Полтавская битва 1709 - Том 1

— Далеко ещё, капрал? — сдавленно прошипел Гаврила, судорожно стискивая ложе.

— Жди... подпусти ближе.

На тридцати шагах сквозь серую дымку проступило лицо переднего шведа: немолодое, обветренное, со скулами и приоткрытым ртом. Солдат поднимался по пологому склону и тяжело дышал от долгого подъёма.

— Огонь! Бей!

Четыре фузеи грохнули почти в единый, сокрушительный раскат. Приклад с отдачей больно впечатался мне в ключицу — плечо обожгло, а весь видимый мир в то же мгновение перечеркнула слепящая желто-багровая вспышка.

Такой плотности дыма я не ожидал. В теории я знал, что дымный порох даёт копоть, но чтобы перед глазами мгновенно встала непроницаемая, жирная белая стена — к этому привыкнуть было нельзя. Низовой ветер гулял в лощине, а над самым бруствером воздух застыл, и белое облако повисло тяжёлым монолитом. В двух вершках ничего не было видно: ни поля, ни врага, ни попаданий. В нос и глотку ударила удушливая серная гарь.

— Пустые вниз! — заорал я в эту белую муть. — Подносчики, подавай готовые!

Оружие пошло из рук в руки. Сзади кто-то глухо охнул, споткнувшись на осыпи, Гаврила грязно выругался, нащупывая протянутое ложе, а мне в ладонь с сухим стуком легло заряженное ружьё — горячее от чужих пальцев, пахнущее салом и гарью.

Дым наконец потянуло кверху, он начал рваться рваными клочьями.

На склоне ничком лежали трое. Ещё двое укрылись у самого внешнего откоса рва, вжавшись спинами в глину, и оттуда, снизу, вели прицельный огонь: свинцовая пуля взвизгнула над моим ухом и выбила из гребня бруствера фонтан сухой земли прямо мне в лицо.

Остальная шведская цепь не дрогнула и не побежала. Они быстро забирали влево.

Их вёл офицер с полупикой — сухощавый, невысокий, в широкополой поярковой шляпе без пера. Он не кричал, не махал шпагой: лишь скупо чертил полупикой направление в воздухе и первым скользил по низине, а уцелевшие солдаты тянулись за ним след в след, словно нитка за иглой.

Он вёл их прямо на наш недосыпанный угол.

— Никита, они смещаются! Уходят из сектора!

— Вижу! — отозвался тот, уже разворачивая ствол.

Слева, петушиным срывом, истошно завопил Федька:

— Он тут! Тут он, внизу, в яме!

Грохнул выстрел — мальчишка не выдержал и спустил курок. Вспышка озарила край рва, и через долю секунды пуля с глухим шлепком впилась во влажную землю далеко в стороне: промах был бестолковый, детский.

Но Федька не отпрянул. Вместо того чтобы спрятаться за насыпь, он перегнулся через край и заорал ещё отчаяннее, тыча перепачканным пальцем под себя:

— Он не там! Он уже во рву! Под нами сидит!

И это переломило бой.

Пока мы держали фронт, офицер с полупикой уже успел втолкнуть первого стрелка вниз по набитому спуску. Тот забился на самое дно рва, в мёртвую зону, куда сверху с бруствера нельзя было достать никаким прямым огнём.

Фронтальный огонь больше ничего не решал: шведы ушли из сектора.

— Гаврила, остаёшься с двумя стволами, держишь середину! — крикнул я, уже перекатываясь на бок и сдирая локти о щебень. — Никита, к углу! Прокоп, фашины вали!

Я скатился к левому стыку и увидел то, чего и боялся: в узкой щели между сброшенной осыпью и крутой стенкой рва стоял рослый швед и уже подавал руку следующему, затягивая его наверх.

— Фашину! — рявкнул я. — Вали связку!

Митроха с Прокопом перехватили толстую плетёную вязанку хвороста за торцы и с натужным кряхтением сбросили её вниз.

