Дело 13. Расследование без свидетелей

За столом сидела Нина.

В толстом халате поверх пижамы, в шерстяных носках, поджав ноги на стуле. Перед ней кружка. Она не пила, только держала её двумя руками, как в первый день. Лампа над столом светила жёлто и тускло, и всё остальное помещение тонуло в темноте.

Она подняла глаза. Не удивилась.

— Не спится? — спросила она.

— Не спится.

— Чайник горячий.

Он налил себе. Сел напротив. Чай был крепкий, чёрный, с привкусом железа: в санатории была своя скважина, вода из неё пахла болотом и камнем.

Они молчали. Где-то в темноте капал кран. Гордеев подумал, что в этом доме везде что-то капает. Будто дом медленно плачет и никак не может остановиться.

— Я всё время думаю, — сказала Нина. — Что если бы я тогда не ушла. В одиннадцать. Посидела бы с ней ещё. Она бы мне сказала. Куда собирается. Зачем.

— Вы не знали.

— Я должна была понять. Она весь вечер была какая-то не такая. За ужином. Олег её злил своими вопросами, папа молчал. А она смотрела на папу. Всё время. Я тогда подумала, что она в него влюбилась. — Нина невесело усмехнулась. — Глупо, да? Ему шестьдесят семь.

— Не глупо.

Она посмотрела на него.

— Вы думаете, это папа. Да? Вы думаете, папа что-то с ней сделал.

Гордеев не ответил сразу. Подбирал слова.

— Я думаю, что ваш отец что-то знает. И не говорит.

— Он всегда так. — Нина опустила глаза в кружку. — Всю жизнь. Мама говорила, что он как этот дом: снаружи колонны, а внутри подвал. Запертый. — Пауза. — Он не мог. Вы понимаете? Он лечит людей. Сорок лет. Он ночами сидел с умирающими, когда другие уходили домой. Он не мог.

— Где были вы? Той ночью. После одиннадцати.

Вопрос прозвучал резче, чем он хотел. Нина вздрогнула. Потом выпрямилась.

— У себя. Я же писала в заявлении.

— Кто-то может подтвердить?

— Кто? Папа спал. Он пьёт снотворное. Степан у себя. Вера…

Она осеклась. Потом вдруг полезла в карман халата и достала телефон.

— Подождите. Вот. Я Олегу писала. Голосовое. Я уже лежала, не могла уснуть и записала ему. Про продажу. Он весь вечер давил, я хотела, чтобы он отстал. Вот.

Она нашла сообщение и развернула экран к нему. Мессенджер. Чат «Олег Ветров». Голосовое сообщение, сорок две секунды. Время отправки: 23:36. Две синие галочки: прочитано.

— Можно послушать?

Она нажала.

Голос Нины, тихий, сонный, немного хриплый. «Олег, я уже легла. Я поговорила с папой, он против. Категорически. Не дави на него сейчас, у него давление. Я сама. Дай мне время, ладно? Пожалуйста. Спокойной ночи». На фоне бубнил телевизор: какое-то вечернее шоу, мужской голос что-то говорил, взрыв смеха в студии, аплодисменты. Потом щелчок.

— Видите, — сказала Нина. — Я была у себя. В половине двенадцатого. Я смотрела телевизор и записывала Олегу.

Гордеев кивнул. Взял телефон, посмотрел на время ещё раз. 23:36. Сфотографировал экран своим телефоном.

— Можно я перешлю себе?

— Конечно.

Он переслал. Вернул телефон.

Гордеев снова посмотрел на время. Двадцать три тридцать шесть — время отправки. Если Нина тогда действительно была у себя, до эллинга ей не успеть. Но ни постели, ни самой Нины в комнате он не видел. Только слышал голос и телевизор.

Он почувствовал, как внутри что-то разжалось. Чуть-чуть. И это ему тоже не понравилось.

Он взял со стола бумажную салфетку и написал: «Голосовое 23:36. Установить время записи. Найти передачу». Сложил и убрал в нагрудный карман. Утром передаст Ушаковой: сохранить сообщение, разобрать фон, сверить эфир. Пока у Нины было объяснение, которое предстояло проверить.

Они сидели ещё долго. Говорили о каких-то пустяках. О том, как здесь было летом, когда она была маленькая, и в санатории было четыреста отдыхающих, и на веранде по вечерам играл баянист. О Петрозаводске, где она училась на экономиста и бросила на третьем курсе, когда у папы случился первый инфаркт и санаторий остался без рук. О том, что она ни разу не была за границей, хотя до Финляндии сорок километров.

— А вы? — спросила она. — Почему вы в Сортавале? Вы же из города.

Он мог не отвечать. Он ответил.

Про лесопилку, про водителя, про три часа совещания присяжных. Про сообщение в 3:07. Он говорил ровно, коротко, как пишут рапорт, и сам удивлялся, что говорит. Он не рассказывал этого никому. Даже бывшей жене, которой, впрочем, было уже давно всё равно.