Дело 13. Расследование без свидетелей

Сергей Холод

Дело 13. Расследование без свидетелей

Об этой книге

Вместе со следователем вы получите тринадцать материалов дела. Иллюстрации — художественные реконструкции документов, схем и фотографий из истории. Рядом сохранены текстовые расшифровки и описания значимых деталей: их можно читать, если мелкие записи на изображении неудобно рассматривать.

В трёх точках расследования можно остановиться и записать свою версию. «Разгадку следователя» в конце книги лучше читать после эпилога.

Пролог. Вера

23:12.

Телефон завибрировал на столе, рядом с остывшим чаем. Вера посмотрела на экран и взяла трубку не сразу.

— Не спишь, — сказал голос. Не вопрос. — Она согласилась. Сегодня, в половине двенадцатого. В эллинге.

— Сейчас ночь.

— Поэтому и сейчас. Днём она не придёт. Она боится.

— Чего?

— Его. — Пауза. — Никому не говори. Ему особенно.

Гудки.

На ноутбуке был открыт скан учётной карточки. Сырость съела край, чернила расплылись, но фамилия читалась. Сорок лет карточка пролежала в подвале. Сорок лет её никто не открывал. Это было не трудно: никто и не хотел.

Вера закрыла крышку ноутбука, потом открыла снова. На заставке была мать. Чёрно-белая, с волнистым краем, у этого самого озера. Пальто с поясом, прищур от солнца. На обороте снимка, Вера помнила наизусть: «Светлое, 1986. Скоро домой».

Скоро не наступило.

Она встала и задвинула засов. Позавчера кто-то трогал её блокнот. Сдвинул на пять сантиметров и не вернул. С тех пор она запиралась, даже когда шла в душ в конец коридора. Глупо. Но засов был тяжёлый, кованый, и рука на нём переставала дрожать.

Одеваться пришлось в темноте, при свете экрана. Два свитера, куртка, шарф. Фонарь в карман. Телефон в другой.

Она выключила экран. Постояла в темноте, слушая, как метель скребёт по стеклу.

В половине восьмого утра в эту дверь постучат, и никто не ответит. В семь сорок её взломают монтировкой, вместе с куском косяка.

Засов будет задвинут.

Комната будет пуста.

Часть первая. Комната

Глава 1. Засов изнутри

Метель шла от самой Сортавалы. Шла за машиной, не отставая, как собака, которой нечего терять.

К «Белому ключу» Гордеев подъехал в половине одиннадцатого. Утром это назвать было нельзя. Серый свет без источника, без теней. Корпус над озером стоял тёмный. Горело одно окно, на втором этаже.

Позже он узнает, чьё это окно. Сейчас он думал о другом: сорок три дня без сигарет. Самое бессмысленное, что он сделал за год. А год был богатый.

У ворот мёрз «уазик», занесённый по ступицы. Рядом, притопывая, стояла девушка в форменной куртке не по размеру. Увидела машину и подняла руку. Как будто он мог проехать мимо единственного здания на двадцать километров.

Он опустил стекло. В салон влетел снег.

— Ушакова. Участковый, — сказала она. — Мы с восьми ждём.

— Садитесь.

Она села, стряхнула шапку себе на колени и заговорила сразу, глядя прямо перед собой, как на докладе.

— Заявление в семь пятьдесят две. Звонила Брагина Нина Аркадьевна, администратор, дочь директора. Пропала гостья. Лосева Вера Сергеевна, сорок один год, Москва, реставратор, разбирала архив. К завтраку не вышла. Дверь заперта изнутри на засов. Дверь сломали, внутри пусто. Я на месте с восьми сорока. Территорию осмотрела. — Она кивнула на белое за стеклом. — Следов нет. Всё замело.

Аллея. Бетонные вазоны под снегом. На постаменте гипсовые ноги. Остальное от героя кто-то давно разбил.

— Кто в здании?