Тяжёлая связка перевернулась в воздухе и с глухим треском рухнула прямо поперёк прохода. Швед внизу едва успел отшатнуться, прикрыв лицо плечом.

— Вторую следом! Вали!

Митроха с размаху впечатал сапог в край осыпи и столкнул вторую фашину вдогон. Хворост лёг крест-накрест, намертво закупоривая горловину.

Щель между насыпью и стенкой сузилась до ширины плеч. И в этом завале оставалось ровно одно место, куда идущий снизу мог опереться ногой.

— Никита, — я перехватил его за плечо и указал пальцем в узкий просвет меж сучьями. — Не пали зря. Бей того, кто сунется вот сюда, на этот комель. Только его.

Никита положил ствол на бруствер, припал щекой к ложу и замер, выжидая.

Хлопнул первый выстрел. Никита, не отрывая взгляда от щели, лишь отвёл назад правую руку — Федька с перепуганным, решительным лицом сунул ему в ладонь свежую фузею, и Никита ударил второй раз.

Снизу донёсся сдавленный стон, кто-то тяжело покатился по глине.

Офицер с полупикой медленно отступил от завала.

Он не побежал и не заметался. Он сделал размеренный шаг назад, поднял холодные, цепкие глаза на наш бруствер, затем скользнул взглядом влево, вдоль линии рва. Я совершенно отчетливо понял, о чём думает этот человек в шляпе без пера: не здесь. Ломать роту об этот угол он не станет.

Офицер коротко свистнул в два пальца и повёл уцелевших солдат по дну рва — дальше, в обход редута, туда, где кончались наши укрепления и начиналось чистое поле.

— Уходят! — в восторге заорал Митроха, вскидывая лопату. — Бегут, братцы!

— Не каркай, дурья башка, — оборвал его Никита, отирая нагар со лба. — Никуда они не бегут.

Внизу, возле осевшей телеги, кто-то жалобно и тонко застонал.

Я скатился по откосу во внутренний дворик. Савва лежал под задним колесом, скорчившись на боку и судорожно вцепившись обеими руками в собственное бедро. Сквозь его пальцы сочилась тёмная, почти чёрная кровь.

— Я её пустил... — прошептал он, едва я опустился рядом на колено. — Видал, капрал? Пустил кобылу-то. Ушла скотина...

— Видел. Молодец, всё правильно сделал, — я выхватил нож и распорол ему окровавленное сукно штанины. — Держись.

Рана пришлась в наружную мякоть бедра: длинная, рваная борозда от полуаршинной дубовой щепы, выбитой шведской пулей из борта. Сама пуля ушла в грунт, но дерево располосовало ногу до мяса. Я полоснул лезвием подол своей нижней холщовой рубахи, оторвал длинную крепкую ленту и туго, с усилием перетянул ногу выше раны, наложив давящую повязку. Сверху накрыл разорванным сукном и прижал ладонью Саввы.

— Держи здесь. Изо всех сил, ладонью. Не отпускай, пока не вернусь. Слышишь? Повтори вслух!

Савва зашипел от боли, стиснул зубы и прижал повязку:

— Держу... держу, капрал. Да что ж ты меня всё говорить-то заставляешь, словно попа на исповеди?

— Чтоб кровью не истёк и в беспамятство не ушёл, — бросил я.

Ответить он не успел.

Из-за нашей спины — оттуда, где раскинулись тылы, линия соседних редутов, обоз и дорога к главному лагерю, докатился тяжёлый, чужой гул.

Там гремели мерные батальонные залпы. Далёкие, сухие, частые. А в коротких паузах между ними утренний ветерок доносил чужие, лающие гортанные выкрики на шведском языке.

Я медленно поднялся на ноги и посмотрел назад, в сторону, где по всем правилам войны должен был находиться наш надёжный тыл.

— Никита, — негромко сказал я, подходя к внутреннему скату. — Мы, кажется, только что намертво отстояли позицию, которую больше нет никакого смысла держать.

