Полтавская битва 1709 - Том 1

Сергей Князев

Полтавская битва 1709 - Том 1

Глава 1

Взрывной волной меня швырнуло на дно канавы, засыпав глаза сухой пылью и крошеным щебнем. Я сплюнул серую крошку, проморгался и вдавил кнопку гарнитуры:

— Сыч, лежи и дыши, я иду, — я кивнул Тимуру на верхушки тополей: — Встал сюда. Смотришь верх и правую сторону до самой просеки.

Тимур опустился на колено и задрал ствол к серому небу. Там ходил тонкий злой звук, похожий на комара в пустой комнате.

— Пахом, дым ставишь не на него, а между ним и вырубкой, ветер оттуда тянет. Мосол, с Кислым берете его за лямки и волоком в дальнюю воронку, головой вперёд.

Мосол молча подтянул застёжку броника и перевалился через край канавы.

Дым лёг криво. Ветер в лесополосе шёл понизу, вдоль борозды, и белая стена вместо того, чтобы встать поперёк поля, растянулась в жидкую косу и потекла к своим. Я смотрел на неё три секунды. Хватило: дым ушёл впустую. Вытаскивать Сыча придётся на открытом.

— Сыч, слушай задачу. Ползёшь влево, три метра, там корень, за корнем ямка, лежишь в ней и ждёшь Мосла. Влево, слышишь? Влево, к корню.

В наушнике щёлкнуло, зашуршало и стало пусто, как в снятой трубке. Я нажал ещё раз, ещё раз, а на поле, в тридцати шагах, серая куча с рюкзаком шевельнулась и поползла вправо — старательно, упрямо, как ползёт контуженный: услышал половину слова и достроил остальное сам.

— Куда, — выдохнул я в землю. Голос ушёл в железо, эфир захлебнулся треском, и человек остался с обрывком команды под открытым небом.

Я сорвал гарнитуру, сунул её в карман и пошёл сам, пригнувшись, короткими перебежками по борозде, где рыхлая земля проваливалась под берцами.

Первый разрыв встал позади, в двадцати метрах, — пристрелочный, злой, с сухим шлепком по стволам. Тополя посыпали сверху щепу. Край борозды осел и поехал вниз, и обратный путь за одну секунду перестал быть тропой.

— Тимур, они по борозде работают, уводи всех правее вырубки и не жди меня, — крикнул я назад, и, отрезая любые сомнения, крикнул ещё раз, целиком: — Правее вырубки, всех, не ждать!

Я добрался до Сыча на четвёртой перебежке. Сыч лежал лицом в землю, дышал часто и мелко, вцепившись в собственный ремень, будто боялся сорваться.

— Живой, я тебя вижу, — я взял его за плечо, сжал и почувствовал, как под тканью ходят кости. — Сейчас поедем.

Разгрузка зацепилась карабином за корень — крепко, глухо, как за арматуру. Сыч дёрнулся, корень дёрнулся вместе с ним, и они оба остались на месте.

— Тише. Тише, — я лёг рядом, нащупал карабин, вывернул его против замка, содрал ноготь и вывернул до конца. — Всё, ты свободен.

И толкнул. Ладонью в бок, всем весом, с колена — на полтора метра, в мелкую воронку, где земля была ещё горячей и несла разбитым камнем.

Сыч поехал вниз и в последний момент, уже падая, поймал меня за запястье. Хватка оказалась мокрой и сильной. В ней читалось не «спаси», а «пойдём вместе».

— Нет, — сказал я, улыбнувшись ему сверху. — Ты доедешь. У Мосла хватка надёжнее.

Я оторвал его кисть от своего рукава и остался снаружи, на открытой земле, потому что закрывать воронку было больше нечем, кроме себя.

Второй прилёт ударил в грудную клетку изнутри.

Мир стал белым, потом красным, потом очень простым.

Последним, что я ощутил, была чужая ладонь на запястье.

Ладонь сжалась крепче. Она стала шире, тяжелее, с мозолью, идущей поперёк всей кисти, вместо пороха и пота в нос ударил густой дух конопляной верёвки и дёгтя.