— Трое. Директор Брагин Аркадий Семёнович. Дочь. И сторож, Куликов Степан, но он живёт отдельно, в сторожке у леса. Санаторий с октября закрыт. Персонал до весны распущен.

— Посторонние?

— Погранзона. Посторонних нет.

Она сказала это как закон природы. Гордеев промолчал.

Она знала, кто он. Он видел это по тому, как она не смотрела в его сторону. Такие истории ходят по районам быстрее приказов. Год работы над убийством на лесопилке. Суд. Единственный свидетель за неделю до заседания вспоминает, что был пьян и ничего не видел. Оправдательный приговор. Следователя переводят в Сортавалу. Формулировка: «для усиления».

Ушакова, надо отдать ей должное, ничего не сказала.

Холл пах хлоркой и остывшими батареями. Из двенадцати лампочек в люстре горели три. На стене мозаика: женщина в белом халате протягивает солнцу чашу. У её ног шахтёры, пионеры, олень. Олень смотрел с укором.

Их ждали двое.

Брагин. Высокий, сухой, седая бородка подстрижена аккуратно, как газон у администрации. Шерстяной жилет. Домашние тапочки, которые он прятал за ножку кресла. Руку пожал крепко, слишком крепко. Заговорил первым.

— Чудовищно. Сорок лет здесь, и ничего подобного.

— Сорок лет?

— Сорок два работаю. Тридцать руковожу. Это не имеет значения. Вера Сергеевна деликатный, тихий человек. Ночью, в метель… Она даже озера не знает.

Рядом стояла женщина лет тридцати. Светлые волосы, серый свитер, кружка в обеих руках. Глаза красные. Сейчас не плакала. Недавно плакала.

— Нина, — сказала она и протянула свободную руку. Холодную. — Это я звонила. Надо было раньше, ночью. Я думала, она спит.

— Расскажите.

Она рассказала. Гордеев слушал её и смотрел на отца. Брагин стоял, сцепив руки за спиной, и коротко кивал на каждой фразе. Как экзаменатор, который проверяет выученный билет.

Около одиннадцати Нина занесла Вере чай, как каждый вечер. Говорили недолго: погода, архив. Вера выглядела усталой. Не встревоженной. Утром в половине восьмого Нина постучала. Тишина. Дверь не поддалась.

— Я позвала папу. Стучали, кричали. Папа принёс из подсобки монтировку. — Пауза. — Внутри никого.

— Окна?

— Заклеены с октября. Бумага целая. Я посмотрела первым делом.

— Заходили?

— До порога. Дарья сказала не трогать.

Ушакова за его спиной не изменилась в лице. Это ему понравилось.

Он попросил Нину написать всё на бумаге. Она долго искала ручку. Уронила. Подняла. Писала медленно, круглым почерком отличницы, и время от времени поднимала глаза, будто проверяла по нему, правильно ли.

Материал дела М1. Заявление о пропаже

Описание оригинала. Бланк заявления, заполненный от руки круглым почерком.

Начальнику ОМВД России по Сортавальскому району от Брагиной Нины Аркадьевны, администратора санатория «Белый ключ»

ЗАЯВЛЕНИЕ

Прошу принять меры к розыску Лосевой Веры Сергеевны, 1985 г. р., проживавшей в санатории «Белый ключ» в комнате № 13 с 3 ноября.

Последний раз я видела Лосеву В. С. вчера около 23:00, когда занесла ей чай. Она была в комнате одна, жалоб не высказывала. После этого я ушла к себе и легла спать.

Сегодня в 07:30 Лосева не ответила на стук. Дверь была заперта изнутри на засов. Около 07:40 мы с отцом, Брагиным А. С., взломали дверь. В комнате Лосевой не оказалось. Её куртки и обуви на месте нет.

Брагина Н. А.

Гордеев прочёл дважды. Сложил вчетверо.

— Вы были близки?

