Полтавская битва 1709 - Том 2

И четко, тяжело повторил одно и то же чужое слово:

— Бро... Бро...

Глава 2

Никита Белов медленно поднял голову от ружейного замка, вглядываясь в речную темень.

— Вот это словечко я признал, — негромко проскрипел старый стрелок. — «Бро» — по-ихнему мост будет.

Я посмотрел вверх по течению, в непроглядную ночную глушь за поворотом ручья, и постарался не прибавлять к этому чужому слову никаких досужих солдатских догадок.

Связанный швед указал подбородком на расколотую ступицу и дважды повторил: «мост». Он мог иметь в виду, что в верховьях есть надежная переправа, по которой повозка пройдет без труда. Мог предупреждать, что на том мосту засел их караул. А мог и вовсе бросить первое попавшееся на ум слово, лишь бы развязать нам языки и потянуть драгоценное ночное время.

— Никита, — тихо сказал я напарнику. — Запомни в точности, как он это выговорил и в какую сторону кивнул. Больше пока ни о чем не гадай. За дело!

Колесо со сломанной оси у размытого брода мы снимали куда дольше, чем добирались сюда от самого лагерного обоза.

Сперва под затопленный задок повозки подвели обе оторванные с мельничного настила трехсаженные плахи: одну уложили плашмя на речной ил, вторую поставили на ребро в качестве надежной важины. На эту дубовую важину налегли всем весом втроем — я, Митроха и Кузьма. Кузов с надсадным чмоканьем приподнялся из тины на добрую ладонь.

Под поднятый край оси Степан Кожин ловко подсунул толстый смолистый чурбак, притащенный с песчаной косы. Мы осторожно ослабили нажим — телега тяжело опустилась брюхом на подставку и замерла в устойчивом равновесии.

Затем кузнец принялся выбивать железную чеку.

Штырь засел в осклизлой проушине намертво: от сырости железо раздалось и намертво прикипело к втулке. Чека стронулась лишь на четвертом тяжелом ударе топорного обуха. Степан едва успел поймать выбитое железо раскрытой ладонью над самой водой и тотчас бережно спрятал за пазуху: запасной чеки в повозке не водилось.

Тяжелое колесо сошло с гладкого конца оси боком, соскользнуло и плашмя рухнуло в речной плес. Мы заволокли его на сухой берег вчетвером; на воздухе оно оказалось куда массивнее и неподъемнее, нежели казалось в воде.

Тащить искалеченное колесо на мельницу пришлось накатом.

Дорога вверх по крутому берегу насчитывала добрых триста шагов, и на каждом обороте колесо вело себя словно взбесившееся животное. При малейшем крене оно норовило завалиться на разбитую сторону ступицы, спицы протяжно скрипели, и нам приходилось непрерывно ловить его на весу. Один раз колесо все же вырвалось из рук и с глухим стуком легло на песок — Кузьма едва успел отскочить, чтобы не угодить под кованый обод.

Тележный сарай стоял позади мельничного амбара, притулившись боком к каменистому ручью. Это было длинное, приземистое бревенчатое строение без передней стены: под широким навесом на утоптанном глиняном полу темнели плотницкие козлы, валялись обтесанные березовые спицы, а в дальнем углу высилась беспорядочная груда гнутых дубовых ободьев.

Готового колеса в сарае не нашлось. Я придирчиво обшарил каждый угол, заглянул под все верстаки, поелику целое готовое колесо разом решило бы всю нашу ночную участь и спасло повозку без лишней возни.

Зато на стене висело ровно то, о чем говорил кузнец.

Широкий железный обруч покоился на массивном деревянном костыле. Он был кован на совесть, шириной в добрых два пальца, потемневший от времени и сажи, и в руках лежал с солидной, обнадеживающей тяжестью.

— Ободный обруч, — вздохнул Степан, ощупывая поковку. — На ступицу он велик будет пальца на полтора, не меньше.

— И превосходно, что велик.

— Чего ж тут доброго, капрал? Болтаться же станет!

— А то добро, что нагретое железо от жара расширяется, — пояснил я кузнецу. — А остывая в воде, стягивается обратно с чудовищной силой, намертво сжимая все, что охватило. Будь твой обруч впору — мы бы его на расколотую ступицу на холодную вовек не натянули, только спицы доломали бы. А раскаленный докрасна сядет свободно, и когда остынет — скует разрыв намертво.

