Полтавская битва 1709 - Том 2

Я полез за пазуху, вытащил последний нетронутый бумажный патрон и высоко поднял его над головой на раскрытой ладони, чтобы каждый боец воочию видел наш оставшийся запас:

— Два патрона. Один в стволе, один в руке. И больше до самого лагерного обоза у нас не будет ни единого зерна. Помните об этом на каждом шагу.

Нового пленного я категорически запретил вести в одной связке с Юханом.

Они встретились взглядами тотчас, едва мы заволокли второго солдата на сухую тропу. Что промелькнуло между ними за эту секунду — обида, стыд ли за бегство товарищей, — разобрать впотьмах было мудрено. Я заметил лишь, как Юхан угрюмо отвернулся к воде, а второй торопливо забормотал что-то гортанное, но первый не удостоил соратника даже кивком.

— Никита, дознайся его имени.

— Нильс, — глухо отозвался пленный сам, не дожидаясь неуклюжего перевода, и покорно протянул вперед связанные запястья.

— Добро, Нильс. Пойдешь по левую руку от кузова, у самой воды, под присмотром Митрохи. Юхан пойдет справа, вдоль береговых ив, под надзором Федьки. Повозка пойдет аккурат между ними. Разговаривать через повозку не сметь: грохот лопнувшей ступицы все одно любые речи заглушит.

— Так они через борта перекликаться зачнут, капрал, — засомневался Митроха.

— Пусть перекликаются, коли охота есть. Мне важно не языки им связать, а развести в стороны, чтобы они не шагали плечом к плечу и не сговаривались на побег.

Отряд вновь двинулся вперед по каменистому дну. Старое русло ручья здесь мало-помалу расширялось, густые вековые ивы отступали от воды, уступая место пологому галечнику.

Швед Нильс шагал на диво смирно, однако на каждом шагу беспокойно косился через плечо на повозку. Поначалу я заподозрил, что он высматривает слабину в постромках лошади, но вскоре уразумел: взгляд пленного был неотрывно прикован к девятилетней Груне, испуганно сидевшей в передке кузова меж холщовых мешков.

Отмахав добрую полуверсту, Нильс вдруг замер как вкопанный и горячо заговорил.

Он обращался прямо к Митрохе, настойчиво кивая головой вперед по ходу русла. Речь его лилась сбивчиво, торопливо, и в конце каждой фразы он с нажимом повторял одно и то же чужое слово.

— О чем он талдычит? — подошел я ближе.

Никита внимательно вслушался в чужие звуки:

— Вот это слово мне ведомо, капрал. «Монга» — по-ихнему «много» значит.

— Много чего? Людей? Обозов?

Никита ткнул пальцем в темнеющую дорогу впереди, хлопнул себя по груди и широко растопырил обе пятерни. Нильс яростно закивал, вновь выкрикнув гортанное «монга».

— Никита, скажи мне начистоту: он точно про солдат толкует или просто пугает нас неведомой силой?

— Слово одно: «много», — развел руками старый солдат. — А уж людей там тьма или верст до лагеря — за то поручиться не могу.

Тогда я применил ту же солдатскую сметку, что выручила нас в мельничном сарае.

Я не стал допытываться у чужака пустых чисел на слух. Присел на корточки, ладонью смахнул речную пыль с широкого плоского валуна, вложил в связанные пальцы Нильса острую сосновую щепку и выразительно указал на камень: черти!

Швед понял без лишних слов.

Сперва он прочертил по камню прямую длинную полосу — большую дорогу. Затем поперек нее нанес вторую черту, покороче. А на самом углу пересечения старательно вывел кривой четырехугольник и перечеркнул его крест-накрест.

— Это что за клеть? — насупился Митроха.

Нильс поднял связанные руки к лицу и мелко зашевелил растопыренными пальцами над рисунком, изображая клубящийся кверху дым. А затем плавно отвел ладонь вниз и в сторону, давая понять: пламя давно отгуляло и пепелище остыло.

— Горелое жилье, — определил Белов. — Сгоревший дом у развилки.

— Хутор! — неожиданно подала голос Авдотья от лошадиного повода. — Тут как раз хутор спаленный стоит, у самого выезда на тракт, возле старого вяза. Его еще на прошлой неделе фуражиры спалили.

Я придирчиво вгляделся в перечеркнутый четырехугольник:

— Никита, спроси его не про число людей, а про время. Когда именно он их там приметил?

Белов указал рукой на ночное небо, провел широкую дугу от точки заката к тому месту, где мы стояли, и вопросительно замер над камнем.

Нильс задумался, осторожно перехватил руку солдата и решительно отвел ее назад — к самому закатному краю, еще до наступления вечерних сумерек.

— Засветло, — перевел Никита. — Еще при ясном солнце он их там видел.