— Подружились. — Тень улыбки. — Зимой здесь не с кем дружить. Две недели, а как будто всю жизнь.

— Её что-то беспокоило?

Нина помолчала.

— Она сидела в архиве до ночи. Как будто искала что-то. Я не спрашивала. Это её работа.

Брагин кашлянул.

— Архив с пятьдесят второго года. Истории болезней, приказы, сметы. Оцифровка по договору с музеем. Если вы предполагаете, что её что-то взволновало в документах, то там нечему волновать. Сухая материя.

Никто ничего не предполагал. Гордеев отметил это и промолчал.

Комната № 13. Второй этаж, конец коридора. Дверь приоткрыта, вокруг засова вывороченная щепа. Засов кованый, толщиной в палец. Изнутри задвигается одной рукой. Снаружи не возьмёшь ничем, кроме лома.

Гордеев встал на пороге и не входил. Сначала смотреть. Трогать потом. Первое, чему учат, и последнее, что забывают.

У Ушаковой зазвонил телефон. Она отошла к окну, послушала, сказала «Да. Поняла» и вернулась. Лицо у неё было такое, будто ей сообщили о смерти дальнего родственника.

— Дежурная. Зарегистрировали. Розыскное дело номер тринадцать.

— И?

— Ничего. Нумерацию в ноябре обнулили.

Она смотрела мимо него, в окно, на озеро.

— Договаривайте.

— Здесь говорят, что тринадцатые дела в районе закрываются одинаково. Без свидетелей. — Она сказала это ровно, без выражения, как зачитывают сводку. — В восемьдесят шестом в этом санатории утонула пациентка. Дело номер тринадцать. В девяносто девятом пропал рыбак. Тринадцать. В две тысячи одиннадцатом…

— Ушакова.

— Я не верю. Вы спросили, я ответила.

Он не ответил. Он смотрел в окно в конце коридора.

Метель на минуту стихла, будто переводила дыхание. Озеро открылось целиком. Плоское, белое, вдоль берега чёрная полоса открытой воды, лёд ещё не встал. Справа у кромки деревянный сарай. Эллинг. Между эллингом и лесом стоял человек в длинном ватнике и смотрел на окно.

На него.

Пять секунд. Потом человек развернулся и пошёл к лесу. В снегу за ним оставалась глубокая борозда.

— Кто?

— Степан. Сторож.

— Он всегда так смотрит?

— Он на всё так смотрит.

Метель сомкнулась. Озеро исчезло, будто его не было.

Глава 2. Комната № 13

В комнате было тепло. Сухой неподвижный воздух, как в читальном зале. Бумага, растворимый кофе, немного лаванды. Потом он найдёт на полке в душевой крошечный флакон с маслом. Флакон запомнится ему лучше всего остального. Так бывает.

Перчатки. Бахилы.

— Рисуйте, — сказал он Ушаковой.

— Я не умею.

— Никто не умеет. Дверь, окно, мебель. Расстояния шагами.

Она села на корточки у порога и открыла блокнот.

Дверь. Засов цел, если не считать, что его вырвали вместе с куском косяка. Задвижка сидит в скобе намертво. Ни царапин снаружи, ни следов проволоки, нитки, магнита. Щели нет: тяжёлая старая дверь входит в коробку, как пробка в горлышко. Через такую ничего не просунешь.

Окно. Одна створка, двойная рама. Серые бумажные полоски по всем щелям, мучной клейстер, местами пожелтевший. Целые. Ни надрыва, ни складки. Ручки вниз. На шпингалетах пыль. Окно не открывали с октября.

Вентиляция под потолком: двадцать на двадцать. Кошке тесно.

— Шкаф отмечать?

— Всё.

Встроенный шкаф в углу у окна. Филёнчатые дверцы, крашенные столько раз, что рисунок дерева исчез. Два платья, юбка, рубашка на плечиках. Наверху одеяла с запахом нафталина. Нижняя полка пуста. Казённое бельё с неё, простыни и наволочки со штампом «Белый ключ», лежало кучей на полу шкафа. Будто выдернули второпях.

