
Полная версия:
Л.Г.Синичкин. Морские рассказы
Забрался на табурет и высыпал на стойку перед барменом остатки своего золотовалютного запаса:
– Чего-нибудь выпить, пожалуйста.
Мужик в обычной для здешних питейных заведений униформе – цветная жилетка и бабочка в горошек – лишь бросив взгляд на мою россыпь далеко не золотых, выставил пару рюмашек и налил граммов по пятьдесят чего-то местного, если судить по цвету и запаху.
На раз опрокинув первый шкалик достал пачку сигарет и прикурил у молчаливого, но расторопного работника общепита.
Будто из окружающего знойного полуденного эфира на соседнем табурете материализовалась чудо-креолка убойной красоты.
Такое возможно только в двух местах – здесь и на острове Свободы.
Белое платье с золотой отделкой. Такая же лента в волосах. Глаза. Губы. Волосы. Кожа. Слов нет. Это надо видеть.
– У тебя есть пять долларов, морячок?
Подоплёка вопроса до меня дошла не сразу. Просто после вчерашнего я был немного не в форме.
– Прости, красотка. У меня нет пяти долларов.
Её длинные шоколадные пальчики, как банановые змейки, потянулись к моему второму, ещё не тронутому стаканчику.
– Может, у тебя есть три доллара, морячок?
Уловив наконец-то смысл происходящего, я, как истинный джентльмен удачи, должен бы был застрелиться, чтобы избежать позора. Но в организме сил не было даже на это. Да и револьвера, честно говоря, у меня сроду не было.
Что такое пять баксов? Та, вчерашняя, была не лучше этой и обошлась мне не менее пятидесяти долларов. И расстался я с ними без сожаления – оно того стоило. И позавчера тоже ушло примерно столько же. А эта bella donna сейчас мне, может, и ни к чему, но не помочь такой девочке – просто свинство.
– Мне очень жаль, но у меня нет и трёх долларов.
Поиграв стаканчиком, она оставила его в покое, но потянулась за сигаретой. Немногословный бармен живо щёлкнул зажигалкой и снова превратился в скульптурное приложение барной стойки.
В другой раз при таком раскладе и такой девочке я бы, наверное, рванул на пароход, нарыл в чемодане пресс, в нём кредитку. Потом метался бы по набережной в поисках банкомата. Потом менял бы сотенные на ходовые помельче. Потом начал бы сорить деньгами. Потом… Потом заломило в висках от таких суматошных мыслей.
Соседка как-то не по-настоящему закурила, пыхнув дымом в мою сторону.
– А может, у тебя есть один доллар?
– Нет! – отрезал я и, осушив второй стаканчик, двинул к выходу.
И тут она схватила меня за руку и молча потянула на улицу.
Оказавшись на набережной, мы тут же нырнули в какую-то подворотню. Ещё пару минут петляли по лабиринту грязных серых стен и обшарпанных дверей, пока моя спутница не открыла одну из них. Мы втиснулись в маленькую комнату, стены которой были обильно увешаны цветными картинками из журналов. Окон не было, зато была деревянная кровать, вернее топчан, накрытый покрывалом с большими красными цветами.
***
Колдовские ритуалы Вуду и первобытные пляски охотников Амазонки, карнавальная самба-румба с заупокойным гаспелом, садо-мазо с изысканной нежностью востока. Кока без колы, виски без содовой, инь и ян в одном флаконе.
***
Как мартовский кот после недельного загула, вывалился я из подворотни, этой чёрной дыры экстаза, на приморскую мостовую.
Моя голова была почти так же пуста, как и мои карманы. И лишь одна мыслишка стучала в висок. Перебираясь на пароход, взывал я к Нептуну, Посейдону и прочим водяным авторитетам – уберечь меня от всякой заморской нечисти. Потому как случившийся эротический экспромт явно застал меня врасплох, и из всего многообразия резинотехнических изделий у меня при себе оказались только вьетнамские шлёпанцы.