Степан опешил, уставившись на меня исподлобья:

— Так ведь шины на колесный обод сажают... Я сам так ободья шинковал в слободе.

— Вот и сделай то же самое на ступице. В кузнечном деле ты куда сноровистее меня, а мне лишь надобно, чтобы колесо до рассвета встало на ход.

Кузнец молча снял обруч с гвоздя, взвесил на ладонях, и по его суровому лицу я ясно понял ту секунду, когда мужик отбросил пустые пререкания и целиком ушел в привычную крестьянскую работу.

Кузнечный очаг обустроили в самой мельнице — в нижнем каменном ярусе у дальней стены. Там приютилась полуразвалившаяся хлебная печурка с закопченным сводом; в ее глубоком зеве Степан нащупал толстый слой золы, в глубине которого еще теплились мелкие древесные угли.

— Огонь выдаст, — тотчас предостерег Никита Белов, едва кузнец принялся выгребать золу на шесток. — Отсюда зарево на полверсты по воде пойдет: тут и распахнутая дверь, и волоковое оконце на реку глядят.

— Тащи брезент с повозки!

Тяжелый смоленый брезент, укрывавший поклажу Авдотьи, лежал на косе с самого момента разгрузки. Он насквозь пропитался влагой и густо смердел дегтем. Мы вдвоем наглухо завесили им дверной проем в два плотных слоя, тщательно подоткнув нижний край сырыми плахами, а Митроха приволок из сарая драную конскую попону и намертво законопатил ею оконный проем.

Внутри низкого мельничного сруба мгновенно сделалось душно; едкий чад мокрой смолы и остывающей золы перехватывал дыхание.

Огонь разложили экономный, всего на трех сухих дубовых поленьях. Раздували жар не мехом, а старой войлочной шапкой Федьки. Степан аккуратно уложил железный обруч прямо на тлеющие угли, придерживая край длинными клещами, и замер в ожидании.

— Устин, — окликнул я Долгих у входа. — Ты внутрь избы не заходи.

— Да я ж подсобить могу, капрал...

— Твоя служба снаружи. Встанешь у угла сарая и станешь зорко пасти речной плес и подходы к мельнице. В избе все пятеро сейчас уставятся в пламя и за минуту потеряют ночное зрение. Ты один останешься с зорким глазом впотьмах.

Устин бесшумно скользнул за брезент. Я слышал, как он дважды мерно обошел мельничный сруб по периметру и один раз сдавленно кашлянул в кулак у плетня.

Внизу у повозки караул нес Кузьма Шумов — я сам сменил им Митроху, поелику тот после купания в ледяном омуте уже едва держался на ногах.

Митроху колотило непрерывным ознобом. Он мелко, жалко вздрагивал всем телом; когда я окликнул его, солдат попытался браво отозваться по уставу, но челюсти его не слушались и зубы выбивали бешеную дробь.

— Скидывай кафтан, парень, — глухо бросил Степан от очага.

— Чего?..

— Порты и рубаху сымай, говорю!

Кузнец вытащил из своего вещевого мешка чистую холщовую рубаху — сухую, пахнущую полынью, которую берег от самого сборного пункта, — и швырнул ее солдату на колени. Митроха остолбенело крутил суровое полотно в огрубевших пальцах:

— Это мне, дядя Степан?..

— Тебе, кому ж еще. Ты моего Ваньку из горящей избы на руках вынес.

— Так то ж Кузьма притолоку подымал...

— А ты раскаленное железо голой ладонью от дитяти отводил! — отрезал кузнец, не поворачивая головы от углей. — Мне люди сказывали. Надевай давай и не перечь старшим.

Пленный швед сидел на земляном полу у опорного дубового столба, к которому его намертво прикрутил Федька. Красноватые отсветы очага ложились на его осунувшееся, угрюмое лицо.

Я подошел ближе и опустился перед ним на корточки; Никита с заряженным ружьем присел рядом.

— Спроси его имя, — велел я Никите.

Старый стрелок с трудом ворочая языком выговорил два чужих слова. Швед медленно поднял тяжелые веки:

— Юхан.