— Рябов! — тряхнули меня так, что зубы стукнули. — Рябов, чёрт бы тебя, вставай! Слышишь?

Я открыл глаза и увидел над собой узкую полосу тёмно-синего неба, зажатую между двумя стенами сырой земли.

Ни тополей. Ни Сыча. Земля была свежая, рубленая лопатой, ещё с белыми корешками на срезе. Она осыпалась мне на лицо мелкой крупой. Тянуло сырой глиной, конским навозом и мокрой рогожей. Где-то близко, за стеной, кто-то очень быстро и очень длинно ругался, и в этой ругани всё было понятно, кроме половины слов.

Я сел. Тело подчинилось неохотно, как чужой мешок: плечи оказались уже, кисти — тяжелее, а рёбра слева отозвались старой, вчерашней болью. Чужой болью.

Через ров бежали люди. Они бросали лопаты прямо в землю, черенками вверх, и лезли наверх по осыпи, и сверху, из темноты шёл ровный низкий гул, в котором различались копыта и что-то ещё, большое и человеческое, идущее шагом.

Один из бегущих наступил мне на кисть.

Я поймал его за ремень и дёрнул вниз.

Мужик сел в грязь с размаху, охнул и уставился на меня снизу вверх круглыми глазами.

— Стой тут, — сказал я чужим, хриплым, царапающим горло голосом. — Как тебя зовут?

— Митроха я...

— Митроха, ты остаёшься здесь. Берёшь эту лопату и стоишь возле меня. Скажи вслух.

— Беру лопату и стою... — мужик проглотил остальное и посмотрел куда-то за моё плечо.

Там, опираясь на длинное ружьё, стоял пожилой человек в потемневшем зелёном кафтане, с обмотанной тряпкой ладонью, и разглядывал меня так внимательно, словно пытался узнать заново.

— Ты головой ударился, что ли? — сказал он не спрашивая. — Это Митроха, ты его пятый день гоняешь.

Я встал.

Я шатнулся: мышечная память сбоила, ноги нашли опору на полшага в стороне от привычного. Я впечатал ладонь в стенку рва. Податливая, текучая земля рассказала о себе всё: свежая, сегодняшняя, рыхлая. Она осыплется при любом упоре.

— Как далеко копали? — спросил я.

— Как далеко? — пожилой моргнул. — До вон того колышка и копали. С полуночи. Ты сам мерил.

— Хорошо. Мне надо посмотреть.

Я полез наверх.

Осыпь ехала под сапогами, срезанные корни цеплялись за штанину, дважды я съезжал обратно и оба раза лез снова, потому что снизу, со дна недокопанного рва, весь мир состоял из двух земляных стен и полоски неба, а для управления боем этого мало.

На третий раз я перевалился животом на бруствер и приподнял голову, чтобы видеть поле.

Тело тряслось от слабости, но армейские инстинкты уже включились, вытесняя шок. Оцени обстановку. Найди угрозу. Ночь была серо-синяя, предутренняя. Слева, далеко, стояло рыжее пятно — горело что-то большое, скорее всего сено. Впереди, шагах в трёхстах, лежала полоса тумана, и туман рвался и клубился против ветра: сквозь него шла пехота. Густой, мерный, безмолвный шаг накатывал на позиции, пробирая по спине хуже жужжания дрона.

Я начал считать.

Три направления. Центральное — прямо, по низине, широкое, шагов на двести по фронту. Второе — правее, где чернел кустарник, оттуда звук был реже, но ближе. Третье — на дальнем правом фланге, конное, уходящее краем в обход нашей позиции.

У меня за спиной, шагов через четыреста, торчал в небо ещё один земляной горб, а за ним другой. Их было несколько, они стояли по прямой, и между ними лежали такие же четыреста шагов пустого поля.

— Сколько нас здесь? — спросил я, съезжая вниз спиной вперёд.

— Восьмеро с ружьями, — пожилой перехватил ружьё поудобнее. — Да работных десятка полтора, да те, что уже за версту отсюда. Рябов, ты меня послушай...