И я был услышан. Через несколько дней посреди океана-моря я обнаружил стайку заморских зверушек с затейливым русским названием. А после двух сеансов омовения чистейшим сепарированным соляром для судового дизеля я был готов к встрече с родным берегом и духовно, и физически.
Теперь, на склоне лет, когда тащусь в булочную и перебираю мелочь в кармане, я иногда вспоминаю тот последний доллар. Вот только, к сожалению, креолки и мулатки в нашу булочную что-то давно не заходят.
P.S. Все персонажи и события вымышлены. Любые совпадения случайны.
P.P.S. Кроме мандовошек.
Атлантика, 2009 г.
Глава 2
ЗЕЛЁНОЕ МОРЕ ТАЙГИ
С морем завязали. Пока. На время отпуска. И призадумались, как же провести эти два месяца сухопутной жизни. От тяжёлых дум полный подоконник пустых бутылок. Каждый год выезжаешь на материк, а что в сухом остатке?
Вот Саратов. Какая-то опера. Какой-то хоккей. А где гармонь? Где великая русская река? Где ещё две недели?
Или Одесса. Гамбринус, футбол, опять Гамбринус. И кто тут Дюк? И где тут Привоз? Это точно всё у них?
А Киев? Метро, Метро, опять Метро. Не подземка – кабак на Крещатике. Три этажа. Двадцать дней. Сало. Горилка. Где я, хлопцы?
И таких заездов – пальцев не хватит загибать.
Ну а сталица. Палитический, делавой и культурный центр. Каждый год часы, дни, недели в обществе каренных масквичей вроде Малыша и Никатина. Череда памоек, пустырей и стекляшек с пивными автаматами.
Всё-всё. Очевидно, урбанизм вредно действует на наши морские души. Едем на природу. Бабочки, цветочки. Флора, фауна. Нет, Вова, ни Лора и Фаина. Хотя... Да нет, нет. Никаких парикмахерш и продавщиц. Только мы и природа.
Несколько дней выбирали точку на карте. Выбирали бы, может, и дольше, но Вова залил атлас рижским бальзамом, и тот слипся, как торт «Наполеон». А тянуть дальше было некуда. Надо было срочно менять климат: стеклотара на кухне уже не помещалась.
Рюкзаки на плечи. Аэропорт, ещё аэропорт, ещё чуть-чуть ж/д вокзал и мы тут, Печора.
От неожиданного визита мой родной дядюшка завис как неродной. Тётушку наша недельная непохмелённость и ещё то ambre привели в ступор. Но мы не стали рисковать их немолодыми организмами. Только по паре рюмок выдержанного Porto из дядюшкиного бара за их же здоровье.
– Нам бы, – говорю, – на природу. Охота там всякая, рыбалка. Можно даже совместить с работой. Мы как-никак геологоразведочный закончили. Когда-то.
От этих слов тётушка аж прослезилась. А дядюшка даже ещё по рюмахе налил. Жертвуя малым.
Привёл нас дядюшка скоренько к своему корешу.
– Вот, – говорит, – мастера на все руки. Захотели на природу. Зашли их, Петрович, к едрене-фене на месячишко, без церемоний.
– Легко, – говорит Петрович. – Хоть на берег Ледовитого океана.
Мы говорим:
– Нее-а. Океанов нам и так хватает. Нам бы лесок, ручеёк.
– Легче лёгкого, – отвечает Петрович. – Через неделю забрасываем полевую партию. Вы первые.
Тут дядюшка как-то засуетился:
– Ты что, Петрович, окстись! Неделя – это беспредел. Пара дней – максимум.
Тот говорит:
– Ладно, – и внимательно смотрит на дядюшку. – Сейчас идёте в наше общежитие, а послезавтра с утра – с вещами на выход.
Общага геологов и прочих буровиков – это отдельная тема. Которую ни пером описать, ни вслух произнесть. Потому что язык в пересохшем роте – словно разбухший тампакс. А шаловливыми ручонками только кубик рубика на время шерудить.
– Хорошо, Петрович – мужик бывалый – сам за нами поутру заехал.
– Ну и вид, – говорит. – Словно Тайсон на вас прямой правый отрабатывал.