— Юхан, стало быть, — кивнул я. — Ладно. Митроха, поднеси ему испить. Из чистой бадьи черпай, не из ручья.

Швед пил долго, запрокинув голову и жадно глотая холодную воду из деревянного ковша. Руки его оставались связаны за спиной, Митроха от неловкости плеснул лишнего, и струя воды стекла пленному за расстегнутый ворот мундира, но тот лишь шумно выдохнул, отерев подбородок о плечо.

Степан подошел вплотную, нависнув над нами тяжелой темной громадой:

— Спроси его, сколько их тут рыщет! — с яростным напором потребовал кузнец. — Спроси, кто по лошади стрелял и кто мою повозку на броде крушил! И где сейчас ихнее логово?!

— Уймись, Степан.

— Да как уймись-то?! Он сидит тут и мою воду лакает!

— Он на твои четыре вопроса выдаст ровно четыре сладких ответа, — жестко осадил я кузнеца. — И все четыре окажутся ложью, поелику парень связан по рукам и ногам и всеми силами цепляется за жизнь. Мне от него потребна лишь та правда, которую я смогу проверить собственными руками.

Я подобрал с земляного пола плоскую сосновую щепку и ладонью разровнял у стены толстый слой рассыпанной муки — старой, слежавшейся, но сухой и белой.

Провел по белому полю глубокую борозду и выразительно показал щепку Юхану.

Швед сообразил мгновенно.

Он с натугой приподнялся на локтях, нагнулся к полу и принялся чертить подбородком, указывая направления. Рисовать на муке пришлось Никите: пленный кивал головой, а старый солдат водил щепкой. На это ушло немало времени, но цена этих отметин была дороже золота.

Сперва Юхан очертил круг: мельничный двор.

Затем провел длинную черту вверх по течению ручья и перечеркнул ее поперечной полосой: мост.

А затем в промежутке между мостом и мельницей нанес три коротких, глубоких штриха.

Я вгляделся в эти засечки:

— Тридцать человек?

Никита растопырил ладони три раза перед лицом пленного, но Юхан замотал головой с такой силой, что едва не расшиб лоб о дубовый столб.

Он заговорил отрывисто, сбивчиво, захлебываясь незнакомой речью. Мы не поняли ни единого звука. Тогда швед замолк, огляделся по сторонам и выразительно кивнул на пол.

Федька Малой сообразил первым:

Мальчик подобрал с земли три мелких камешка и по знаку шведа разложил их на мучной полосе не рядом, а тремя отдельными кучками, на значительном отдалении друг от друга. Юхан облегченно кивнул на каждую щепку поочередно.

— Три дозора, — перевел Никита. — Не тридцать солдат, а три отдельные ватаги, бродящие порознь.

— Сколько голов в каждой ватаге?

Юхан скосил глаза на свои связанные локти, затем посмотрел на руки Федьки.

Мальчишка поднял раскрытые ладони — десять пальцев. Юхан утвердительно кивнул. Федька снова вскинул руку и разогнул два пальца — двенадцать. Швед на мгновение задумался и неопределенно покачал плечом: мол, то ли двенадцать, то ли четырнадцать.

— Дюжина или около того, — подвел итог Никита. — Он видел их всех разом у моста перед выходом в поиск, по головам не пересчитывал.

— Куда они двинулись дальше?

Никита показал пальцем на мост и вопросительно развел руками. Юхан повторил жест одними плечами, насколько позволял тугой ремень.

— Не ведает, — сплюнул Белов. — Либо запирается, шельма.

— Пусть лучше не знает, — отрезал я. — Так для нас безопаснее.

— Чем же это безопаснее, капрал?

— А тем, что укажи он сейчас точное направление — я бы поверил пленному на слово, повел повозку в обход и угодил бы прямиком в засаду, думая, что перехитрил врага.

В этот момент Юхан сделал движение, о котором его никто не просил.

Он выразительно поглядел на тлеющий очаг, где лежал обруч, затем перевел взгляд на фузею Никиты, кивнул на мучную насыпь и глухо обронил незнакомое слово.

Никита достал из кармана и бросил на муку три спелых зерна пшеницы, подобранных возле мельничного жернова.

Швед пристально поглядел на зерна и утвердительно мотнул подбородком.