— Искала что-то, — сказала Ушакова.

— Или кто-то искал.

Под бельём ничего. Задняя стенка коричневая, как дверцы. Гордеев постучал костяшками. Глухо, фанера по стене. Закрыл дверцы.

Потом, много дней спустя, он будет возвращаться к этой минуте. Надо было не стучать, а надавить. Но потом всегда видно лучше.

Кровать заправлена. Покрывало натянуто, подушка взбита. Она не ложилась.

На стуле кардиган. Под стулом тапочки, носками к стене, аккуратно. Человек, который так ставит тапочки, не уходит в метель без причины.

— Обувь?

— Нет. И куртки нет.

На вешалке у двери одна холщовая сумка. Кошелёк, три тысячи, банковская карта. Паспорт. Связка ключей с брелоком-совой.

— Деньги и документы на месте, — сказала Ушакова. — Не уехала.

— Отсюда не уедешь.

Письменный стол. Ноутбук открыт, в сети. Два толстых блокнота, карандаши, лупа, нитяные перчатки, бумажный скотч, пачка крафтовых конвертов. Чашка с остатком чая под мутной плёнкой. Зарядка телефона в розетке. Телефона нет. Ни на столе, ни в сумке, ни в карманах кардигана.

— Телефон взяла. Собиралась звонить. Или ждала звонка.

— Я звонила ей с утра. Недоступен.

Он тронул тачпад. Экран блокировки, пароль. На заставке старый чёрно-белый снимок: молодая женщина в пальто с поясом на берегу озера, щурится от солнца. За спиной край здания с колоннами.

— Здесь снято.

— Похоже. Корпус. Деревья маленькие.

— Сфотографируйте.

Она сфотографировала. Потом всё остальное: стол, кровать, шкаф с бельём на полу, вешалку, окно, засов. Двадцать восемь снимков. Один, общий план с порога, Гордеев потом подошьёт в дело.

Материал дела М2. План комнаты № 13

Описание схемы. Схема, нарисованная от руки в блокноте участкового.

Прямоугольная комната, 4 × 5 шагов. Дверь в коридор посередине короткой стены, засов изнутри (выломан). Напротив двери окно, заклеено на зиму, бумага целая. Слева от окна письменный стол, ноутбук, блокноты. Справа от окна, в углу, встроенный шкаф с двумя дверцами («бельё на полу шкафа»). Вдоль левой стены кровать (заправлена), стул (кардиган, тапочки). Вдоль правой стены вешалка у двери (сумка, нет куртки и обуви). Под потолком вентиляционная решётка 20 × 20 см. Пометка: «Ванная и душ в конце коридора, общие».

Материал дела М3. Фото комнаты

Описание фотографии. Снимок с порога. Видны заправленная кровать, стул с кардиганом, под ним тапочки, открытый ноутбук на столе, приоткрытая дверца шкафа и белая куча белья внизу, пустая вешалка у двери.

Коридор. Он снял перчатки. Без четверти час.

— Итог. Не ложилась. Оделась тепло, взяла телефон, ушла. Деньги и паспорт оставила: недалеко и ненадолго. Дверь на засове изнутри. Окно заклеено. Третьего выхода нет.

— Значит, ушла раньше, чем заперли.

— Кто запер? Изнутри? А потом вышел сквозь стену?

Ушакова промолчала.

— Или Брагина ошибается насчёт засова, — сказал он. — Или врёт.

— Я видела засов. Задвинут. Его с косяком вырвали.

— Вы видели в восемь сорок. Ломали в семь сорок. Час.

Она нахмурилась. Не обиделась. Думала.

— Чтобы задвинуть, надо быть внутри. Потом ломать при отце. Сложно. И зачем?

— Не знаю. Я пока ничего не знаю.

