Полтавская битва 1709 - Том 1

Пролом был тесным — едва разойтись двум бойцам в плечах, и через него уже переправили всех, кого могли. В лощине укрылись раненые, стояли носилки, а на своём железном ящике сидел Савва: ящик приволокли следом за ним, потому что расстаться с полковым боезапасом он отказался наотрез.

На северном фасе оставались Никита и шестеро стрелков.

У самого выхода из пролома стояла брошенная обозная телега. Она застряла здесь ещё вчера: сухой порох вынесли, но внутри остались пустые короба, ворох рваной соломы и рассыпанные подмоченные патроны, почерневшие от сырости. На расщеплённой левой оглобле на ржавой проволоке болтался закопчённый масляный фонарь Саввы.

— Федька, ко мне, — позвал я мальчишку. — Слушай в оба уха. От тебя зависит, выйдет Никита с фаса живым или ляжет там со всеми.

Федька подобрался и вытянулся в струнку.

— Голосом до вала не докричаться, барабан унесли. Сигнал будет зримым. Гляди сюда.

Я вытянул руку с шомполом вертикально вверх на всю длину.

— Вот так. Никаких взмахов, никаких кругов. Поднял железку и держишь прямо, чтоб Никита чётко видел чёрный штырь на фоне светлеющего неба. Заметит знак — снимет людей и поведёт сюда. Но поднимешь не раньше времени. Только после того, как вторая пара наших стрелков у пролома сделает залп по преследователям. После выстрелов! Повтори!

— После выстрелов второй пары вскидываю шомпол прямо и держу, — твёрдо произнёс Федька.

— А до выстрелов?

— До выстрелов ни в коем разе не подымаю.

— Стой здесь и жди моей команды.

Я выставил в горловину пролома Прокопа и длинного стрелка, приказав держать на прицеле подходы, и повернулся назад — забрать Головина.

И в эту самую секунду по телеге хлестнул шведский выстрел.

Свинцовая пуля перебила проволоку и пробила жестяной корпус фонаря. Стекло лопнуло с сухим звоном, чаша сорвалась вниз, и вспыхнувшее масло широким огненным языком плеснуло по сухому сену на дне кузова.

Солома занялась мгновенно.

Огромное рыжее пламя с гулом взметнулось ввысь, озарив весь тыльный фас: лица людей, борта, рассыпанные сырые патроны, которые от нестерпимого жара вот-вот должны были начать рваться, засыпая искрами узкий лаз.

Сухой, обжигающий жар ударил прямо в глаза.

— Савва! — заорал я во всю глотку. — Верёвку руби! Короб к борту прикручен, руби к лешему!

Савва, позабыв про раненую ногу, уже полз к телеге на локтях, зажав тесак в зубах.

Я вскинул свой шомпол обеими руками вверх, намереваясь зацепить горящий угол ящика и своротить его с козел.

Поднял вертикально над головой.

На фоне бушующего рыжего пламени и предрассветного неба шомпол отчётливо вычертил прямую чёрную линию.

— Никита-а! — истошно взвизгнул Федька за моей спиной, вскидывая свой шомпол обеими руками. — Никита, отходи-и!

Я рванулся всем корпусом, едва не выронив прут:

— Стой, дурак! Назад!

Было поздно.

На северном валу, в двухстах шагах от нас, стрелки уже срывались с позиций. Никита отводил людей грамотно, попарно, прикрывая друг друга, но они отходили в пустоту: вторая пара стрелков у пролома ещё даже не успела изготовиться к бою, ослеплённая полыхнувшей телегой.

Шомпол взмыл над огнём, и я сам, неловким движением, сорвал оборону фаса раньше срока. Доли секунды хватило, чтобы понять масштаб беды, но времени на отчаяние не оставалось.

— Прокоп, длинный — бить по очереди! — крикнул я стрелкам у пролома. — Один бьёт, второй выцеливает! Не давать шведам поднять головы! Савва, перерубил?!

— Отодрал! — прохрипел Савва, отваливаясь от колеса. — Свободен короб!

Деревянный короб, набитый пылающей соломой, висел на самом краю рассохшегося борта.

— Федька, за мной! — я упёрся концом шомпола в просмолённый угол. — Толкай железом! Вдвоём, на счёт «три», прямо в горловину пролома!

Мальчишка подскочил, сжал свой прут побелевшими пальцами, и на третий счёт мы слитным усилием столкнули пылающую массу вниз.