— Погоди. Кто идёт?

— Швед идёт, — сказал пожилой очень спокойно, и от этой сухой уверенности мне стало ясно: это факт, а не паника. — Как из лесу вышел, так и идёт. Швед.

Земляные горбы по прямой. Ружья с длинными стволами и деревянными шомполами. Лопаты, корзины, фашины. Тяжёлый кафтан на плечах, чужие рёбра, чужая мозоль на ладони.

Я стоял на дне недокопанного рва, чувствовал, как за воротник сыплется свежая земля, и понимал, что моё прежнее тело осталось там, у Сыча, а здесь под пальцами чужой рубец и чужая тяжесть в плечах. Другое место, чужой век, чужая кровь под ногтями — и считанные минуты до первого залпа.

— Ладно, — сказал я вслух. — Ладно.

— Что ладно? — нахмурился пожилой.

— Готовимся к бою. Работаем.

Я повернулся к людям.

Их было восемь с ружьями и ещё сколько-то с лопатами, и все они стояли, глядя на меня, и я видел по глазам, что они ждут одного из двух: или я сейчас закричу что-нибудь страшное, или первым пойду к лесу.

— Слушайте меня, — я поднял руку и повёл ею вдоль верхнего края. — Вот отсюда и досюда — это наш сектор. Всё, что идёт по этой полосе, наше. Всё, что правее куста, тоже наше, но туда смотрит один человек отдельно. Двое остаются с лопатами и подсыпают вот этот угол, он ниже остальных. Четверо берут ружья и встают по фасу с промежутком в три шага. Двое носят патроны и воду. Секторы держим...

— Погоди, — пожилой шагнул ко мне и, не стесняясь, взял за локоть. — Ты чего говоришь-то?

— Я говорю, кто где стоит.

— Ты говоришь не по-людски, — сказал он твёрдо. — «Сектор». Мужик тебя не поймёт, он два часа назад землю копал. Ты ему скажи: от вербы до кривой сосны. Он вербу знает. И не «промежуток три шага», а «локоть от локтя». И не «фас», хотя это ты, положим, правильно сказал.

Я смотрел на пожилого секунду. Внутри поднялось знакомое, злое, командирское: я сказал — исполняй. И тут же осело, потому что здесь у меня было ровно ноль оснований для этого «я сказал».

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Ну, ты и приложился, — пожилой покачал головой. — Никита я. Белов Никита.

— Никита, повтори это ещё раз, только медленно, и я скажу так, как ты скажешь.

Никита посмотрел на меня ещё внимательнее, чем в первый раз.

— От вербы до кривой сосны, — сказал он наконец. — Локоть от локтя. Заряжать по слову. Раньше слова не палить.

— От вербы до кривой сосны! — крикнул я людям, и широким жестом указал направление, потому что солдатские тела соображают быстрее ушей. — Локоть от локтя! Раньше слова не палить!

Люди задвигались.

Я пошёл вдоль них и каждому клал ладонь на плечо. Жёстко, без всякого утешения — фиксируя хватку до тех пор, пока человек поворачивал ко мне лицо.

— Ты. Твоя верба — вот эта. Дальше неё не смотришь.

Боец кивнул, вцепившись побелевшими пальцами в ложе.

— Ты. Носишь патроны от телеги вот сюда и обратно. Ничего больше не делаешь, даже если очень захочется.

— Понял, дядька.

— Ты, Митроха. Подсыпаешь этот угол, пока я не скажу «хватит». Лопатой греби плотнее.

Митроха только сплюнул под ноги и сразу вогнал заступ в глину.

Я стискивал чужие плечи, выбивая из глаз панику и возвращая осмысленность. Исключительно ради выживания: полчаса назад, в другой жизни, связь оборвалась на полуслове, и человек пополз прямо под огонь. Сейчас строй сплачивал только прямой приказ в лицо.

Пятого человека в этом ряду я тронуть не успел.

Это был мальчишка — лет шестнадцати, не больше, с длинной шеей, торчащей из воротника, и с ружьём, которое было ему по глаза. Мальчишка отступил на шаг и вывернулся из-под моей руки.