Окно в конце коридора. Метель стеной. За ней озеро с чёрной полосой воды у берега. О воде он старался не думать. Получалось плохо.

— Кинологи, водолазы, МЧС.

— Звонила. Трасса закрыта до утра. Вертолёт не поднимут, видимость ноль.

— Значит, сами. Берег, эллинг, постройки. Сторожка.

— Степан не любит, когда к нему заходят.

— Никто не любит.

У лестницы ждала Нина. Пуховик, тяжёлые сапоги, два термоса.

— Вы ведь пойдёте искать. Там чай. Можно с вами? Я тут выросла. Знаю каждую тропу.

Термос был горячий. От этого стало немного легче, и это ему не понравилось.

— Можно. Вы знаете эту женщину?

Он показал снимок экрана. Нина смотрела долго.

— Нет. Кто-то из её семьи, наверное. Она о себе не рассказывала. Только о работе. Это у нас снято. Вон корпус.

На лестнице показался Брагин. Спускался медленно, держась за перила. Гордеев развернул к нему телефон.

— Аркадий Семёнович. А вы?

Брагин посмотрел. Секунду, не больше.

Рука соскользнула с перил. Он оступился. Нина успела поймать его под локоть. Брагин выпрямился, одёрнул жилет и сказал ровным, совершенно спокойным голосом:

— Нет. Не узнаю. Давление. Ступени крутые. Я прилягу.

Он пошёл наверх, держась за перила обеими руками.

Нина смотрела ему в спину. Потом на Гордеева. Как ребёнок, которого оставили посреди улицы.

— У папы правда давление. Год уже.

— Верю.

Он не верил. Это было единственное за весь день, в чём он не сомневался.

Глава 3. Белая сестра

Искали до темноты. Темнота пришла в половине четвёртого.

Нина шла первой. Она действительно знала каждую тропу: где под снегом канава, где бетонная плита, где корень. Шла молча, только иногда звала. «Вера!» Ветер забирал голос, едва тот выходил изо рта. Ушакова шла последней и тоже звала. Гордеев не звал. Смысла не было, и все трое это понимали.

Обошли корпус. Котельную, запертую на висячий замок, нетронутый. Гараж. Летнюю веранду с горой сложенных шезлонгов. Пустой бассейн под снегом, в котором стояла по колено чья-то брошенная лопата.

Потом спустились к озеру.

Эллинг был закрыт. Не на замок, на деревянную вертушку снаружи. Дверь примёрзла, Гордеев рванул её плечом. Внутри полумрак и холод, сырее, чем снаружи. Перевёрнутые лодки на козлах, вёсла вдоль стены, канистры, верёвки, сети. Пахло смолой и бензином. На полу у порога ровный снежный язык, который намело в щель. На нём ничьих следов.

Мостки уходили от широкого проёма прямо в воду. Метра четыре досок над чёрной водой. Вода у конца мостков уже схватилась тонким серым льдом, мутным, как бельмо.

Гордеев прошёл по мосткам до края. Доски скрипели. На самом краю, на углу последней доски, светлела свежая щепа. Маленькая, с ноготь. Как будто кто-то ударил по краю чем-то тяжёлым. Или чем-то твёрдым ударился.

Он присел. Посмотрел на лёд под краем. Лёд был ровный, только у самых свай шла неровная полоса, будто там недавно была полынья и замёрзла позже, чем всё остальное. Может быть, так. Может быть, нет. Лёд не протокол, его не допросишь.

— Что там? — спросила Нина. Она стояла у двери и дальше не шла.

— Ничего. Щепа.

— Тут всё в щепе. Мостки старые. Папа каждый год говорит, что их надо менять.

Он выпрямился. Нина смотрела не на него. Она смотрела на воду под мостками. Потом отвернулась.

— Тут холодно, — сказала она. — Пойдёмте.

