Полтавская битва 1709 - Том 2

Сергей Князев

Полтавская битва 1709 - Том 2

Глава 1

Никита опустил граненый ствол на палец ниже и замер с намертво вжатым в плечо прикладом; я отчетливо услышал, как он судорожно, сквозь стиснутые зубы, перевел дыхание.

А сверху, с высокой дубовой балки, уже со свистом падала веревка.

Федька Малой не стал вслепую бросаться на вооруженного великана и не полез за ружьем, которого у него отродясь не было. Он ловко сдернул с плеча мокрую водовозную веревку — ту самую толстую конопляную снасть, которую я велел ему захватить из лагеря, — и с четырех шагов хлестко метнул тяжелую петлю прямо с балки вниз.

Петля пошла вкось, хлестнула по мокрому сукну и легла не на шею и не на грудь, а намертво захлестнула правый локоть шведа. Федька единым махом уперся ногами и со всей мальчишеской силой дернул веревку на себя.

Швед покачнулся, и его плечи тяжело развернуло к воде.

Это был кряжистый, заматерелый солдат, привыкший к рукопашным схваткам: он устоял на скользком песчаном откосе, яростно рванул локтем и тут же принялся перехватывать скользкую веревку свободной левой рукой, подтягивая пацана к обрыву. Ноги Федьки на ослизлом бревне предательски поехали вперед.

И тогда мальчишка сотворил то, что я потом не раз с уважением припоминал в полковых походах.

Он не стал мериться силой со взрослым детиной и не попытался удержать снасть на весу.

Федька молниеносно захлестнул свободный конец веревки в два тугих шлага вокруг вертикальной дубовой стойки настила и сел верхом на балку, намертво заклинив узел собственным весом. В ту же секунду швед дернул веревку изо всех жил — но потянул уже не хлипкого подростка, а вековую мельничную сваю. Захлестнутый локоть врага с хрустом вывернуло за спину, и рослый солдат с глухим стоном рухнул коленом в мокрый песок.

— Кузьма, вяжи его! — крикнул я, скатываясь по откосу.

Кузьма Шумов уже подоспел на помощь: мы навалились на шведа вдвоем, сбили его лицом в мокрый береговой песок и намертво прижали к земле. Враг больше не сопротивлялся — вывихнутая рука висела плетью, и он лишь тяжело, сдавленно хрипел в речную тину.

Я мгновенно обернулся к воде.

Митроху сбило страшным ударом слеги и тотчас уволокло бурным потоком под самый настил. Над черной стремниной, возле второй дубовой сваи, отчаянно белела одна лишь кисть — пальцы солдата судорогой свело вокруг скользкого бревна, а самого тела не было видно вовсе: его прижало бешеным течением и неумолимо затягивало под подводный коряжник.

— Держись, Митроха! — крикнул я во весь голос и шагнул в темную заводь.

Ледяная вода мгновенно обожгла грудь, перехватила дыхание, меня повело в сторону стремнины, но я удержался на ногах, отчаянно цепляясь за дно носками сапог.

На третьем шаге песчаное дно внезапно оборвалось в черную бездну.

Я едва успел выбросить вперед здоровую левую руку, намертво вцепился в ту же осклизлую сваю и подтянулся на локте, судорожно отплевываясь от речной мути. И в эту секунду до меня дошла простая и беспощадная истина: если я сейчас оторвусь от опоры и поплыву к Митрохе, нас обоих затянет под мостины. Мы вдвоем повиснем на скользком дереве посреди водоворота, и вытаскивать нас из этой гиблой ямы будет некому.

Удержаться за бревно здоровой рукой я еще мог. Но вытащить взрослого тонущего солдата против речного напора покалеченной, разодранной правой ладонью было выше человеческих сил.

— Назад, капрал! — яростно заорал Никита с песчаного берега. — Рябов, осаживай назад, говорю! Ты его в одиночку из омута не вызволишь!

Я с трудом выбрался на сухую кромку песка.

Вода ручьями хлестала из рукавов и карманов, в сапогах тяжело хлюпало, зубы выбивали мелкую дробь от ледяного озноба. Я стоял на коленях у кромки плеса, не сводя взгляда с белеющей в четырех саженях кисти, и лихорадочно выкрикивал команды вслух — так мысли работали быстрее и четче:

— Доску сюда! Федька, срывай длинную плаху — вторую от края, ту, что без гнили! Кузьма, живо на помост, помогай малому! Никита, стой на месте и паси дальний берег и протоку, на нас не оборачивайся!