В середине редута, на низкой внутренней насыпи, стоял барабан.

Барабанщик лежал рядом, лицом вверх, и по его расстёгнутому кафтану уже ползла муха. Это был взрослый мужик с тяжёлой челюстью, и палочки он держал в правой руке обе, зажав их в кулаке, как держат нож.

Возле него на коленях сидел мальчишка лет четырнадцати, в такой же перевязи, и тянул к барабану руку, и не дотягивался, потому что ниже колена у него нога уходила вбок под неправильным углом.

— Тишка, не лезь, — сказал ему кто-то сверху.

Голос был молодой, злой и очень старательно ровный.

Поручик Головин сидел на насыпи, широко расставив ноги, и заматывал себе голову офицерским шарфом. Кровь шла у него из-под волос над левым ухом, заливала щёку и капала на белый отворот кафтана. Он мотал головой, чтобы стряхнуть её с глаза, и от каждого движения его вело в сторону.

— Рябов, — сказал он, увидев меня, и попытался встать. — Рябов, кто велел людям сойти с южного фаса?

— Я.

— Ты? — Головин всё-таки встал, качнулся и упёрся рукой в барабан. — Кто ты такой, чтобы...

— Господин поручик, — я подошёл вплотную, взял его под локоть и придержал: он уже валился набок. — Сядьте. Я Вам через минуту всё скажу, а Вы через минуту сможете это слушать.

— Убери руку.

— Уберу, когда сядете.

Головин тяжело опустился на землю. Ему было лет двадцать три, шея тонкая, нос вздёрнутый, мальчишеский. Я видел, на чём держится сейчас вся его власть: он знал приказ и не собирался от него отступать ни на шаг.

— Мне приказ дан... — Головин сглотнул, горло у него перехватило, он судорожно вцепился пальцами в кожаный обод барабана. — Мне велено стоять на этом редуте насмерть. Слышишь, капрал? Насмерть! Ни шагу назад. Барабанщика вон... убили к лешему. Сигнал подать некому. Да хоть бы и жив был — не отступлю, пока от полковника ординарец не прискачет. Не имею права!

— Я не прошу Вас уходить, — сказал я.

— А чего ты просишь?

— Я прошу пять минут.

Я присел на корточки перед тыльным откосом — тем самым, который смотрел назад, к своим, и провёл по нему ладонью.

Земля была рыхлая, свежая, и в ней на высоте по грудь стоящему человеку, а местами и ниже, темнели глубокие воронки от пуль. Я насчитал шесть на пяти шагах.

— Господин поручик. Поглядите сюда. Вставать не надо, я сам покажу.

Я сковырнул ногтями рыхлую глину вокруг пулевого отверстия. Канал уходил вглубь наискось. Запустил два пальца, подцепил и вытащил кусок свинца — сплющенный с одного бока, ещё хранящий тепло выстрела, с налипшими крупицами суглинка.

Я положил пулю Головину на дрожащую ладонь:

— Свежий свинец. Земля вокруг ещё не осыпалась. Десяти минут не прошло, как вбило.

Головин повернул свинец пальцами. Ему было скверно, его мутило от контузии, и он изо всех сил старался этого не выдать.

— Ну? И что с того?

— А то, господин поручик, что этот откос смотрит вон туда, — я показал рукой назад, в сторону дороги и дальних редутов. — В спину нам. На наших. С северного фаса ни один человек сюда выстрелить не мог, разве что сам себе через затылок пулю пустит. Значит, били сзади. И канал идёт снизу вверх. Это не шальная пуля со второго редута — стреляли из низины за нами, с расстояния шагов в двести. Шведы уже там, за нашей спиной. Человек тридцать, не меньше, и они пристреливают наш тыл.

Головин молчал, вглядываясь в серую мглу за редутом.

Наверху, на фасе, коротко хлопнуло, и Никита что-то негромко сказал — спокойно, буднично, как говорят на привычной тяжёлой работе.