— Вот эту весть я принимаю к расчету, — рассудил я. — Днем у пепелища стояли люди. Но сколько их там было и чьи это полки — пленный знать не может, поелику с самого заката сидел в плавнике у брода и караулил нашу повозку.

Каменистое русло старого рукава внезапно оборвалось у древнего водосброса.

В старину здесь удерживали уровень воды для мельничного колеса: поперек ложбины высилась массивная плотина из тесаных гранитных плит. Излишек воды с ровным гулом переливался через край в широкий каменный лоток и уходил под насыпь большака. Со временем плотину наполовину разобрали окрестные мужики, и от переезда уцелели лишь две массивные плиты, лежавшие вплотную друг к другу с узким зазором в ладонь. По этим двум скользким каменным полосам и жалась тропа.

Ширина плит была предельной: колеса повозки могли встать на гранит с запасом всего в два пальца по обе стороны, а дальше зияла пенная промоина.

За водосбросом теснина расступалась: кустарник сходил на нет, а в двухстах шагах прямо впереди пролегал широкий Полтавский шлях.

— Скорее бы проскочить, — нетерпеливо проворчал Степан, прижимая ушибленное плечо. — Отсюда по тракту до наших полковых редутов рукой подать — четверть версты напрямик через хутор!

— Вслепую на тракт я людей не поведу, — остудил я кузнеца.

— Так не в яме же нам куковать до рассвета!

— Здесь как раз самое надежное укрытие, — поддержал меня Никита, оглядывая гранитные уступы. — В ложбине нас ни сверху с большака не заметят, ни снизу со спины не достанут, а шум падающей струи любые шорохи глушит. Самое дело схорониться на четверть часа и разведать, кто хозяйничает на тракте.

Осмотр раненого колеса я провел до выхода на плиты, а не после.

Опустившись на колени в сырой песок, я ощупал ступицу обеими руками. Железный обруч, посаженный на горячую, сидел намертво: металл намертво впился в вяз и под пальцами не шевелился.

Зато дубовые клинья подвели.

Оба клина — и верхний, и нижний — вылезли из разбитых гнезд наружу на добрый полупалец. Когда я надавил на верхний брусок, тот мягко подался внутрь и тотчас спружинил обратно.

— Степан, гляди сюда!

Кузнец опустился рядом со мной, пощупал разбитое гнездо огрубевшим пальцем и помрачнел:

— Дерево умялось, капрал...

— Под клиньями?

— Под ними, проклятыми. Мы ведь забивали дуб в распаренную, сырую древесину. Пока по речным валунам полверсты прыгали, вяз осел и уплотнился. Обруч-то держит крепко, а вот клинья в разбитых пазах уже ходуном ходят.

— Добить их глубже обухом?

— Трону обухом — расколю ступицу до самой втулки, — покачал головой Степан. — Там живому волокну зацепиться не за что.

Щель под обручем за время пути заметно удлинилась: она выползла из-под кованого края наружу и протянулась вдоль ступицы к гнезду ближней спицы — черная, глубокая трещина длиной в добрую ладонь.

— Холст берите! — послышался глухой голос Авдотьи.

Женщина уже стояла над нами, сжимая в руках распоротый заплечный мешок.

— Это же полотно для полковых лазаретов, Авдотья, — напомнил я.

— Для лазаретов и берегла, — твердо отозвалась она. — Только ежели мы сейчас посреди ручья с лопнутым колесом останемся — этот холст на наши собственные саваны пойдет. Рви, Андрей, я тебе дозволяю! Только один край отрежь, весь тюк не переводи.

Она ловко надрезала кромку, ухватилась обеими руками и с сухим треском разорвала суровое домотканое полотно по нитке. В моих руках оказалась длинная, плотная лента — ослепительно белая, пахнущая сухой степной травой.

Мы вымочили холст прямо в струе водосброса; отяжелев от ледяной влаги, ткань сделалась прочной как сыромять.

Обвязку ступицы взял на себя Федька Малой.

Мальчишка начал от самого основания разбитого гнезда, туго пеленая ступицу внахлест и натягивая каждый виток до белизны в суставах. Он виртуозно пропускал мокрое полотно под самые спицы, стягивая трещину; на последних витках я намертво прижал свободный конец большим пальцем, не давая повязке ослабнуть.

— Держит? — спросил я паренька.

— Намертво тянет! Ткань мокрая — сохнуть начнет, еще пуще в дерево вопьется.

— А как высохнет до звона?

— А как высохнет до звона, — вставил Степан, — железо обода ее в два оборота перетрет и рассечет как бритвой. Ты, парень, не зевай: плещи на ступицу воду из ковша через каждые сто шагов, покуда до лагеря бредем.

На гранитные плиты водосброса повозку заводили с предельной осторожностью: четверо на колесах, двое у лошадиной упряжи.