Ушакова сфотографировала щепу, мостки, лёд, перевёрнутые лодки. Гордеев запомнил: в эллинге не было фонаря. Ни одного. Вёсла, сети, канистры, а фонаря нет. Он подумал, что это ничего не значит. Подумал ещё раз. Ничего не значит.

Сторожка стояла на опушке, в трёхстах метрах от корпуса. Бревенчатый дом в два окна, высокое крыльцо, поленница под навесом, сложенная так ровно, что её хотелось измерить линейкой. Из трубы шёл дым. Ветер прижимал его к крыше.

Нина осталась у калитки.

— Он меня не любит, — сказала она без выражения. — С детства.

Гордеев постучал. Ждал долго. Постучал снова.

Дверь открылась на ширину ладони. В щели было лицо. Широкое, обветренное, тяжёлое. Глаза светлые, почти белые, как у северных собак. Седая щетина. Ватник, под ним тельняшка.

— Куликов Степан?

— Ну.

— Следователь Гордеев. Ищем Лосеву. Гостью санатория. Вы её знаете?

— Видел.

— Когда в последний раз?

Степан подумал. Видно было, что думает он не над ответом, а над тем, нужно ли отвечать.

— Позавчера. В столовой.

— А вчера ночью?

— Ночью я на обходе.

— Во сколько?

— По журналу.

Из щели тянуло теплом. Печью, дымом и ещё чем-то. Аптечным. Камфорой, что ли. Или спиртом.

— Можно войти?

— Нет.

Он сказал это просто, без грубости. Как говорят «дождь».

— Я могу вернуться с постановлением.

— Возвращайтесь.

Гордеев посмотрел на него. Степан смотрел в ответ, ровно и спокойно. Так смотрит человек, которому нечего терять. Или человек, который давно уже всё потерял.

— Журнал покажите.

Дверь закрылась. Через минуту открылась снова, на ту же ширину. Из щели высунулась толстая амбарная книга в коленкоровом переплёте. Гордеев открыл на закладке.

Материал дела М8. Журнал обхода сторожа

Описание оригинала. Разворот амбарной книги, записи от руки. Все записи синей шариковой ручкой, последняя запись за ночь исчезновения сделана заметно более тёмными, фиолетовыми чернилами и более ровным почерком.

14.11. 20:00 — обход. Котельная, гараж, берег. Замечаний нет. Куликов 14.11. 23:50 — обход. Котельная, гараж, берег. Замечаний нет. Куликов 15.11. 20:00 — обход. Замечаний нет. Куликов 15.11. 23:50 — обход. Всё спокойно. Куликов

[В последней строке «Всё спокойно» вместо обычного «Замечаний нет».]

Гордеев долго смотрел на последнюю строку. Цвет чернил был другой. Не синий, фиолетовый. Почерк ровнее, буквы аккуратнее, будто писали не на морозе в рукавицах, а за столом, в тепле, не торопясь.

— Вы всегда пишете «замечаний нет».

— Ну.

— А тут «всё спокойно».

Степан пожал плечами.

— Ручка кончилась. Взял другую.

— И слова тоже кончились?

Молчание. Потом:

— Метель была. Спокойно было.

Гордеев сфотографировал страницу и вернул книгу.

— Я вернусь.

— Возвращайтесь, — повторил Степан. И закрыл дверь.

У калитки Нина стояла, обхватив себя руками.

— Видите? — сказала она. — Он со всеми так.

— Он всегда жил один?

— Всегда. Мама у него была поварихой в санатории. Умерла давно. Он во флоте служил, водолазом. Вернулся и устроился сторожем. Папа говорит, он хороший сторож. Ничего не пропадает.

— Кроме людей.

Нина вздрогнула. Ушакова посмотрела на Гордеева так, что ему стало немного стыдно. Немного.