— Не трожь, — сказал мальчишка сипло.

Ров затих.

— Тебя как зовут? — спросил я.

— Федька я, будто ты не знаешь, — мальчишка задышал носом, часто. — Ты чего командуешь-то, а? Ты чего командуешь, Рябов? Ты час назад у телеги стоял и Савве говорил, что при первом деле уйдёшь через лощину, тебя двое слышали! Ты уйдёшь, а мы тут стой?

Значит, я здесь Рябов.

Я стоял в двух шагах от мальчишки, чувствовал на себе восемь взглядов и очень отчётливо понимал: этому телу подчинённые давно вынесли приговор. Мой авторитет, звание и голос остались в будущем. Тело успело задолжать раньше, чем я в него въехал.

Я мог накричать. Тело, похоже, умело кричать.

Я сел на корточки, чтобы быть с мальчишкой одного роста.

— Федька, — сказал я негромко и совершенно спокойно. — Смотреть на меня будешь потом, сколько захочешь. Сейчас смотри вон туда.

И повернул его за плечи лицом к брустверу.

— Видишь, где туман шевелится? Считай до десяти и скажи мне, стало ли их больше.

Федька засопел, но посмотрел. И начал считать — вслух, сбиваясь.

Пока Федька считал, Никита подошёл ко мне вплотную и сказал мне в ухо, тихо, без злости:

— Уходил бы ты и вправду. За тебя тут никто в огонь не пойдёт.

— В огонь пусть не за мной идут, — так же тихо ответил я. — Пусть идут за тем, чтобы утром быть живыми. Я им это устрою. Мне нужен ты, чтобы они меня понимали.

Никита пожевал губами.

— Сколько их? — крикнул я мальчишке.

— Больше! — Федька почти сорвался в визг, и тут же взял себя в руки, устыдившись собственного голоса. — Больше стало! И слева ещё!

— Спасибо, — я выпрямился. — Ты только что сделал самое нужное дело здесь. Теперь берёшь свою вербу и не сходишь с неё.

Мальчишка мотнул головой, но пошёл.

— Ладно, — сказал Никита в сторону, ни к кому не обращаясь. — Ладно, посмотрим.

За бруствером, там, где кончалась полоса тумана, из серого проступили две тонкие вертикальные чёрточки, потом четыре, потом восемь. Они не шевелились, как ветки. Они шли.

— Никита, — я уже двигался вдоль рва к тёмному горбу телеги, стоявшей за земляным выступом. — Сколько у нас готовых ружей?

— Заряженных? — Никита пошёл за мной. — Четыре. Может, три, у Гаврилы полка сырая.

— Из восьми.

— Из восьми.

— Замечательно, — сказал я. — Тогда идём смотреть, что там у нас в телеге, пока они не подошли.

Телега стояла в мёртвом углу, за выступом свежей земли, боком, и лошадь в оглоблях мелко и часто переступала, кивая головой. Возле заднего борта на корточках сидел мужик лет пятидесяти, широкий, короткорукий, с седой щетиной, и перекладывал что-то в ящике, светя себе фонарём на короткой оглобельной жердине.

— Савва, свет убери, — сказал Никита.

— Убрал, убрал, — мужик прикрыл фонарь полой, но не погасил. — А ты мне скажи, как я тут в темноте буду...

Я уже смотрел в ящик.

В ящике лежали патроны — бумажные, скрученные, толстые с одного конца. Часть была ссыпана ровными рядами, часть валялась вперемешку с обрывками бумаги и рассыпанным порохом. Я взял один и тут же понял, что взял неправильный: бумага под подушечками оказалась мягкой и податливой, как размокшая газета.

— Этот сырой.

— Этот сырой, — согласился Савва. — Их полкороба сырых. Дождь-то в среду шёл, а рогожу мне дали одну.

— Сколько сухих?

— Ящик, — Савва хлопнул ладонью по крышке другого, поменьше, окованного по углам. — Вот этот. Он всю дорогу под козлами ехал, я на нём сидел.