Доску отдирали от прогонов втроем.

Она держалась на двух кованых железных костылях. Первый ржавый штырь вышел из дуба сравнительно легко, но второй засел намертво. Кузьма остервенело колотил по шляпке обухом топора; при каждом ударе весь ветхий настил вздрагивал до самого основания, а Федька лежал животом на соседней плахе, намертво держа оторванный комель, чтобы дубовая лесина не сорвалась в воду раньше времени.

На четвертом тяжелом ударе костыль со скрежетом поддался.

Плаха оказалась неподъемной, мокрой, посеревшей от вековых дождей. Когда ее осторожно столкнули с настила комлем вперед, речная струя подхватила тяжелое дерево, развернула его наискосок, и дальний конец доски проплыл всего в двух локтях от побелевших пальцев Митрохи.

— Ниже опускай! — сорванным голосом закричал я парням. — Заводи под руку, он не дотянется — у него одна рука держит!

Кузьма с Федькой навалились на комель, направляя ход бревна.

Митроха из последних сил перехватил плаху — не ослабевшими пальцами, а подмышкой, намертво прижав мокрое ребро к ребрам плечом и корпусом, — и лишь после этого разжал сведенную судорогой кисть на свае.

Поток мгновенно швырнул солдата вперед, но теперь он плыл вместе с массивной опорой. Доска встала поперек течения, с глухим стуком уперлась концом в нижний бык, задержав падение, и дальше мы дружно ухватились за обледенелый комель втроем. Перебирая скользкое дерево руками, надсадно хрипя и скользя коленями по мокрому щебню, мы заволокли плаху вместе с человеком на песчаную отмель.

Митроха лежал на животе, судорожно кашляя и захлебываясь рвотой с речной тиной. Когда приступ удушья наконец отпустил его, он с трудом приподнял чугунную голову:

— Он меня... важиной... аккурат по хребтине приложил...

— А ну, поднимись на ноги, — приказал я, нависая над ним.

— Сейчас, капрал... дух переведу...

— Митроха, встань живо и сделай пять строевых шагов! Мне надо видеть, как тебя ноги держат!

Солдат тяжело закряхтел, покачнулся, но все же поднялся во весь рост и сделал пять уверенных шагов по песку. Он шел прямо, не припадая на бок; позвоночник держал нагрузку, и это было самым важным облегчением за последние минуты.

— Спина как?

— Спина будто из дубовой плахи вытесана, ни черта не чувствую, — Митроха внезапно зло и хрипло ухмыльнулся, сплевывая речной песок. — Зато жердину свою швед об меня в щепки расколотил!

В этот момент пленный швед на песке истошно закричал.

Лежа под тяжелым коленом Кузьмы, он вывернул подбородок к реке и что было мочи заорал в ночную темноту через воду — длинно, гортанно, выкрикнув четыре или пять отрывистых чужих слов, а затем повторил их еще громче.

Ему ответили почти мгновенно.

Но отклик пришел вовсе не с верхнего рукава, куда ушла волна по камышам. Ответный голос донесся снизу по течению и чуть правее — ровно оттуда, где на размытом броде стояла повозка Кожина! Чужой стрелок отрывисто гаркнул одно короткое, глухое слово — и тут же замолк.

Пленный закричал снова, надрывая связки.

На этот раз над ночной рекой стояла лишь мертвая тишина.

Швед выкрикнул слово в третий раз — куда тише, с бессильной горечью в голосе, — но ответа не последовало. Осознав, что остался один, он уронил голову в мокрый песок и затих.

— Чего он орал, Никита? — обратился я к Белову.

— Пес его знает, Андрей, — отозвался старый стрелок. — Я по-шведски всего десяток слов разбираю — про хлеб, соль, порох да конский овес. Он два раза прокричал «сюда» — вот это слово я признал, они его на земляных редутах часто кличут. А больше ничего не разобрал.

— А тот, снизу, что ответил?

— Тот отрезал одно словечко, и сдается мне, это было вовсе не «бегу на выручку».

— С чего ты взял, коли языка не ведаешь?