Затем показал головой на себя, обвел подбородком круг, обозначая четверку своих соратников, и снова ткнул носом в сторону трех зерен.

— Три патрона... — медленно проговорил Никита, и в голосе его прорезалось изумление. — На всю ихнюю четверку было всего три боевых заряда.

— Переспроси его еще раз!

Никита ткнул пальцем в зерна, похлопал по своей патронной суме и растопырил четыре пальца.

Юхан кивнул в третий раз. А затем носком разбитого сапога, до которого сумел дотянуться, аккуратно оттолкнул одно зернышко в сторону, отделив его от двух остальных.

— Один заряд они потратили, — выдохнул я.

— Тот самый выстрел по лошади на броде, — подтвердил Белов.

Мы несколько секунд сидели в тяжелом молчании, слушая гудение огня в печурке.

— Стало быть, два, — подытожил Никита. — Выходит, у тех двоих, что в камыши ушли, осталось ровно два патрона.

— Это значит лишь то, что при выходе в дозор у них было три заряда, и один они сожгли у нас на глазах, — рассудил я трезво. — Он не ведает, сколько пуль у них припасено по карманам, и не знает, подобрали ли они патроны у моста. Но этот счет я принимаю к сведению. Никита, с этой минуты каждый вражеский выстрел ты считаешь вслух при всем строе!

— Первый был по кобыле у брода, — тотчас отозвался старый стрелок.

— Первый принят.

Железный обруч в очаге тем временем раскалился до темно-вишневого свечения.

Степан ловко ворочал полосу длинными кузнечными клещами. От раскаленного металла шел густой, сухой, ни с чем не сравнимый дух каленого железа.

— Поспело, — выдохнул кузнец. — Катите колесо к свету!

Колесо уложили на два дубовых чурбака расколотой ступицей кверху.

Дальнейшая работа требовала предельной сноровки и быстроты. И в этой спешке я мгновенно оказался совершенно бесполезным — это выяснилось на первой же минуте.

Мне поручили придерживать сухой дубовый клин, который Степан намеревался стесать по толщине и вогнать в трещину под садящийся обруч. Заготовка была короткая, в пол-ладони; удерживать ее требовалось строго стоймя, одними пальцами, пока по ней сверху скользило лезвие ножа.

Я ухватился за клин искалеченной правой рукой и повел лезвие.

На втором же нажиме скользкая деревяшка со стуком выскочила из онемевших пальцев.

Я подобрал ее, стиснул зубы и попытался удержать снова. Клин вылетел вторично: три обожженных пальца под мокрой сукровичной тряпицей не сходились в замок, ладонь была скользкой и совершенно бессильной.

— Брось, — сказал Степан, нависнув надо мной.

— Сейчас удержу...

— Отдай, говорю! Не мучай руку.

Он отобрал у меня заготовку, четырьмя точными, могучими движениями обтесал грани клина и отбросил его на чурбак.

Затем снял со своего широкого пояса тяжелый нож в кожаных ножнах, развернул его рукоятью вперед и твердо вложил мне в здоровую левую руку:

— На, держи левой. Он у меня бритва — враз режет. Левой рукой заготовку направляй, правой не касайся вовсе.

Тяжелая рукоять привычно легла в ладонь.

Клинок оказался старым, широким, сточенным от бесчисленных правок на оселке почти на треть ширины. Деревянный черенок посредине был туго обмотан медной проволокой. А чуть выше оплетки на темном комлевом дереве темнели две глубоко врезанные буквы.

Я поднес нож ближе к мерцающим углям очага.

Буквы были вырезаны твердой рукой и залоснились от пота: А. Р.

Я замер на корточках с этим ножом в левой руке.

Рядом Степан звонко сбивал клещами окалину с раскаленного железа. Никита в двух шагах проверял путы на ногах пленного шведа. Никто из них не смотрел в мою сторону.

Я мог промолчать, убрать клинок и ни о чем не расспрашивать.

— Степан, — тихо позвал я кузнеца. — Откуда у тебя этот нож?

Он не повернул головы:

— Твой нож, капрал.

— Я не о себе толкую, а о железе. Чья это работа? Кто его ковал и отчего на рукояти сыромятная петля срезана под корень?

Степан медленно опустил клещи на наковаленку, вытер закопченные ладони о холщовый передник и шагнул ко мне.