Кабинет директора был на первом этаже. Тёмные шкафы, грамоты в рамках, бюст неизвестного профессора с отбитым носом. Пахло корвалолом. На столе стояла фотография в серебряной рамке: Брагин молодой, в белом халате, на ступенях корпуса, рядом медсёстры, все улыбаются в объектив.

Брагин сидел за столом прямо, сложив руки. Давление, видимо, отпустило.

— Женщина на заставке, — сказал Гордеев. — Вы её узнали.

— Я ничего не узнал. Мне стало дурно. В моём возрасте это бывает.

— Снимок сделан здесь.

— Здесь за семьдесят лет сделаны тысячи снимков. Через санаторий прошли десятки тысяч пациентов. Вы полагаете, я помню каждое лицо?

— Я полагаю, что вы помните это.

Брагин помолчал.

— Молодой человек. Я сорок два года лечу людей. Некоторые из них умерли. Это неизбежно в медицине. Если вы хотите спросить меня о каждом, у вас кончится командировка.

— Я не говорил, что она умерла.

Пауза была короткой. Совсем короткой.

— Вы сказали «помните». Я врач. Помнят тех, кого потеряли.

Хорошо ответил. Гордеев признал это про себя, как признают хороший удар в споре.

— Где вы были вчера ночью?

— Спал. Я лёг в половине одиннадцатого. Я принимаю снотворное, рецепт в аптечке, можете проверить. Нина пожелала мне спокойной ночи и ушла к себе. До утра я ничего не слышал.

— Чем занималась Лосева в архиве?

— Оцифровкой. Я уже говорил.

— Чего она искала?

— Это вопрос к ней.

— Её нет.

— Тогда ни к кому.

Гордеев встал. У двери обернулся.

— Белая сестра. Кто это?

Брагин впервые за весь разговор улыбнулся. Тонко, сухо.

— Деревенская сказка. Женщина в белом, которую видят на льду в метель. Её придумали в восемьдесят шестом, когда здесь случилось несчастье. Пациентка вышла ночью на лёд и провалилась. Трагедия. Но деревне нужно было чудо. Деревне всегда нужно чудо.

— Вы тогда здесь работали.

— Я тогда здесь работал. Как и сейчас. Спокойной ночи, Илья…

— Андреевич.

— Спокойной ночи, Илья Андреевич.

Нина ждала его в холле. С ключами в руке. Большая связка на медном кольце, с картонными бирками.

— Я подумала, вам надо знать, где что, — сказала она. — Корпус большой. Можно заблудиться. Я покажу.

Он мог отказаться. Не отказался.

Они шли по пустым коридорам, и Нина включала свет перед собой и выключала за спиной. Экономия, сказала она. Счета за электричество как за маленький завод. Свет вспыхивал впереди, жёлтый, мигающий, и гас позади, и они шли в маленьком островке света через огромный тёмный дом, как через ночное море.

Танцевальный зал. Паркет ёлочкой, вздувшийся от сырости. Пианино «Красный Октябрь» в углу, накрытое простынёй. Нина подняла край простыни, нажала клавишу. Звук вышел глухой, расстроенный, похожий на стон.

— Здесь по субботам были танцы, — сказала она. — Мама танцевала с папой. Я сидела вон там, на подоконнике, и смотрела. Мне было шесть. Мама была очень красивая.

Зимний сад. Стеклянная крыша, засыпанная снегом. Кадки с мёртвыми пальмами, сухие стволы, коричневые листья на полу. Фонтан посередине, пустой, с ржавой рыбой, которая когда-то пускала изо рта воду.

— Пальмы умерли в двенадцатом году, — сказала Нина. — Отопление отключили на неделю, авария. Папа неделю ходил сюда, сидел. Как на кладбище.

Коридор первого этажа. Стена с фотографиями. Десятки чёрно-белых снимков в одинаковых рамках, в ряд, от двери до двери. Отдыхающие на веранде. Сотрудники на ступенях. Новогодний утренник. Субботник. Каждая рамка подписана снизу. «1956». «1963». «1971».