— А с того, капрал, — рассудительно сплюнул Никита, — что человек, который спешит вызволять товарища из беды, орет на всем бегу, длинно и раскатисто, чтоб его издали слышно было. А этот буркнул сквозь зубы и язык прикусил. Так огрызаются, когда хотят, чтоб от них отстали.

Мы споро сорвали вторую плаху с настила. На нее ушло вдвое меньше сил и времени, поелику теперь мы точно знали, под каким углом сидят железные костыли.

Я перевернул пленного шведа на спину и опустился перед ним на корточки.

На вид ему было около тридцати лет. Вытянутое, обветренное лицо с высокими скулами; левая бровь была рассечена давним сабельным ударом и заросла белесым рубцом; светлые волосы слиплись от речной грязи. Темно-синий суконный мундир на груди был прожжен пороховой вспышкой, а вывихнутую правую руку он бережно прижимал к животу, боясь шевельнуться.

— Снимай ремень, Кузьма, — велел я.

Шумов ловко выдернул из-под пол кафтана широкий солдатский пояс из толстой яловой кожи с массивной медной бляхой. Я перехватил ремень и показал наглядно, как вязать:

— Вяжи не за запястья. Стягивай выше локтей за спиной, и непременно оставь слабину в два пальца толщиной — ровно так, как Пахом на привале учил.

— Выше локтей? — удивился Кузьма. — А кисти на свободе оставить? Он же ими вцепиться может!

— Он этими кистями за коряги держаться станет, покуда мы его вброд потащим, — осадил я солдата. — Мне мертвый швед в обозе даром не нужен: мне требуется живой язык, способный переставлять ноги.

Пленный не отрываясь смотрел мне прямо в лицо снизу вверх, не отводя цепкого, колючего взгляда.

Затем его потрескавшиеся губы шевельнулись, и он с трудом выдавил два слова.

— Воды просит, — подсказал подошедший Никита. — Вот это слово я помню крепко: «ваттен» — вода по-ихнему.

— После напьется, — отрезал я и поднялся на ноги. — Федька! Привяжи конец веревки к его локтям. Поведешь пленного впереди себя, на дистанции ровно в два шага. За спину себе его ни на вершок не пускай!

— Понял, дядя Андрей!

— И главное: ты его пленил, ты за него и головой отвечаешь. Но упаси тебя Бог заговорить с ним по дороге. Ни полслова, ни шутки не смей ронять! Пусть враг в неведении пребывает и не знает, сколько в тебе силенки.

Мы подхватили тяжелые трехсаженные дубовые плахи под мышки и поволокли их волоком по песчаной косе к застрявшей повозке — по двое на каждую доску. Дерево глубоко врезалось в песок, оставляя за собой две широкие, глубокие борозды.

И в этот миг снизу, от самого брода, раздался отчаянный женский крик.

Авдотья кричала надсадно, страшно, повторяя одно и то же слово без передышки. Она звала меня, от страха коверкая воинское звание на мужицкий лад:

— Рябый! Рябый, сюда! Помогите!

Мы побросали тяжелые плахи прямо на песок и что было мочи кинулись на крик.

С расстояния в двадцать шагов вся картина открылась передо мной до мельчайших подробностей.

Гнедая кобыла стояла на прежнем месте у разбитых оглобель, но длинный сыромятный повод был намертво обмотан вокруг запястья Авдотьи. Испуганное животное пятилось, увлекая женщину боком в глубокую промоину. А с противоположного борта повозки, прямо из темной воды, к постромкам крадучись пробирались двое шведов.

Они шли низко пригнувшись; один уже вплотную подобрался к колесу, сжимая в руке широкий тесак, и яростно тянулся лезвием к ремням сбруи, намереваясь перерезать упряжь и увести лошадь.

— Никита, целься! — выдохнул я на бегу.

Белов мгновенно рухнул на одно колено в песок и вскинул мушкет к плечу. Я замер над ним, глядя вдоль граненого ствола, и сердце мое упало: старый стрелок видел ровно то же самое, что и я.

Между нашей позицией и врагами стояла накренившаяся повозка.

Она высилась в промоине темной стеной, задрав правый борт кверху. Оба шведских мародера укрывались за ее корпусом: их головы маячили вровень с верхней дубовой обшивкой, а всего в двух шагах правее них, на той же линии огня, отчаянно билась Авдотья с лошадью.