— Ты хочешь сказать... нас отрезали? — с трудом разжимая побелевшие губы, выговорил Головин.

— Я хочу сказать, что пока не знаю: отрезали нас намертво или просто прошли мимо. Но я хочу это выяснить, — я говорил негромко, ровно, чтобы не бить по его раскалывающейся голове. — Дайте пять минут. Я беру с собой мальчишку, мы спускаемся во внешний ров — не по открытой дороге, по дну, смотрим, остался ли за нами свободный проход к лесу, и я тут же возвращаюсь с докладом к Вам. Никита на фасу останется старшим, он справится лучше меня, я это уже проверил.

— А если проход есть?

Глава 3

— Тогда Вы будете знать, что он есть. И решать будете Вы.

Головин с трудом поднял на меня воспалённый взгляд: левую бровь заливало тёмной кровью, и он смотрел одним глазом, часто моргая от боли.

— Пять минут, — выговорил он, с силой вцепившись пальцами в край барабана, чтобы не повалиться. — Только осмотреться. Никакой самовольщины, капрал. И... Рябов.

— Слушаю, господин поручик.

— Найди мне барабанщика. Хоть кого из легкораненых. Пока в этом редуте бьёт барабан — в главной линии и на соседних фасах знают, что мы держимся. Нельзя, чтоб сочли, будто рота легла.

Я повернулся к Тишке. Мальчишка сидел на земле, обеими руками прижимая к себе вывернутую, неестественно кривую ногу. Он не скулил и не плакал — только судорожно хватал воздух раскрытым ртом.

— Тишка, — я опустился перед ним на колено, тронул за худенькое плечо. — Дробь выбьешь?

— Выбью! — мальчишка вскинул мокрое, посеревшее от боли лицо и вцепился в деревянные палочки. — Руки-то целые, дяденька капрал! Руками я всё смогу!

— Значит, будешь бить. Сейчас тебя подсадят к барабану, посадят на мешок, чтоб доставал. Бей ровно то, что велит господин поручик, и больше ничего. Повтори приказ вслух!

— Бить, что велит господин поручик, — отчеканил Тишка. В глазах его сквозь страх блеснуло упрямство, и он наконец шумно перевёл дух, перестав ловить воздух ртом.

Я выпрямился. Сзади, в трёх шагах, втянув голову в плечи, стоял Федька и жадно ловил каждое слово.

— Пойдёшь со мной.

— Куда, дядь Андрей?.. — мальчишка испуганно моргнул.

— Искать щель, куда отходить будем. Придётся много ползти на брюхе, а потом бежать назад во весь дух. Бежать будешь один, без меня.

Федька судорожно сглотнул, глядя на меня снизу вверх:

— А ты как же?

— А я останусь прикрывать твой отход и досмотрю лазейку. Пошли, не отставай.

Внешний ров оказался глубже, чем казался сверху, и петлял вокруг редута неровно — вчерашние копальщики обходили валуны и старые древесные пни.

Мы ползли по его дну на локтях, волоча за собой фузею с разряженным замком. Земля здесь была стылая, слежавшаяся, с торчащими белыми корешками, и густо пахла погребом. Над головой, на уровне груди стоящего человека, то и дело с сухим присвистом проходили шальные пули.

— Стой, — шепнул я, придержав мальчишку за полу кафтана.

Я перевернулся на спину и прислушался.

Справа, шагах в ста пятидесяти, за краем бруствера, переговаривались. Чужой язык звучал твёрдо, гортанно, с длинными гласными; говорили без крика, отрывистыми вопросами и такими же скупыми ответами. Затем прозвучала резкая команда, и после неё сухо хлопнуло четыре выстрела подряд — не слитным залпом, а вразнобой, с короткими паузами.

Я начал считать про себя: после четвёртого щелчка повисла вязкая тишина. Я отсчитал двадцать три удара на вдохах, и лишь тогда за бруствером хлопнуло снова — тремя сухими, короткими выстрелами.