— Кузьма, — распорядился я. — Твое место у левого заднего колеса. Встанешь на самом внешнем краю плиты и глаз не спускай с обода и гранитной кромки. Ни на что вокруг не отвлекайся!

— А ежели колесо в промоину поползет?

— Тогда подставишь под грядку плечо и станешь держать изо всех жил, пока мы не осадим кобылу. Руками не хватай — кости переломает. Держи только плечом!

— Понял, сдюжу.

— Митроха, ты страхуешь с правого бока, со стороны стремнины.

Никита Белов вмешался прежде, чем солдат успел шагнуть к воде:

— Не ставь Митроху на струю, капрал.

— Это отчего же?

— Оттого, что парень третий час до нитки проморожен, зубами дробь выбивает, а из гордости смолчит. Поставь его на сухой берег, а к воде отряди Устина Долгих — тот сухой и кряжистый.

Я глянул на Митроху. Солдат стоял в сухой рубахе Степана, поверх которой был накинут вымокший суконный кафтан; руки его были намертво засунуты под мышки, лицо посерело, а потрескавшиеся губы побелели от озноба. И при этом он упрямо держал строй.

— Меняйтесь местами! — скомандовал я. — Устин — к воде, Митроха — на берег.

— Да я ж могу подсобить, капрал... — хрипло выдавил Митроха.

— Можешь, пока стоишь. А через десять минут на скользком граните у тебя онемевшая нога сорвется, и ты сам того не почуешь, пока в лоток не рухнешь. Отставить пререкания!

Митроха виновато поглядел на свои разбитые сапоги, тяжело переступил с ноги на ногу, и по тому, как неуклюже он волочил ступню, стало ясно: ноги его действительно почти не слушались.

Узкий водосброс преодолевали в шесть точных, выверенных приемов.

Сперва накатывали на плиты переднюю ось, затем Авдотья мягким голосом осаживала всхрапывающую кобылу, а Кузьма с Устином вручную направляли задние колеса точно по каменной колее.

На четвертом заходе беда едва не повторилась: отремонтированное заднее колесо предательски соскользнуло с мокрого гранита наружу на добрый палец. Кузьма мгновенно подставил правое плечо под тяжелый брус, глухо взвыл от чудовищной тяжести, но удержал груз; Устин с противоположной стороны с силой навалился на спицы, и вдвоем они с хрустом водворили колесо обратно на каменную полосу.

— Встало... — сквозь стиснутые зубы выдохнул Кузьма, вытирая пот со лба. — Встало, черт его дери!

С верхней плиты водосброса мне открылась широкая ночная панорама.

Полтавский большак лежал перед нами как на ладони: широкая светлая полоса накатанной дороги среди темных вспаханных полей, с двумя глубокими колеями и взбитой солдатскими сапогами пылью по обочинам.

Я долго и пристально вглядывался в предутреннюю мразь, но живых людей на дороге не приметил.

Зато наметанный глаз тотчас уловил иные следы.

Поперек тракта наискось темнели глубокие, свежие борозды. Это были не простые колеи, а тяжелые продавленные вмятины до самой сырой глины; и тянулись они не в два следа, а сплошным широким перехлестом. Здесь совсем недавно проследовал целый обоз из нескольких тяжелых подвод, груженных под завязку, и ушел он на запад.

А поверх этих колесных рытвин четко отпечатались пешие солдатские следы. Редкие, размашистые, они сворачивали с тракта в сторону — к черному обугленному пятну у поворота, где темнели останки спаленного хутора.

Я бесшумно соскользнул с плиты и подозвал Белова:

— Пойдешь в головной дозор, Никита. С тобой пойдет Малой. И слушай мой жесткий приказ: отойдете ровно на столько шагов, чтобы я отсюда мог окликнуть вас негромким голосом, а вы могли отозваться. Ни на шаг дальше!

— Это шагов полтораста выйдет, Андрей.

— Вот на полтораста и держись.

— А ежели самое главное гнездо супостата за двумя сотнями шагов откроется?

— Значит, мы о нем не узнаем, — отрезал я. — Зато сохраним отряд, повозку, бабу с дитем и обоих пленных. Никита, я не в твоей солдатской храбрости сомневаюсь. Я считаю людей: нас шестеро на все про все.

Старый стрелок понимающе усмехнулся в усы:

— Добро, капрал. Любо мне, что ты рубеж числом меришь, а не пустословием.

— Федька идет при тебе, но топор оставит здесь.

— Это зачем еще топор бросать? — вскинулся паренек.

— Затем, что с топором за поясом ты в темноте любому дозору покажешься вооруженным лазутчиком и схлопочешь пулю, не успев пикнуть. Ты идешь не рубиться, а глядеть в оба.

Они бесшумно растаяли в придорожном тумане.