Ящик с грохотом рухнул в узкий проход, раскололся и рассыпался по суглинку сплошным костром. Сырая трава и прелое сено под ним мгновенно занялись густым, удушливым белым чадом. За считанные мгновения плотная дымовая завеса накрыла пролом, телегу и всё предполье.

— Уходим! Пошли, пошли! — я заталкивал бойцов в чадную пелену одного за другим. — Головина держите под руки! Носилки не качать!

Мы врезались в дымовой вал, обжигая лёгкие едкой гарью. Сзади, наугад в белую непроглядную стену, запоздало шлёпнула шведская пуля — и со свистом взвизгнула о сухой, истоптанный суглинок далеко правее нас.

Глава 4

Прокоп выстрелил. Дождался, пока дым отнесёт в сторону, и следом сухо грохнул выстрел длинного.

Головин шёл сам — до последнего шага.

Он выходил из редута предпоследним, уже в самом зеве пролома обернулся через плечо, чтобы оглядеть покинутый вал, и в этот миг его настигло.

Я увидел, как поручика резко развернуло вполоборота от страшного, глухого удара в бок. Ноги у него подкосились, он судорожно сложился пополам, захлебнувшись воздухом, и начал оседать на землю — мы с Прокопом едва успели подхватить его под мышки.

— Господин поручик!..

Головин заваливался набок, зажмурившись до белизны в скулах, и обеими ладонями судорожно вжимался в левое подреберье. Сквозь его скрюченные пальцы и разорванное сукно офицерского кафтана уже толчками сочилась тёмная, горячая кровь.

— Я... кажись, всё... — хрипло, едва разжимая сведённые судорогой губы, вытолкнул он из перехваченного горла.

Свинцовая пуля вошла ему глубоко под рёбра слева, наискось пробив полость живота.

Белый дым от горящей соломы уже редел, уносимый утренним сквозняком. С северного вала, который мы только что оставили, к пролому в темноте бежали наши стрелки.

— Федька, назад! — заорал я, не отпуская обмякшего офицера. — Ко мне, живо!

Мальчишка мог не послушать: натворив беды с фальшивым знаком, он был в панике и мог припустить дальше со всей ватагой, а потом до конца жизни твердить себе, что в грохоте боя не расслышал окрика. Но Федька вернулся. Он подбежал с белым, перекошенным лицом, с трясущимися губами и с разбегу плюхнулся на колени прямо в суглинок.

— Дядь Андрей... я не то содеял, да? — прерывисто зашептал он, давясь слезами. — Я знак не тогда подал, я всё сгубил...

— Потом выть будешь, — оборвал я жестко. — Хватай поручика под левую мышку, я держу под правую. На счёт «три» поднимаем и прём вперёд. Не опускать, пока в лощину не скатимся. Взяли!

Мы подняли Головина и поволокли сквозь рассеивающийся чад — тяжело, оступаясь на рыхлых земляных комьях. Поручик повис между нами тяжёлым кулем; голова его бессильно моталась, но он сквозь полузабытьё всё ещё пытался слабо скрести носками сапог по траве, силясь нам помочь.

За нашими спинами, в брошенном редуте возле горящей телеги, начали рваться от жара рассыпанные испорченные патроны — редко, сухо, вразнобой, словно в печи стреляло сырое смолистое полено.

Сухой полковой ящик Савва сберёг: доволок в спасительную лощину и пристроил под узловатым корневищем. За остальным добром к телеге сунуться было уже нельзя: огонь по сухому бурьяну быстро пошёл вдоль всего тыльного вала, отрезая редут сплошной полосой дыма и треска.

В спасительный массив леса вошли вчетвером на двенадцать: двенадцать бойцов, способных держать мушкеты, и четверо раненых.

Дым волочился за нами низом, протискиваясь между древесными стволами, стелился по кустарнику и надёжно отрезал редут от преследователей. Он глухо заволок всё поле: забитую фурами дорогу, лощину, горбы дальних земляных редутов и ту сторону, где должна была стоять русская главная позиция.

Лес начался внезапно, без пологой опушки. Только что под сапогами путался поясной кустарник — и вдруг встали вековые стволы: снизу чернеющие сырой корой, сверху серые в рассветной мгле. Под ногами захрустел не дёрн, а слежавшийся прошлогодний дубовый лист и валежник, трещавший при каждом неловком шаге так громко, будто кто-то с треском ломал сухую доску.