Мы говорим:
– Нее-а. Это акклиматизация тяжело проходит.
По дороге пивком поправились и совсем оклемались, в смысле акклиматизировались. И, конечно, прикупили, как бывалые таёжники, ящик водки на двоих – НЗ на всякий случай.
Во дворе конторы уже стояли три ЗИЛа, заваленные всяким барахлом. Палатки, спальники, инструменты, продукты, даже печки-буржуйки. Тут выяснилось, что мы с Вовой и ещё два бича – передовой отряд геофизической партии, прям корчагинцы наших дней. Согласно выданному нам плану, должны соорудить летний лагерь человек на сорок: жилые палатки, кухня, столовая, баня и прочие неудобства.
Загрузились в кузов и вперед. Ехали долго. Сначала по асфальту, потом по гравийке, потом уже и не разобрать, где и по чём. Вообще я дорогу плохо запомнил, потому как меня на авто, в отличие от парохода, укачивает вусмерть. Так что по причине моего плохого самочувствия пришлось вскрыть НЗ.
До места добрались, что удивительно, засветло. Мы с Вовой решили, пока не стемнело, палатку поставить. А наши подельники с водилами сели обедать. Или ужинать. Короче – бухать. Борзота полная.
Мы им:
– Давайте, мол, пока не стемнело, обустраиваться на ночь.
А они ржут, как мерины:
– До ближайшей ночи, – говорят, – ещё месяца два.
Тут-то уже и мы с Вовой стопорнули. Это, выходит, мы за этой самой общаговской акклиматизацией даже белых ночей не заметили. А сейчас, выходит, не день, а четыре часа ночи. Или утра. С дороги голова и так гудела, а тут ещё такое потрясение. И, вежливо послав застольную компанию, завалились мы опять на палатки-спальники отсыпаться.
Солнышко не только светило, но и грело. Хоть и полярное, а всё-таки лето. Вокруг стеной стоял зелёный лес. Мимо пробегала небольшая речушка. А посредине серела плешь в несколько гектаров выжженного леса.
Это, выходит, несколько годков назад какой-то козёл поленился на костёр отлить. Или на бычок смачно харкануть. Падла. Я бы таких одной селёдкой кормил и не то что пива – воды не давал бы.
Вот на краю этого палева, у речки, согласно фортификационному плану и будет город заложён. Или заложен. Короче – природа будет здесь.
Пару слов об отцах, так сказать, основателях. Ну, про нас с Вовой всё ясно. Е@ланы. Нет, чтоб тихо-мирно кушать себе водочку в каком-нибудь Урюпинске. Выпендрились.
Но с нами ещё два кренделя живописной наружности. Первого я узнал сразу – Шура Балаганов. Да-да, тот самый. Правда, пока по полевым партиям скитался, фамилию переврали. То ли Калаганов, то ли Балабанов. Да и какая вообще фамилия может быть у партийного бича.
Пока он свой срок тянул, синдикат сыновей накрылся медным тазом. Вышел он из-за забора, а тут полный капут плюс электрификция всей страны. Тут же у ворот его партийные вербовщики и сманили заветными 6400 рублями. Но не сразу – частями. А что: одели, обули, поют, кормят. Что скажут – тащи, где скажут – копай. Пообтёрся, забурел. О глобальном потеплении рассуждает, журнал «Здоровье» почитывает. Но всё такой же дуболом. Только брюшко отрастил. Да чуб со временем поредел-поседел. Вот только с отпуском у него казус вышел.
Тут ведь летом, пока тундра да болота размёрзлись, все на юга подаются. И Шура, деньжат за сезон накопив, тоже несколько раз выезжал в южном направлении. Но каждый раз доезжал только до ближайшей станции. Где его, бухого, побитого, с такими же бабами, но без бабок снимали с плацкарты. И послал он эти юга куда подальше. Себе дороже выходит.
А второй наш подельник – вылитый соловей-разбойник. Не в том смысле, что только что с дерева. Хотя спорить не буду. Невысокий, коренастый. Волосы чёрные. Сапоги колесом. И зуба впереди нет. И зовут Марат Хабибуллин.