— Федька, считай со мной, — шепнул я мальчишке в самое ухо. — Сколько ударов сердца пройдёт от последнего их выстрела до того, как начнут палить снова.

— Я собьюсь, дядь Андрей...

— Не собьёшься. Считай по пальцам, загибай по одному.

Мы пролежали три огневых промежутка. Всякий раз выходило почти в точности: двадцать с небольшим счётов на скусывание патрона и работу шомполом, затем три-четыре выстрела, и снова двадцать счётов тишины.

— Хорошо, — сказал я. — Теперь проверим, докуда их стрелки видят ров. Дай шомпол.

Я снял с головы суконную солдатскую шапку — влажную от чужого пота, насадил её на конец шомпола и, лёжа на боку, плавно выдвинул над бруствером. Медленно, словно поднимается человек в полный рост.

Тишина. Ни одного звука.

Я опустил шапку, прополз десяток шагов вперёд по дну рва и поднял шомпол снова, на новом срезе.

Ударило мгновенно. Железный прут рвануло в ладони с такой силой, что обожгло пальцы; шапку сбило свинцом и унесло назад, а по краю бруствера в двух вершках от моего виска брызнули комья суглинка.

— Вот так, — процедил я, стирая с ресниц колючую грязь. — Отсюда и дальше сектор простреливается намертво.

Я прополз ещё шагов пятнадцать, к самому изгибу, где канава круто заворачивала в обход выступа, и осторожно выставил пустой конец шомпола. Никакого выстрела не последовало.

— А здесь — мёртвая зона. Изгиб закрывает нас от их стрелка. Всё, что за поворотом, — наше.

Я опустился спиной на глиняный откос и стал быстро выкладывать перед Федькой серые камешки — чертить на весу было нечем, да и сложную схему пацан в панике мог перепутать.

— Смотри сюда внимательно. Вот этот камень — наш редут. Второй — лощина за ним. Третий — опушка леса. А вот здесь, — я прижал пальцем четвёртый голыш, — сидит их стрелок и держит под прицелом прямую полосу. Пойдут наши через лощину напрямик — всех положит в упор. Но если взять вправо, по дну этого рва до изгиба, а от изгиба сразу рвануть под кромку леса, в кусты, — они нас не достанут. Проход узкий, идти только по двое, не кучно. Повтори маршрут.

Федька шумно засопел, не отрывая взгляда от камешков:

— Не напрямик... правее... по дну до кривого колена... а оттуда сразу под кусты. По двое.

— Ещё раз повтори, крепче!

— Правее, вдоль рва до кривого места, оттуда под кусты, по двое! — скороговоркой выпалил Федька.

— Теперь бегом назад. Передашь всё Никите и господину поручику. Обоим лично, слово в слово. Спросят, откуда вызнал, скажи: капрал шапку на шомполе подымал, мёртвый угол нашёл.

— А ты как же?

— Я пройду дальше, гляну, куда этот лаз выходит. Пошёл!

Мальчишка метнулся назад — сперва на четвереньках, а за изгибом вскочил на ноги. Я услышал, как он часто шлёпает сапогами по раскисшей глине.

Я остался один и пополз вперёд, огибая поворот, туда, где ров становился мельче. И через сорок шагов уткнулся носом прямо в чужой сапог.

Их было двое. Они соскользнули в канаву с противоположной стороны — там, где наружный бруствер обвалился, — и крались мне навстречу, пригнувшись, держа фузеи наперевес. Передний как раз нагибался, чтобы протиснуться под торчащим древесным корнем.

Расстояние — не больше восьми шагов. Моё собственное ружьё было разряжено ещё на северном фасе. Кричать нельзя: крик услышат не свои за насыпью, а шведы на огневой позиции.

Вскинув руки без замаха, я изо всей силы швырнул бесполезную фузею через край рва — назад и вбок. Окованное железом ложе с треском и грохотом врезалось в валежник, ломая сучья так шумно, будто в кусты с бруствера рухнул человек.