Люди рассыпались. Это произошло само собой, за считанные мгновения, без крика и паники: одни забирали левее, другие правее, кто-то обходил густой завал орешника, кто-то задержался подсобить солдатам с носилками. Когда я огляделся, рядом со мной на тропе оставалось всего трое.

Стрельба гремела со всех сторон, гулким эхом раскатываясь под древесными кронами. Палили справа, слева, позади, а далеко впереди тяжело и мерно били слитные батальонные плутонги. Канонада с севера накатывала плотными волнами, и густота свинцового гула там стояла такая, что соваться на открытые поляны означало положить людей под чужой перекрёстный огонь.

— Никита, — негромко, но твёрдо окликнул я ветерана. — Стой на месте. Всем замереть. Ни шагу вглубь.

— Так растеряем людей по чаще! — хрипло отозвался он из сумерек.

— Мы уже растерялись. Если сейчас начнём метаться и окликать в голос — перебьют поодиночке. Слушай внимательно.

Я присел на корточки у замшелого корня и заговорил полушёпотом — так тихо, что троим бойцам пришлось наклониться к моему лицу:

— Орать нельзя, швед рядом. Передаём голос по цепочке, строго шёпотом. Называем не себя, а имя соседа. Ты, Никита, шепчешь направо «Прокоп». Прокоп услышит — шепчет следующего. И так по нитке до крайнего, а крайний возвращает отзыв обратно. Каждое имя, вернувшееся по цепи, — это живой боец, который держит связь.

— А коли не отзовётся кто?

— Тогда мы точно будем знать, кого недосчитались и где искать, а не гадать впотьмах. Пошли.

Я начал первым, едва слышно толкнув воздух:

— Никита.

— Прокоп, — мягко шелестнуло во тьме справа.

Прошла томительная пауза — ровно на пять ударов натянутого сердца.

— Митроха, — сухо прошуршало дальше в кустах.

Цепочка сработала. Имена перекатывались по подлеску справа налево и обратно — негромкие, осторожные, шершавые, словно шелест сухой листвы под ветром. С каждым отозвавшимся именем я загибал палец на руке, а когда пальцев не хватило, стал перебирать мелкие дубовые сучки в кулаке. Люди собирались на живой шёпот, находили друг друга на ощупь и молча опускались на землю.

Раненых я распорядился уложить в самую середину — в неглубокую складку между двух узловатых древесных корней. Остальных бойцов расставил полукруглой дугой: лицом к чаще, спиной к пострадавшим, оставив между локтями по четыре шага дистанции.

— А теперь слушайте главное, — я обошёл всю цепь, касаясь каждого за плечо: в полумраке только так можно было удостовериться, что солдат не оглох от страха и слышит приказ. — На слух никто не стреляет. Что бы там в ветках ни треснуло, хоть чёрт из чащи вылези. Увидите фигуру, различите мундир — стреляйте. Услышите шорох — лежите неподвижно. Повтори приказ.

— По звуку не палить, — негромко буркнул Прокоп.

— По звуку не палю, — подтвердил Митроха.

До Федьки очередь дошла в самом конце. Он послушно повторил слова, но взгляд его был прикован не ко мне: запрокинув голову, мальчишка испуганно всматривался в чернеющую чащу слева, словно натянутый флюгер.

Оттуда, из сырого подлеска, доносился стон. Стонали сдавленно, на каждом протяжном выдохе, а в промежутках между стонами звучала неразборчивая скорбная речь. Слов разобрать было невозможно, но интонация была своя, русская, и голос принадлежал совсем молодому парню.

— Это Гришка... — прошептал Федька, и пальцы его мелко задрожали.

— Мало ли кто там стонет, — осадил я.

— Это Гришка! — мальчишка дёрнулся всем телом. — Брат мой меньшой! Я его голос из тысячи узнаю, он в третьей роте стоял, его редут правее нашего...

— Федька, лежать! — приказал я.

Но мальчишка уже вскочил. Он метнулся вперёд одним резким, отчаянным рывком — так срываются люди, у которых в голове от ужаса захлопнулись все мысли. Сделал два шага за пределы дуги, и на втором шаге под его подкованным каблуком сухо и громко треснула берёзовая ветка.

Звук прозвучал в замершем утреннем лесу подобно пистолетному щелчку.