Я остался под прикрытием водосброса с повозкой, всхрапывающей лошадью, женщиной, девочкой, двумя связанными пленными и четырьмя бойцами. И мне хватило десятка тяжелых вдохов, чтобы с леденящей ясностью осознать: как же много нас, если считать по головам и беззащитным спинам, и как ничтожно мало, если мерить наш отряд боевыми зарядами.

Швед Нильс все это время смирно сидел у колеса.

Покрутив головой, он принялся выразительно кивать подбородком в ту самую сторону, куда ушли наши разведчики, и взволнованно зашептал, вновь повторяя гортанное «монга» и указывая на большак, а затем на свою грудь.

— Проводником набивается, — сплюнул Митроха.

— Он хочет казаться полезным, — возразил я. — А это две большие разницы.

— Так может, он и впрямь верный путь знает?

— Может, и знает. Но если я сейчас пойду по его указке, то не потому, что сам разведал брод, а потому, что поверил врагу на слово. А швед старается не ради нас — он хлопочет лишь о том, чтобы его вели впереди почетным дозорным, а не волокли позади на веревке рядом с соратником, которого он бросил в завале.

Юхан сидел по другую сторону повозки и на Нильса даже не смотрел. Он неподвижно глядел в темную воду под водосбросом.

Никита с Федькой возвратились куда быстрее, чем я рассчитывал, причем вернулись скорым шагом, пригибаясь к земле, — и эта спешка мне не понравилась.

Белов перемахнул через гранитные плиты, перевел дыхание и первым делом молча протянул мне раскрытую ладонь.

На его загрубевшей коже покоилась свинцовая пуля.

Она была сильно расплющена с одного бока, измазана в черной древесной трухе и отчетливо пахла гарью.

— Из обугленного косяка выковырял, — негромко доложил ветеран. — Там от всей избы одна закопченная притолока уцелела. Пуля в нее глубоко вошла, а рядом еще два свежих следа в бревне сидят.

— Чей свинец?

— Наш свинец, капрал! И по весу, и по мягкости отливки — чисто тульское литье. Ихние мушкетные пули потяжелее будут и круглее, я их за эти сутки вдосталь нащупался. — Никита сжал кулак: — Там наши сидят, Андрей. Свои!

— Сколько голов?

— Четверых я сам в щели разглядел, а по голосам шестерых насчитал. Засели за кирпичной печью и за плетнем; печь как раз на дорогу глядит. Стоят на диво тихо, огня не палят, и я на них едва животом не напоролся — знатно позицию заняли.

— О чем толкуют?

— Речей лишних не ведут, — нахмурился Белов. — Однако один караульный другому такой наказ дал, что мы с Федькой оба до слова услыхали. И наказ этот тебя впрямую касается.

— Выкладывай.

— Сказано было так: «Ежели еще одна телега по большаку сунется — бей сперва по лошади, а уж опосля разбираться станем».

Обугленный хутор притулился на самом клину меж большой дорогой и нашим старым съездом в низину. От крепкого некогда подворья уцелело лишь четыре приметы: остов русской печи с высокой трубой, кусок почерневшей глухой стены, обгорелый дверной косяк, сиротливо торчавший посреди крапивы, да густой ивовый плетень, который пожар не тронул из-за весенней сырости.

Мы остановили повозку в шестидесяти шагах от пепелища, прямо на открытом месте.

Я намеренно выбрал этот ровный участок большака: здесь не было ни единого куста, местность просматривалась насквозь, и каждое наше движение было видно защитникам печи как на ладони.

— Лошадь распрягать не станем, — тихо предупредил я отряд. — Но повод отдай мне, Авдотья.

— Зачем это?

— Встань перед кобылой, прямо меж ее мордой и плетнем, и держи за храп. Ежели с перепугу ударят залпом — стрелять станут по первому темному силуэту. А тебя они разглядят раньше всех.

— Так ведь в меня и угодят!

— В тебя стрелять не посмеют, — твердо сказал я женщине. — Ты русская баба в платке, а там сидят русские солдаты. На этом сейчас вся наша жизнь держится.

Авдотья без лишних пререканий шагнула вперед и заслонила собой лошадиную грудь.

Затем я совершил то, что уже дважды проделывал за эту кровавую кампанию, и оба раза этот маневр спасал от верной гибели, хотя всякий раз отдавал солдатской горечью в душе.

Я снял с плеча казенную фузею, нагнулся и плашмя положил ее на дорожную пыль — дулом в сторону, прикладом к своим ногам, — после чего демонстративно выпрямился с пустыми раскрытыми ладонями.

— Оружие на землю! — скомандовал я отряду.

Митроха положил ствол первым. Кузьма опустил ружье следом. Устин Долгих положил фузею последним, бережно приладив ложе на пучок сухой травы, чтобы не засорить замок пылью.

— Никита, твой черед.

Старый стрелок стоял неподвижно, намертво сжимая в руках заряженное ружье.