Я открыл ящик, сунул руку, взял горсть. Бумага хрустела как надо. Я ссыпал обратно и закрыл крышку.

— Значит, так, — сказал я. — Сухой ящик от этой минуты трогает один человек. Савва, это ты. Из него ничего не берут без твоего слова.

— Это как это? — Савва даже выпрямился. — Мне велено...

— Тебе велено не дать нам остаться без выстрела к утру. Вот я тебе это и велю, — я повернулся к Никите. — А теперь мне нужно, чтобы ты сделал одну вещь. Возьми ружьё и заряди его. Медленно. И говори вслух всё, что делаешь.

Никита посмотрел на меня так, как смотрят на человека, которого вынули из-под лошади.

— Ты забыл, что ли?

Он замер с открытым ртом, глядя на мои пустые ладони. Я перехватил ремень за спиной, а из тумана в низине уже накатывал мерный, тяжёлый гул сотен надвигающихся шагов.

Глава 2

— Считай, память отшибло, — сказал я, перехватив ремень и сплюнув попавшую на зубы серую крошку. — Времени на бабьи расспросы нет. Показывай, как заряжаешь. От первого движения до выстрела. Потому что стрелять в упор будете вы, а не я. Давай, не тяни.

Может быть, дело было в слове «показывай». Никита сплюнул, сунул фузею под левую руку и заговорил — медленно, как говорят с очень тупым, но своим:

— Скусываешь, — Никита поднёс патрон ко рту и откусил край; на губах осталась чёрная пороховая полоса. — На полку сыплешь, чуть, вот столько. Огниво закрыл. Остальное в ствол, бумагу следом, комом. Шомпол.

Железный прут шомпола пошёл в ствол с тем самым сухим, скребущим шорохом, который я уже слышал сегодня на дне рва, но не понимал его значения.

— Прибил дважды. Шомпол на место, — Никита щёлкнул им в скобы под ложем. — Курок на взвод. Всё, фузея к бою.

Я взял второе ружьё с бруствера.

Оно оказалось нелепо длинным и тяжёлым совсем не там, где я ожидал: непривычный баланс тянул вперёд, к дульному срезу, ствол упрямо клонился к комьям земли, а в ушибленных рёбрах при каждом движении глухо отзывалась чужая тупая боль. Я повторил всё, что видел. Скусил край бумажного патрона — и в рот тут же набилась едкая, вяжущая, солёно-серная горечь, от которой судорогой свело челюсть. Сыпанул на полку — добрая треть пороха просыпалась мимо, на пальцы и в грязь. Захлопнул огниво. Ссыпал остаток заряда в ствол, протолкнул следом бумажный пыж с пулей. Шомпол пошёл в дуло криво, заскрежетал о нагар и намертво застрял на середине.

— Прямее держи, — Никита перехватил мою кисть своей заскорузлой ладонью, выправляя железо. — Не ломай, прут дуги не терпит. Не жми со всей дури, он сам пойдёт.

Я перехватил прут посередине, толкнул ровнее — шомпол ухнул до донца, дважды глухо ударив по свинцу.

— Готово, — выдохнул я, вбивая шомпол обратно в ложевые трубки.

— У тебя — готово, — усмехнулся Никита в бороду. — А теперь гляди, как надо.

Он сунул руку в лядунку, и дальше я лишь молча следил за его пальцами.

В Никите не было спешки или показной резкости — была только пугающая, выверенная точность предельно коротких траекторий. Патрон шёл ко рту по прямой, зубы надрывали край без промаха, ладонь ложилась на полку вслепую, шомпол вылетал из скоб и входил в ствол единым слитным толчком локтя. Всё это происходило мерно и страшно спокойно, как у старого рыбака, который чинит сеть. За то время, пока я мучился с одним зарядом, Никита снарядил два ствола и уже выхватывал патрон для третьего.

— Понял, — сказал я и коротко, хрипло усмехнулся, упирая приклад фузеи в землю.

Никита покосился на меня с неприкрытой тревогой, вытирая рукавом пороховую полосу с губ:

— Ты чего это?