Оба шведа мгновенно развернулись на хруст. Передний бросил отрывистую команду, и они двинулись на полусогнутых к месту падения, взяв оружие на изготовку.

Я рванул из осыпавшейся стенки заступ, оставленный вчерашними копальщиками. Драться врукопашную против двух готовых штыков было самоубийством. Подпустив заднего на два шага, я шагнул из-за корня и наотмашь вогнал лезвие лопаты не в грудь, а сбоку под коленную чашечку, вложив в удар весь вес тела. Сустав с хрустом вывернулся, швед захлебнулся криком и кулем осел в осыпь, увлекая за собой пласт сухой земли.

Передний солдат резко обернулся, вскидывая ствол, но я уже мчался в противоположную сторону — к дальнему концу рва, где стенка сходила на нет. Выстрел грохнул вдогон, пуля с визгом вспорола воздух над моим плечом.

Ров внезапно оборвался крутым оврагом в полтора человеческих роста.

Не раздумывая, я прыгнул вниз, сгруппировался, прокатился боком по осыпи, сдирая левое плечо о щебень, и вжался в сплетение корневищ. Наверху затопали сапоги, чужой голос яростно окликнул кого-то, снизу отозвались. Я затаил дыхание и не двигался, пока шаги и перекличка не удалились в сторону низины.

Лишь тогда я рискнул перевести дух — и в глазах потемнело от острой вспышки. В левом боку под рёбрами полыхнуло знакомой, злой судорогой: старый, плохо сросшийся перелом прежнего хозяина тела отозвался на удар так, словно туда снова вогнали сапог. Каждое движение лёгких резало нутро. Ружья не было, шапку сбило, содранное плечо саднило огнём, но главное было сделано: проход существовал.

Обратно по разведанному отрезку я не сунулся — там наверняка выставили дозор. Я обогнул осыпь низиной, цепляясь правой рукой за корни, а левую прижимая к ноющим рёбрам, чтобы унять боль при каждом шаге. Дважды замирал в высокой траве, пропуская далёкие патрули. Из редута доносился ровный, глуховатый барабанный бой — Тишка продолжал выбивать дробь. Значит, поручик Головин держал слово и ждал моего возвращения. Когда впереди мелькнула долговязая Федькина фигура, я облегчённо выдохнул: мальчишка дошёл и передал всё в точности.

Тыльная лощина за редутом оказалась неглубокой — чуть больше двух аршин, но её глубины вполне хватало, чтобы скрыть идущую цепь с головой. По дну тянулась сухая промоина, поросшая крапивой и молодым кленовником.

Когда я скатился на дно, там уже собрались Головин, Никита, Федька и шестеро солдат с носилками, наспех собранными из подручного дерева.

— Прибежал твой посыльный, талдычил как заведённый, — проворчал Никита вместо приветствия, оглядывая меня с ног до головы. — Слово в слово, трижды отбарабанил. Чем ты его опоил?

— Головой он думает, вот чем, — ответил я, вытирая глину со щеки. — Господин поручик, выход есть. Я сам пролез до конца. Дно рва до колена, оттуда подлеском под кромку леса. Идти строго по двое.

Головин стоял, тяжело привалившись плечом к древесному пню. Шёлковый офицерский шарф на его голове набух тёмной кровью и сполз на ухо.

— Раненых не брошу, — глухо, сдавленно произнёс он.

— Никто и не предлагает бросать.

— Тогда говори дело! — Головин попытался выпрямиться, но его качнуло, и он снова оперся о пень. — У меня четверо лежачих. У мальчишки нога расщеплена, у Саввы бедро пропорото. Ты предлагаешь мне тащить их на руках под пулями через полверсты открытого поля?

— Я предлагаю не лезть сразу к лесу, — я опустился на корточки и провёл пальцем черту по сухой глине промоины. — Разобьём отход на два броска. Первый — от редута до этой лощины, шестьдесят шагов, из них сорок — в мёртвом непростреливаемом углу. Это делаем прямо сейчас, пока Никита с шестёркой стрелков держит северный фас и шведы уверены, что вся рота на валу. Сюда переправляем всех тяжелораненых и половину бойцов. Второй бросок — отсюда до опушки, пойдём уже всей группой, сомкнуто.