— Не могу бить, — сквозь зубы процедил Никита; ствол его фузеи мелко дрожал. — Сквозь дубовые доски наугад не стреляю. Я не ведаю, где за бортом баба, а где чужак!

Я стоял над стрелком, вперив взгляд в остов повозки, и с яростной горечью сознавал: повозка кузнеца в эту секунду превратилась во вражеский редут.

Она надежно закрывала грабителей от нашего единственного заряженного ружья. И она же была той самой святыней, ради которой мы рисковали жизнями в этой ночной тине, — бросить ее или разнести в щепы было нельзя.

В этот миг мимо меня тяжело прошагал Степан Кожин.

В правой руке кузнец сжимал длинную полосу кованого железа — ту самую заготовку на обруч, которую сам достал из ящика. Он шагал прямо в воду тяжелой поступью обреченного человека, и лицо его было пугающе спокойным, неподвижным, словно выкованным из чугуна.

Я едва успел выбросить руку и ухватил его сзади за пояс кафтана:

— Стой, Степан!

— Пусти, капрал... — глухо, не оборачиваясь, выдавил кузнец.

— Ты до них десять шагов по омуту делать станешь! — заговорил я ему прямо в спину, удерживая изо всех сил. — Они тебя приметят на пяти шагах. Их двое, и у них в руках стальные клинки, а у тебя лишь полоса железа, и ты по пояс в вязкой жиже увязнешь!

— Там Авдотья моя...

— Там твоя жена, живая кобыла и целая телега! Дай мне ровно сто ударов сердца — и я выбью врагов из-за укрытия!

— Чем выбьешь?!

— Самой повозкой!

Степан замер и медленно повернул ко мне искаженное лицо.

— Федька! — крикнул я, не разжимая пальцев на поясе кузнеца. — Тащи шведа на самый гребень песчаной косы — туда, где светлеет река! Поставь его во весь рост и держи за веревку! Пусть его соратники увидят своего!

— Так его же подстрелить могут! — испугался мальчишка.

— Не станут они стрелять! Они на него рты разинут, и этих секунд мне хватит с лихвой!

Мальчик выволок связанного пленного на гребень. Швед сперва упирался, но затем сам проворно взобрался на отмель, поняв, что его выставляют на всеобщее обозрение. На светлом фоне реки его рослая фигура с вывернутыми локтями обрисовалась с пугающей четкостью.

И военная хитрость сработала мгновенно.

Тот из мародеров, что уже занес тесак над постромкой, вскинул голову и замер с поднятой рукой. Он остолбенело уставился вверх на косу, узнавая своего товарища, и это оцепенение продлилось добрых три секунды.

Ровно эти три секунды мне и требовались.

— Митроха, Кузьма — за мной в воду! — скомандовал я. — Заходим ниже повозки, к правому борту! Никита, оставайся на колене и держи прицел, что бы вокруг ни творилось!

— Что делать станем, Андрей? — на бегу спросил Кузьма.

— Опрокидывать телегу на левый бок!

Митроха, бежавший рядом, споткнулся в жиже:

— Капрал, побойся Бога! У нее же слева ступица расколота!

— Знаю, что расколота! Толкай!

Вода приняла нас по самую грудь; под сапогами раздался чавкающий ил, ноги предательски скользили по промоине.

Мы втроем навалились на сухой правый борт: Митроха и Кузьма подставили широкие плечи снизу, под обвязку, а я навалился на планширь всей грудью и налег сверху всем весом тела.

Расчет был жестоким и беспощадным: правое колесо телеги еще держало грунт, а левое треснуло вдоль волокон. Опрокидывая кузов влево, мы собственной силой окончательно доламывали поврежденную ступицу, но иного способа открыть Никите чистый сектор для спасительного выстрела не существовало в природе.

— Разом! — скомандовал я. — И-и... раз! Два! Взяли!

Мы дружно налегли на борт.

Повозка подалась куда легче, чем я ожидал: она уже сидела в жидкой тине с опасным креном. Кузов качнулся вправо, спружинил, качнулся сильнее влево, и на третьем мощном толчке левый борт со стоном рухнул вниз. Мутная речная волна с шумом перехлестнула через край внутрь кузова.