Слева, шагах в сорока, стон мгновенно оборвался. Наступила мёртвая тишина. Затем в темноте осторожно и коротко звякнуло железо — металлический скрежет антабки о ствол, когда стрелок на весу перехватывает фузею, и по валежнику зашуршали крадущиеся шаги. Двое. Они расходились полукругом, беря место хруста в клещи.

— Всем пластом на землю, — выдохнул я одними губами. Бойцы дуги бесшумно прижались к листве.

Я метнулся к Федьке, сгрёб его за шиворот кафтана и с силой впечатал в мох рядом с собой. Мальчишку колотила крупная дрожь — уже не от страха, а от жгучего, ледяного стыда: он понял, что натворил, в ту же секунду, как хрустнул сук.

— Слушай меня в оба уха, — я заговорил прямо в его висок, удерживая тон ровным и жёстким. — Скулить потом будешь. Сейчас у тебя есть боевая задача, поважнее моей.

— Дядь Андрей, я...

— Там, в кустах, лежит наш раненый. Он ползёт на шум, потому что надеется встретить своих. Ты сейчас поползёшь к нему — на брюхе, носа от земли не отрывая. Зажмёшь ему рот ладонью, чтоб звука не подал, и волоком затащишь в нашу ложбину, к Головину. В одиночку. Медленно. Скорость не нужна — нужна тишина. Повтори приказ!

— Ползу... зажимаю рот... волоку в ложбину, — прерывисто прошелестел Федька.

— Пошёл.

Мальчишка бесшумно скользнул в папоротник. Я перевёл взгляд на Никиту:

— Никита, со своей группой остаёшься на месте. Не дышать. Пусть шведы думают, что вы всё ещё на рубеже хруста — они и так знают, что там кто-то сидит.

— А ты куда?

— Мы с Прокопом и Митрохой отползём на десять шагов назад и влево. Перестанем быть там, где нас ждут.

Мы мягко соскользнули за ствол поваленной грозой старой берёзы и замерли.

Первый шведский разведчик показался через полторы минуты. Он вышел с ювелирной точностью туда, где треснул сук под Федькой. Шёл грамотно, профессионально: на полусогнутых, вынося ногу с носка, чтобы не шуметь валежником, и держал фузею со штыком у бедра. Взгляд его сверлил кусты впереди — туда, где, по его расчёту, затаились беглецы.

Но мы лежали левее.

— Митроха, бей, — шепнул я.

Выстрел Митрохи разорвал тишину в клочья. С двадцати шагов из-за толстого ствола берёзы по открытой цели промахнуться было невозможно: швед дёрнулся и рухнул в кусты.

Второй солдат оказался опытным бойцом. Он не стал оглядываться или стрелять наугад — в доли секунды метнулся в сторону, под прикрытие густого орешника, спасаясь от второго выстрела. И почти нырнул в спасительную тень.

Но из подлеска ему прямо под ноги поднялся Федька.

Мальчишка вырос на его пути во весь рост — без оружия, с растопыренными в стороны руками. Фузею он оставил у раненых, руки его ещё дрожали после того, как он тащил чужое тело, и он просто загородил шведу узкую тропу, не успев придумать ничего другого.

Швед остолбенел в трёх шагах.

Он мог всадить в пацана штык. Мог выстрелить в упор. Но он посмотрел в широко распахнутые глаза мальчишки, метнул затравленный взгляд вправо — где из-за стволов на него хмуро смотрели шесть наведённых русских мушкетов во главе с Никитой, снова глянул на безоружного Федьку...

И медленно опустил фузею на траву.

Он положил оружие бережно, двумя руками, как кладут хрупкую вещь, затем выпрямился во весь рост и поднял раскрытые ладони на уровень ушей:

— Skjut inte... Jag ger mig. Per. Per Larsson.

— Кличка у него такая, видать, — сплюнул сквозь зубы подошедший Прокоп. — Пер какой-то.

— Ладно, — я вышел из-за берёзы, держа пистолет наготове. — Пер так Пер. Живи пока. Прокоп, подбери его фузею. Никита, проверь за поясом тесак. Федька, в сторону отойди, не засти стрелку руки.

Из ложбинки, куда Федька приволок раненого, донёсся слабый, сиплый голос:

— Братцы... православные... вы чьи будете?..

Федька уже сидел там на коленях, бережно придерживая за плечи исхудавшего солдата в незнакомом зелёном кафтане с распоротым рукавом. Лицо мальчика было таким потерянным, словно пулю получил он сам.