Головин на мгновение прикрыл веки, пересиливая тошноту.

— Носилки из чего вязали?

— Два шеста, солдатский кафтан рукавами внутрь, пуговицы наглухо, шесты в рукава. Девять пудов сдюжит, если нести вчетвером. Я покажу, как вязать узлы.

Я показал. Пальцы прежнего Рябова вязали сыромятные ремни и верёвки уверенно, по старой солдатской привычке; я лишь направлял их движение.

Пока солдаты стягивали шесты, я распределял очерёдность:

— Тишку нести первым. У него открытый перелом, он мал годами, дорогу снесёт, пока держится на духу. Следом Прокоп — у него рассечено плечо, ноги целы, пойдёт сам, держась за ремень впереди идущего. Дальше...

— Дальше меня волоките, — подал голос Савва.

Он сидел на перевёрнутой корзине, вытянув туго перевязанную ногу, и хмуро разглядывал готовые носилки.

— Тебя вторым, — подтвердил я. — Ложись на сукно.

— Не лягу, капрал.

— Савва, не дури.

— Сказал — не лягу, — Савва упрямо мотнул бородой в сторону барабанщика, которого осторожно перекладывали на шесты. — У меня мясо рваное, заживёт, а у пацана кость торчит. Он там сидел, душой не дрогнул, дробь бил до последнего. Его несите вчетвером, чтоб не растрясти, а я на одной ноге допрыгаю.

— Кровью изойдёшь на полпути.

— Не пугай, я тебя ещё безусым рекрутом помню, — Савва протянул корявую руку. — Дай шомпол. Вон тот, от разбитой фузеи. Обопрусь вместо костыля.

Я молча протянул ему железный прут. Можно было настоять на приказе, привести дюжину трезвых доводов про темп движения и риск открывшегося кровотечения, но Савва сделал этот выбор сам, на глазах у всех бойцов. Отобрать у него это решение значило сломать человеку хребет перед лицом смерти.

— Ладно, — сказал я. — Тогда меняем порядок. Все ходячие раненые получают по напарнику. Не волочить, не тащить на себе — просто идти рядом плечом к плечу и страховать за поясной ремень. Прокоп, ты ведёшь Савву. Митроха, забираешь Тишкин барабан и перевязь, понесёшь следом.

— На кой чёрт нам барабан в лесу? — удивился Митроха.

— На тот, что рота выходит со своим знаменем и боем, — отрезал я. — К вечеру снова в него ударим. Ходячим раненым — отдельный приказ. Каждому взять в руки по лёгкой ноше: запасную лядунку, перевязь, лишний мушкет. Не для того, чтоб вас нагрузить, а чтоб шаг держали. Когда обе руки заняты делом, человек не валится набок от слабости и держит ось движения. Сами увидите.

Первый эшелон переправили в четыре захода ровно за семь минут.

Носилки с Тишкой четверо бойцов несли короткими мягкими перебежками, опуская на землю по счёту, чтобы не дёргать раздробленную кость. Савва ковылял сам, наваливаясь на железный шомпол и всю дорогу монотонно, сквозь зубы матерился — ровно, размеренно, словно читал заупокойную молитву.

Головин оставался на рубеже. Он стоял у пролома в тыльном бруствере, через который выходили группы, лично провожал каждого бойца и коротко касался плеча.

— Я пойду последним, — тихо бросил он мне, когда я пробегал мимо. — После всех, Рябов. Это не офицерская спесь. Уйду первым — молодые сорвутся в бег. Останусь здесь — рота выйдет строем.

— Знаю, господин поручик, — ответил я. И это было чистой, выстраданной правдой.

К пролому в тыльном бруствере мы вышли, когда предутреннее небо на востоке окончательно посерело и проявились черты лиц.