И в то же мгновение из-под воды раздался страшный звук.

Звук был короткий, глухой и сухой — словно в заколоченном ящике с треском переломили толстый дубовый сук.

Ступица окончательно рухнула.

Кузов повозки провалился влево и вниз почти на локоть; верхняя кромка левого борта скрылась под водой, а правый борт взмыл кверху под крутым углом. Теперь за опрокинутой телегой уже нельзя было укрыться даже сидя на корточках.

Оба шведских мародера оказались открыты перед нами по самую грудь!

— Есть цель! — глухо донеслось с берега от Никиты.

Но спасительного выстрела не последовало.

Я обернулся, стоя по грудь в ледяной воде и судорожно вцепившись в задранный планширь, и похолодел: Белов медленно вел граненый ствол правее, мимо опешивших грабителей, целясь в густые прибрежные заросли.

— Никита, стреляй в них! — заорал я.

— Погоди, капрал...

— Они сейчас бабу с кобылой порежут!

— У этих двоих в руках лишь тесаки, — ровным, ледяным голосом отозвался старый стрелок. — А в камышах за ними стоит третий — с заряженным мушкетом на изготовку! Кого мне прикажешь валить первым?!

Я вскинул глаза туда, куда смотрел ветеран.

Стена тростника у самого переката раздалась в стороны, и в образовавшемся просвете во весь рост стоял вражеский солдат. Он не прятался в жиже: он стоял на сухом бугре, и на его плече отчетливо темнела длинная прямая полоса длинноствольного ружья.

— Бей стрелка! — рявкнул я.

Грохнул выстрел.

Я стоял к Никите боком, по горло в воде, и страшный пороховой удар пришелся сперва не по ушам, а передался через речную толщу: гидродинамическая волна тяжело толкнула меня в ребра, следом накрыл оглушительный грохот, и в голове тонко, пронзительно зазвенело.

Клубы тяжелого белого дыма плотно легли на речную гладь, стелясь по воде серой пеленой.

Я жадно вглядывался в камыши сквозь пороховую гарь, но различить подробности было невозможно.

Вражеский стрелок исчез с пригорка. То ли он рухнул замертво от меткой пули, то ли упал на колени, то ли успел отпрянуть вглубь чащи — сказать наверняка было нельзя.

Двое мародеров у повозки мгновенно выпустили сыромятную постромку из рук.

Они не бросились бежать сломя голову. Один пригнулся к воде и скользнул боком вдоль береговой кромки к зарослям; второй, сжимавший тесак, на секунду метнулся обратно к затопленному кузову, выхватил из-под мокрой холстины тяжелый овчинный тулуп Авдотьи и бросился вдогонку за напарником.

У самой кромки камышей они на миг замешкались.

Оба солдата склонились над водой, дружно подняли из ила длинный темный предмет — и я ясно разглядел брошенный в жижу мушкет с длинным стволом. Подхватив оружие, они торопливо ушли вверх по мелководью правого рукава; плеск их сапог еще несколько секунд доносился из темноты, а затем все окончательно смолкло.

— Ушли трое, — подал голос Никита, опуская дымящееся ружье. — И унесли с собой одно ружье.

— Чье ружье уволокли?

— Того, что в камышах караулил. Свои палаши они из рук не выпускали, а мушкет с земли подобрали.

— Стало быть, стрелок выронил оружие?

— Выронил, — подтвердил Белов. — А вот ушел ли он на своих двоих или его волоком утащили — врать не стану, не разглядел сквозь дым. Видел лишь, как двое нагнулись и двое скрылись в протоке.

Я с трудом выбрался на сухой песчаный берег и тяжело опустился на землю: ноги в коленях внезапно сделались ватными и совершенно пустыми.

Авдотья так и сидела по пояс в воде возле вздрагивающей кобылы; сыромятный повод был все еще туго намотан вокруг ее руки, содрав кожу от запястья до самого локтя.

— Размотай ремень, хозяйка, — тихо сказал я ей.

— Не стану разматывать... Лошадушка уйдет...

— Не уйдет она никуда, ее больше никто не тянет. А коли кобыла с перепугу рванется — она тебя по острым камням волоком протащит.

Степан молча подошел к жене, бережно размотал окровавленный повод с ее онемевшей руки и перехватил узду в свои пудовые ладони.