Остаток петли я приметил секундой раньше: в тыльнике рукояти было просверлено сквозное отверстие, и в нем торчал обрывок набухшего сыромятного темляка — косо срезанный с одной стороны старым, потемневшим от времени срезом.

— Нож моей ковки, — глухо произнес кузнец, глядя мне прямо в переносицу. — Семь лет тому назад я его отковал из доброй кричной полосы. И петлю сам ладил, чтоб на запястье висел, когда руки молотом заняты. — Он осторожно коснулся пальцем вырезанных знаков. — А вот эти две буквы не я резал. Ты их резал, Андрей.

— Когда?

— В тот день, когда мне его возвращал.

Степан говорил ровно, глухо, без тени упрека или злости, а я неотрывно глядел на две темные буквы, чувствуя, как холодная волна пробегает по спине.

— В позапрошлую зиму дело было, — заговорил кузнец, глядя в пол. — На этом самом броде, только полуверстой ниже по течению. Я тогда казенный лес на плотину вез по первопутку и опрокинулся на размыве. Сани подломились, меня комлями придавило прямо в ледяную воду. Сверху тяжесть, а поперек груди сыромятная постромка легла — намертво перехватила, дыхнуть не дает. Руки подо льдом зажаты были, не дотянуться.

Он помолчал, коснувшись срезанной петли ногтем:

— Я ту постромку этим самым ножом и кромсал.

— Сам?

— Сам. Нож на запястье на петле болтался. Я его зубами вытащил из ножен и снизу вверх одной рукой вслепую резал, под водой захлебываясь. Петлю темляка тогда же зубами и перехватил, чтоб клинок не выронить. Перерезал ремень — и выломился из-под бревен.

Степан поднял на меня тяжелый, немигающий взгляд:

— А ты на высоком берегу стоял, капрал. Ты с полуротой солдат на санях мимо шел. Встал на бровке и в воду не полез. Стоял на морозе и глядел сверху, как мужик под бревнами задыхается и ремни зубами рвет.

Я слушал его слова, и внутри меня стояла глухая, мертвая тишина.

Память молчала: во мне не шелохнулось ни единого образа той далекой ледяной зимы, ни единого лица. Ничего, кроме черной пустоты. Но в эту самую секунду старая царапина под моим большим пальцем отозвалась жжением, тяжесть клинка в ладони показалась пугающе знакомой, а под левыми ребрами внезапно заныло — тупо, глубоко, знакомой тянущей болью, которая не отпускала меня вторые сутки и отзывалась на каждый глубокий вздох, словно память о давнем переломе на январском льду.

— Что было дальше? — выдавил я через силу.

— А дальше ты спустился с кручи, сел рядом со мной на мерзлую глину и взял из моих рук этот нож, — глухо продолжал кузнец. — Достал шило и вырезал на комле свои метки: А и Р. И сказал мне в лицо: «Держи это железо при себе. А придет черная беда — покажи нож мне на глаза, и я приду на выручку». — Степан бережно сжал мои пальцы вокруг рукояти. — Вот и весь наш уговор.

— И это все, что между нами было?

— Это то, что случилось при мне.

— Стало быть, есть нечто и без тебя?

Степан отвел взгляд в сторону пылающего очага:

— Есть. И про то я тебе непременно поведаю, Андрей. Но не сию минуту. Я тебе твердо обещал: скажу всю правду, когда сладишь второе дело. Ваньку из огня ты вызволил — это первое. А второе дело — моя повозка, которая без колеса в речной жиже тонет.

— Значит, пошли ставить колесо.

Обруч на расколотую ступицу сажали втроем.

Степан подхватил темно-вишневую поковку длинными щипцами, выхватил из углей и поднес к колесу. Митроха и Федька намертво вцепились в деревянный обод с противоположных краев, удерживая конструкцию на чурбаках. Кузнец единым мощным движением осадил пышущее жаром кольцо на торец ступицы и тотчас принялся охаживать его тяжелой деревянной колотушкой крест-накрест — раз, два, три! — загоняя поковку до упорного буртика.

Сухой вяз яростно зашипел, окутался клубами едкого белого дыма; по избе поплыл густой запах паленого дерева — мирный, домашний, напоминающий подгоревшую в печи кашу.