— Того, — я мотнул головой, стряхивая осыпавшуюся с бруствера землю. — Думал сам на бруствер лезть. А выйдет — только людей задержу. Я здесь самый медленный стрелок. И слава богу, что это сейчас выяснилось, а не через десять минут под огнём.

— Ну и слава те, господи, — с явным облегчением выдохнул Никита, оправив бороду. — А то я уж грешным делом подумал, капрал умом тронулся — сейчас начнёт нас учить, с какого конца за железо браться.

— Учить не стану. Я сделаю так, чтобы ты бил без передышки.

Я развернулся к редуту. В предрассветной серой мути низины тёмные чёрточки уже переставали быть неясными тенями — там угадывался мерный, тяжелый шаг шведской пехоты.

— Никита, ты и ещё трое, кто бьёт вернее всех, — на северный фас. Вы только стреляете. Сами не заряжаете вовсе. Никогда.

— Это как же — не заряжаем? — нахмурился Никита.

— А вот так. Дал выстрел — опустил ствол вниз, вдоль ноги, назад не оглядываясь. Руку отвёл — тебе в ладонь вкладывают готовое. Гаврила, Митроха, вы двое — на зарядку. Сюда, под земляной выступ, на колени, чтоб ни носа наружу. Ваша забота — чтоб в этом углу готовые стволы не переводились. Прокоп, Федька — вы подносчики. Таскаете от заряжающих к стрелкам на фас. По два ружья в руки, замками вверх, чтоб ни единого замка в грязь не уронить. А ну, повторить задачу вслух!

— Носим по два, замками кверху, — буркнул Федька, сжав кулаки и шмыгнув носом.

— Заряжаем сидя, под навесом, — отозвался Гаврила, уже усаживаясь на колени и раскладывая патроны на полу кафтана.

— Не оборачиваясь... — протянул Никита, взвешивая мысль, и глаза его блеснули из-под шапки. — Слышь, капрал... Это ж я тогда ни секунды без дела не стою. Знай цель выбирай.

— Тебе вздохнуть некогда будет. По местам!

Кобыла прянула ушами и бешено захрапела.

Где-то далеко, за пеленой тумана, гулко ухнул пушечный выстрел — звук прокатился тяжёлой вязкой дрожью по грунту, и запряжённая в телегу кобыла присела на задние ноги, взбрыкнула, с треском волоча передок. Окованный железом обод с визгом вспорол суглинок, заваливая телегу набок.

— Держи! Стой, родимая! — истошно заорал Савва, повиснув всем весом на уздечке.

Я метнулся наперерез, вцепился в постромку, но ладони соскользнули по натянутой сыромяти: чужие непривычные пальцы не знали конской сбруи, а обезумевшее животное выворачивало оглобли, таща нас обоих прямо на плетёные корзины с землёй.

— Режь гужи! — крикнул я Савве в самое ухо, пытаясь упереться сапогами в осыпь. — Режь постромки!

— Одурел?! Она ж казённая! Под суд пойдём!

— Савва! Потащит телегу — через минуту ни патронов у нас не будет, ни тебя, ни редута! Режь, отпускай её, телега останется здесь. Это больше не обоз. Это наш склад!

Савва ошалело моргнул, посмотрел на кобылу, на обитый железными полосами ящик под козлами — и рванул из-за пояса широкий нож.

Лезвие со свистом полоснуло по натянутой сыромяти. Отрезанные ремни хлестнули по бортам. Кобыла выметнулась из расщеплённых оглобель и длинным скачком ушла в предутреннюю муть, унося на шее обрывки сбруи.

Телега грузно осела ступицей на землю, завалившись набок окончательно и неподвижно, словно врытый в глину сундук.

— Ну вот... — выдохнул Савва, размазывая по щеке конскую пену и грязь. — Беги, дура. Хоть ты живая останешься.

К фасу подтащили шесть снаряжённых фузей и уложили их в ряд, прикладами в одну сторону, на расстеленную дерюгу, чтобы замки и дула не забило землёй. Я скользнул взглядом по железу, пересчитал ещё раз пальцем — ровно шесть готовых стволов в резерве.