Повозка лежала на левом боку, наполовину затопленная речной водой.

Я обошел кузов по мелководью и внимательно осмотрел искалеченное колесо.

Щель на ступице превратилась в зияющий пролом. Вяз раскололся на добрый палец шириной; сквозь рваную щель виднелась черная речная тина, две соседние спицы наполовину выскочили из своих гнезд, а железный обруч окончательно соскользнул с края втулки и беспомощно болтался на одном загнутом ерше.

Я сам сотворил это собственными руками. Знал, на какую беду обрекаю повозку, пошел на этот шаг сознательно — и теперь стоял над обломками, подводя итог ночного боя.

— Все... — раздался за спиной глухой, надтреснутый голос Степана. — Отъездилась наша телега. Приехали.

— Не все еще, кузнец.

— Да ты погляди на колесо, капрал!

— Я гляжу. — Я присел на корточки и потрогал железную полосу. Обруч свободно крутился под пальцами. — Старый обруч был слишком узок и тонок. Дерево раскололось оттого, что его нечем было стянуть в кольцо. Значит, требуется новый обруч — широкий, кованый, и насаживать его надобно намертво, на горячую осадку.

— У меня в сарае висел... — вспомнил вдруг Степан, поднимая голову. — На мельнице, на бревенчатой стене. Колесный обруч из доброй шинной полосы, я его сам туда на хранение вешал.

— Сгодится для дела?

— Да он на эту ступицу слишком велик будет!

— То, что велик — это благо, — твердо сказал я. — Отрежем лишек, скуем замок и осадим на углях. Куда хуже было бы, окажись он мал.

Пока мы обсуждали поломку, Митроха споро поднялся на гребень косы, к тому месту, где оставил оружие перед вылазкой на настил.

Он вернулся к повозке со своим мушкетом на плече, бережно неся на раскрытой ладони сухой тряпичный сверток, словно драгоценное птичье яйцо:

— Держи, Никита. Порох цел! Тряпица снаружи чуть сыростью взялась, а казенная бумага хрустит — я самолично ощупал.

Никита опустился на песок, зажал фузею между коленями и принялся споро снаряжать ствол.

Я присел напротив ветерана, пристально следя за каждым движением его пальцев. Старый солдат поднял на меня глаза:

— Считаешь заряды, капрал?

— Считаю.

— Считай вслух, — негромко бросил Никита. — Перед строем оно надежнее выходит.

— Было четыре ходовых патрона, — раздельно произнес я. — Один ты только что потратил на стрелка в камышах. Осталось три. Один заряд сейчас уходит к тебе в казенник — это митрохин сухой патрон. Стало быть, на руках остается: один готовый заряд в твоем стволе, один сухой сверток у меня в кармане и один у Кузьмы Шумова.

— Так точно, при мне патрон, — отозвался Кузьма, полез за пазуху, бережно показал сверток на ладони и снова спрятал под сукно кафтана.

— Итого ровно три заряда на весь отряд, — подвел черту Никита.

Он ловко скусил зубами бумажный хвост патрона; на его губах и щетине осталась жирная черная полоса пороховой мякоти. Отсыпал щепоть черных зерен на затравочную полку, со щелчком захлопнул огниво, а остальной порох со свинцовой пулей загнал в дуло. Железный шомпол вошел в канал ствола и привычно прибил пыж к казеннику одним коротким, выверенным движением локтя.

— Три патрона, — повторил Белов, поднимая на меня тяжелый взгляд. — И вот тебе мое верное солдатское слово, Андрей: этих трех зарядов нам до утренней зари ни за что не хватит.

Пленный швед все это время сидел на гребне косы под бдительным присмотром Федьки Малого. Оба они хранили угрюмое молчание, строго исполняя мой приказ.

Внезапно пленный зашевелился.

Он повернулся всем корпусом к заводи, вглядываясь в затопленную повозку Кожина, долго и пристально изучал разрушенное колесо, а затем с трудом приподнял связанные за локтями руки и выразительно повел подбородком.

Сперва он указал подбородком на расколотую ступицу.

Затем задрал голову к ночному небу и кивнул в сторону верховьев ручья — туда, где за крутым поворотом протоки лежала непроглядная, глухая чаща.