— Это не Гришка, дядь Андрей... — сдавленно проронил он.

— Вижу, что не Гришка.

— А я думал — он...

— Я знаю, что ты думал, — я опустился рядом, с силой сжал его плечо и заставил посмотреть мне в глаза. — Слушай сюда. Из цепи ты выскочил сдуру, чуть всех нас под пули не подставил. Но бойца вытащил и перед чужим штыком спину не показал. Ты врага собой связал, пока мы заходили во фланг. Солдатское дело ты сделал, понял?

— Так ведь швед из-за меня...

— Он из-за тебя ружьё бросил, — отрезал я. — Хватит сопли мотать. У нас теперь лишний раненый и пленный в придачу. Надо глядеть, что у парня с рукой.

Сухое русло весеннего ручья мы отыскали по запаху сырости и холоду.

Земля под ногами внезапно пошла под уклон, воздух стал заметно гуще и прохладнее. Через десяток шагов под подошвами зашуршал намывной речной песок, а по сторонам поднялись глинистые обрывы в рост взрослого человека. Из отвесных стен торчали мощные, вымытые вешними водами корневища дубов — толстые, как корабельные канаты, отполированные старым потоком.

— Сюда, — скомандовал я, осматривая русло. — Всех тяжелораненых уложить под нависшие корни. Ходячим — встать вдоль стены. Никита, двоих дозорных на бровку оврага, по одному на каждый борт. Только наблюдать, без моей команды пороха не палить.

Я опустился на холодный песок и впервые за эту бесконечную ночь разглядел людей при ясном свете дня.

Утро вступило в свои права: солнце ещё не пробилось сквозь марево, но серый ровный свет уже заливал дно промоины.

В строю оставалось пятнадцать наших бойцов и один чужой — худой пехотинец из другого полка с изувеченным предплечьем. Чуть в стороне под надзором Митрохи сидел Пер, смирно уложив руки на колени.

У троих раненых кровь хлестала не на шутку.

— Так, братцы, — я поднялся на ноги. — Слушайте все и не перебивайте, повторять времени нет.

Я говорил и одновременно показывал движениями:

— Если рана открытая и кровь бьёт струёй — давить всем весом. Наглухо, ладонью прямо в рану, всем телом! Сверху тряпицу, но главное — прижать артерию к кости и не отпускать. Руку не убирать, чтобы поглядеть, запеклось или нет. Прокоп, у тебя правое плечо пробито, самому не дотянуться — пусть напарник наляжет.

Я шагнул к мальчишке-барабанщику:

— У кого кость раздроблена — ногу не вертеть. Митроха, тащи сюда два шомпола от разбитых фузей и чью-нибудь перевязь. Тишка, держись. Врать не буду — драть будет немилосердно, зато ногу спасём и нести станет легче.

Мы втроём прижали мальчишку к песку, и я туго прибинтовал два железных шомпола к его сломанной ноге с обеих сторон, наложив жёсткие шины. Тишка срывал голос от крика, кусал губы до крови, а когда последний узел затянулся, лежал белый как полотно, весь в холодном поту, но тихо выдохнул:

— А ведь... и вправду легче, дяденька капрал.

— То-то же, — кивнул я.

Поручик Головин лежал под выступом земляного пласта, и положение его было отчаянным. Живот у него вздулся и стал твёрдым как доска. Офицер оставался в сознании, но говорил с мучительным трудом, пересохшим шелестом, и ежеминутно просил воды:

— Пить... ради Христа, Рябов... глоток дай...

— Нельзя вам пить, господин поручик, — твёрдо сказал я, опустившись рядом на колени.

— Отчего?.. — прошептал он, глядя на меня запавшими глазами.

Я мог бы отделаться пустой жалостью или солгать во спасение. Но посмотрел на его залитое запекшейся кровью лицо, на молодость, угасающую в сыром овраге, и сказал правду:

— Потому что пуля вспорола кишки. С пробитым нутром от воды начнётся смертный жар и выворот. И потому что я не знаю, успеем ли дотащить вас до полковых лекарей. Донести — донесу на руках. А дальше ручаться не могу.

Головин долго лежал неподвижно, глядя в глиняный свод промоины.

— Спасибо... — с трудом прошевелил он побелевшими губами. — Хоть один... правду в глаза сказал.

Солдат Гаврила скончался через десять минут.