— Воду лей! — гаркнул Степан.

Авдотья принялась споро плескать из деревянного ковша по кругу — тонкой, непрерывной струей, остужая металл по всей окружности.

Железо издало сухой, оглушительный треск.

Остывая от ледяной воды, кованый обруч сжался с нечеловеческой мощью; прямо на наших глазах зияющая щель на ступице сошлась в тончайшую, едва различимую волосяную нить.

— Клинья подавай!

Два дубовых просмоленных клина Степан вогнал в разбитые гнезда спиц сверху и снизу. Он осадил их обухом до чистого колокольного звона, после чего тщательно проверил плоскость колеса широкой ладонью — не повело ли спицы винтом.

— Поедет? — спросил я, разглядывая работу.

— Поехать-то поедет, — вытер пот со лба кузнец. — Только далеко ли уйдет — не спрашивай. Дерево здесь мертвое, расколотое. Любой боковой удар о камень или пень сработает как топор палача.

— Значит, поведем повозку там, где нет боковых косогоров.

Груз распределяли в сарае на глазах у Авдотьи.

Тяжелый дубовый ларь с казенным железом Степан отволок в самый глухой угол навеса сам: пристроил к бревенчатой стене, завалил сверху сухой щепой и постоял над ним несколько секунд, прощаясь с металлом.

— Завтра вернусь за ним, — глухо обронил кузнец.

— Бог даст — вернешься.

Оба мешка со спасенным холстом вернулись в передок повозки; следом уложили муку с крупой. Тяжелый чугунный котел Авдотья самолично ополоснула в ручье и бережно установила под передок. Овчинный тулуп, унесенный шведским мародером, сгинул без следа; хозяйка лишь сокрушенно вздохнула, помянула супостата крепким словом и больше не проронила о пропаже ни звука.

Мы выкатили отремонтированное колесо к речному плесу, когда восточный край неба оставался еще совершенно черным и глухим.

— Отсюда две дороги ведут, — негромко сказал Степан, шагая со мной плечом к плечу. — Первая — верхом, через старый мост. Она версты на полторы короче выйдет, и грунт там каменистый, твердый: по нему колесо дойдет в целости.

— А вторая?

Глава 3

— Второй низом, старым рукавом, — Степан навалился всем могучим плечом на обод, с силой осаживая горячее колесо на смазанную ось. — Путь длинный, весь в крупном голыше, и повозку там станет валить с боку на бок.

Я уперся плечом в дубовую грядку кузова, не давая повозке соскользнуть со смолистого чурбака, и поглядел вверх по течению — туда, куда Юхан настойчиво тыкал подбородком и где чертил щепкой по муке Никита. Короткий и гладкий путь вел прямиком через мост, на котором караулили чужие стрелки.

— Идем старым рукавом, — твердо решил я и налег на спицы.

Насадить колесо обратно оказалось куда спорее, нежели снять: ось уже прочно покоилась на чурбаке, и мы завели стянутую горячим обручем ступицу с единого присеста. Степан вынул из-за пазухи сохраненную чеку, вбил ее в проушину обухом топора и ловко загнул расплющенный конец.

Из илистой промоины повозку вызволяли без спешки и суеты.

Мы подкладывали обе снятые дубовые плахи под колеса, протягивали телегу на всю длину доски, останавливались, перекладывали дерево вперед и тянули снова. На четвертом заходе заднее колесо мягко выкатилось на плотный, сухой прибрежный песок. Гнедая кобыла почувствовала твердь и потянула постромки сама; Авдотья шла у ее мокрой морды, бережно придерживая повод.

Впереди темнела высокая насыпь.

Старая мельничная плотина перегораживала боковой рукав ручья, и по ее высокому гребню вилась наезженная дорога. С нашей низины на этот гребень требовалось подняться во что бы то ни стало, поелику по низу идти было гибельно: береговая топь и зыбучий песок для свежестянутой, лопнувшей ступицы были стократ страшнее любого камня.

Подъем был крутой, шагов в двенадцать длиной, густо заросший плотным дерном, а поперек подъема узловатыми петлями торчали два вековых древесных корня.

— В лоб лошадь кузов не втащит, — угрюмо оценил Степан, потирая поясницу.