодов своей жизни, не могли иметь стремлений, которых не было при жизни его прототипа, не могли устанавливать новые связи и привязанности. Сложные механические куклы. Последние поколения – новейшие образцы были неотличимы от своих покойных оригиналов и обладали всеми правами настоящих людей.

Ни одна из религий не смогла принять этого. Нечестивое воскресение.

Смертей стало несколько: промежуточная и истинная. Только истинная смерть, по мнению церкви, гарантировала Страшный суд и шанс попасть в рай.

Тела священников, лишенные наноботов, не оставляли информационного следа в Небесах. Священник умирал один раз и навсегда.

Нейросети, обслуживающие Небеса, потребляли от десяти до двадцати пяти процентов всей мировой энергетики. Они были злом, порождением антихриста, созданным, чтобы окончательно отвратить человечество от спасения. И именно поэтому Евгений не смог принять использование ИИ церковью.

Со служением отец Кирилл справлялся в одиночку. Чего нельзя было сказать о приходе в целом. Одному человеку было не под силу заниматься и тем, и другим, следить за счетами, за обслуживанием помещений, за маркетинговыми стратегиями и всем прочим. Практически всем этим занимался ИИ Церкви. Новость о его использовании святыми отцами шокировала Евгения. Он искал оправдание в том, что это лишь очень удобный инструмент, а священнослужители остаются людьми даже больше, чем их прихожане.