Савва приволок сухой ящик к уцелевшему заднему колесу телеги и сел на него сверху, сжав колени.

— Учти, капрал, — хрипло бросил он мне в спину. — Он один такой у нас. Другого пороха нет.

— Учту.

Первый шведский выстрел расколол тишину.

Свинцовая пуля с сухим треском вошла в борт телеги, выбив щепу. От этого глухого удара по всему редуту людей словно прижало к земле: стоявшие разом осели на корточки, а сидевшие вжали головы в плечи.

— Все к северному фасу! — скомандовал я. — Ружья с рогожи не хватать, они там лежат для нас!

Они шли не плотно.

Это стало ясно в первую же секунду, как только я распластался на бруствере северного фаса и вгляделся в предрассветную муть, откуда тянуло росой, сырой примятой травой и горьковатым торфяным дымом.

На батальных картинах и в старых книгах пехота всегда идёт сплошной железной стеной. Здесь никакой стены не было. Шведы выходили из тумана рваными группами: восемь человек, пустой прогал, четверо, снова десяток. Каждая цепь шла своим шагом, обтекая мокрые рытвины и кустарник. Синее сукно кафтанов в сумерках казалось почти чёрным, и только жёлтые обшлага да холодный блеск штыков выдавали, что это не тени.

— Гаврила, отставить! — я перехватил ствол его фузеи за дульную часть и прижал к брустверу. — Далеко!

— Так видать же их, капрал!

— Видеть — не значит попасть. Никита, растолкуй ему.

— Далеко, паря, — не шевельнувшись, процедил Никита, вперив немигающий взгляд в лощину. — Со ста шагов ты в человека попадёшь один раз из четырёх. С сорока — трижды снимешь. У нас на четверых восемь готовых стволов. Считай сам.

Гаврила шевельнул серыми от пороха губами и нехотя опустил мушкет.

Я пополз на локтях вдоль бруствера, глядя уже не на шведов, а под ноги. Я искал не врага — я искал место, где эта наспех насыпанная земля нас предаст.

И нашёл.

Левый угол, куда я ещё впотьмах определил Митроху с лопатой, оказался ниже остального вала на добрых полтора локтя. Но главное — снаружи, у самого его основания, темнела пологая куча вынутого суглинка: слежавшаяся, с набитой тропой поверху. Вчера копальщики таскали по ней плетёные корзины и накатали себе пологий, удобный пандус.

Удобный в обе стороны.

— Никита, сюда, — негромко позвал я. — Глянь. Что видишь?

Никита подтянулся на локтях, выглянул через срез дёрна и смачно, сквозь зубы, выругался:

— Лестницу вижу. Прямо в ров.

— И я. Слушай задачу: ты и Гаврила держите фронт по прямой. Прокоп, Митроха — лопаты в руки, бегом к углу! Сбрасывайте эту осыпь вниз, чтоб ни бугра не осталось. Следом валите поперёк прохода две фашины, вон те вязанки хвороста. Повторить приказ!

— Срываем насыпь, валим две фашины поперёк! — глухо отозвался Митроха, уже волоча заступ по глине.

— Федька! — я повернулся к мальчишке, заставив его вздрогнуть и вскинуть испуганные глаза. — Ты встаёшь к левому углу. Стреляешь только по моей команде. Твоё дело — не героя корчить, а смотреть в оба. Если кто полезет по этому откосу — кричи во всю глотку. Повтори!

— Стою у угла... кричу, если полезут! — часто закивал он.

— Молодец. Шапку натяни пониже и держись за вал.

Шведы приближались. Шестьдесят шагов... я ещё держал залп.

Сорок пять шагов.

Я вжимался грудью в бруствер, чувствуя сквозь тонкое солдатское сукно стылый сквозняк меж лопаток, и мерял секунды собственным пульсом в висках — других часов здесь не было. Справа от меня Никита дышал глубоко и размеренно, словно перед нырком в ледяную воду.