Шведская пуля вошла ему высоко в бедро, у самого паха, перебив крупную артерию, и кровь толчками хлестала наружу, пробивая любое сукно. Я навалился на паховую складку обеими руками, упираясь коленями в песок и вдавливая сосуд к кости всем весом. Когда пальцы свело судорогой, меня сменил Никита, потом Прокоп. Мы испробовали всё, что было доступно в полевых условиях без жгутов, корнцангов и лекарских игл. Гаврила поначалу хрипло матерился, затем стал бредить, вспоминая какого-то Степана, которому задолжал три алтына за табак, а потом затих.

Я ещё минуту держал ладонь на его шее, надеясь на чудо. Чуда не случилось. Я опустил его веки, встал и вытер окровавленные руки о песок — песок мгновенно впитал кровь и стал бурым.

Солдаты молчали. Никита стянул шапку, перекрестился на восток и снова натянул сукно на лоб.

— Его фузею забрать, — хрипло велел я. — Оружие не бросать ни под каким видом. Митроха, ты свой ствол в рукопашной погнул — бери Гаврилин.

— Так ведь... покойника вещь, грех вроде... — замялся Митроха.

— Была Гаврилина, стала полковая, — отрезал я. — Ему она больше без надобности, а тебе жизнь спасёт. Никита, что с порохом?

— Скверно, капрал, — Никита уже вытряхивал содержимое патронных сумок на расстеленный кафтан. — Четыре сумки пусты в ноль. Две обронили во рву. У троих подмокло на дне телеги — вон, слиплось комьями.

— Комья долой, в ружья не совать.

— Да ведь порох же, жалко бросать!

— Это не порох, это суглинок, который даст осечку в упор и оставит тебя без головы. Считай только сухие патроны.

Сухого боезапаса наскребли ровно на семь исправных фузей.

Пока ссыпали патроны, Никита вдруг замер с полной горстью свинца и навострил ухо, повернув голову в сторону чащи:

— Тихо всем! Ни звука!

Издалека, сквозь древесную толщу, донёсся странный, размеренный рокот. Сперва он походил на стук гигантского дятла по сухому стволу.

— Барабаны... — выдохнул Никита, и лицо его просветлело. — Наши бьют! Много бьют! Это не ротная перекличка, это дивизия в боевые линии строится! Вон туда, — он указал рукой на северо-восток, — версты две от силы, может, три через лес.

— Значит, туда и пробиваемся, — сказал я.

— Нельзя туда соваться, — глухо бросил Савва.

Он сидел на своём окованном железом ящике с зарядами, вытянув раненую ногу, и вид у него был человека, знающего здешние урочища как свои пять пальцев:

— Отчего нельзя? — повернулся я к нему.

— Оттого, что напрямик пойдёшь — упрёшься в Будищенскую просеку. Я по ней казённое сено три лета возил. Она прямая, как стрела, широкая, и по сторонам лес вырублен начисто — ни кустика, ни овражка. На ней нашу колонну за версту как на ладони шведы расстреляют. — Савва концом шомпола начертил на песке кривую линию. — А есть другая стежка, левее. Кривая, буреломом заваленная. На телеге там и сажени не проехать, а пешему человеку пройти можно. Она к тому же месту выведет, только крюком.

— Никита, что скажешь?

— В первый раз про такую тропу слышу, — недоверчиво буркнул Никита. — Я знаю одно: к своим выходить надо, пока бой не стих. Мы тут сидим полчаса, Гаврилу уже закопали. Вдруг фронт покатится?

Спор разгорался нешуточный. Правы были оба: Никита держался за спасительный гром полковых барабанов, Савва знал коварство открытой земли, а времени на раздумья у нас не оставалось вовсе.

И в этот момент Пер шевельнулся.

Швед медленно поднял ладонь, показывая пустые пальцы, дождался, пока на него обратят внимание, и выразительно ткнул пальцем в песчаный чертёж Саввы — прямо в изгиб кривой просеки. Затем резко провёл ребром ладони поперёк черты. После этого растопырил пальцы: два, четыре, сжал кулак, выбросил обе руки вперёд — «много». И снова полоснул ладонью воздух поперёк нарисованной тропы.

— Он бает, там ихние засаду держат, — нахмурился Митроха.

— Он показывает, что там стоят шведские заслоны, — уточнил я. Подошёл вплотную и опустился перед пленным на корточки:

— Пер. Почему ты это говоришь?