Что мне нравится в этих уйгурах, так это уважительное отношение к старшим, к начальству. Это у них с молоком матери, наверное, впитывается. Но стоит разбавить его грамм на 250 водочкой – прямо орда.
Я даже первый раз, когда Хабибуллин за столом за нож схватился, чисто машинально ему табуретом в ухо заехал. Но потом попривыкли: не со зла он это, просто тяжёлое наследие прошлого.
У них тут на северах даже спорт своеобразный появился: в день получки деревня на деревню наезжать. В каждой партии ведь кучкуются односельчане, длинный рубль заколачивают. А как накатят водочки – на вездеход и в соседнюю партию. Но не до смерти, так – нос расквасить, зубы подправить или просто дрыном по радикулиту.
Вот, кстати, Орда. От фараонов вон пирамиды и сфинксы остались. От греков Троя и всякие акрополи. От римлян Помпеи и прочие Колизеи. А от орды только нецензурщина и осталась. Ни тебе караван-сараев, ни прочей какой недвижимости.
Сдаётся мне, что историки и всякие там археологи вешают нам лапшу на уши. Славяне, как это у нас обычно бывает, устроили сами себе кузькину мать, а потом свалили всё на соседей. Да ещё приплели сюда каких-то монгол. Вы видели этих монголов – да они в речку по колена зайти бояться, а вы говорите – орда.
Между тем наш бич-квартет стал не спеша осваивать новые земли.
Шура, как и можно было предполагать, в работе жилы не рвал. И в силу этой своей непримиримой жизненной позиции лопату или там топор обходил стороной метра за два. Но при этом надо отдать ему должное: поболтать он любил и благодаря этой болтовне и большому сроку своей северной жизни (опыт не пропьёшь) дал много полезных советов по обустройству нашего лагеря.
Ему в противовес, Хабибуллин хватался за все дела сразу, толком ничего не умея и бросая всё на полпути. Так что под мудрым руководством члена полевой партии с 19… какого-то года Балаганова и несмотря на неподдельное усердие Марата, мы с Вовой потихоньку втянулись в работу. Поставили пару палаток для жилья и пару под склады для нашего барахла.
Утомившись от трудов праведных, сели отметить прибытие и знакомство. Пока мостились на ящиках и расстилали скатерть-самобранку, Балаганов, оказавшись в родной стихии, взял на себя руководство застольем и ловко так набулькал четыре полных гранёных стакана. От одного только вида этого изобилия меня стало подташнивать. Вова тоже слегка сбледнул на лицо. Но ради поддержания авторитета инженерно-технических работников мы не стали возражать против экзекуции, предстоящей нашим пока ещё вполне пригодным к эксплуатации организмам.
Бабочки-цветочки! Да, водку пили мы и раньше, и помногу. Но вот разовая доза обычно была значительно интеллигентнее. Вове легче: он с младых ногтей с родителями по партиям, геофизик в каком-то там колене – насмотрелся всякого. А я в детстве лунатизмом страдал, а дед вообще состоял на учете в психоневрологическом диспансере. За раз опрокидывать гранёный стакан не приучен, и отхлёбывать воспитание не позволяет. Так в непрерывной борьбе с рвотными рефлексами я и приложился к стакану.
Это было круто. Последний раз я испытывал такое ощущение давным-давно ночью в горах, когда встреченный на узкой тропинке абрек приставил мне к животу дуло дробовика.
Слабеющей рукой я медленно ставил пустой стакан на ящик, а навстречу ему уже тянулась твёрдая и щедрая рука Балаганова с новой бутылкой водки. И пока я пытался нашарить хоть что-нибудь съедобное для своего мечущегося в экстазе желудка, этот сукин сын успевал снова набулькать до краёв. И хоть бы один мускул дрогнул на его лоснящейся роже.
Не помню, нашёл ли я закусь. Помню только, как поднёс второй стакан и прямо с ящика улетел куда-то в Тартар.
Очнулся в палатке. На кровати. Без сапог. И тишина.
Конечно, потом мы с Вовой взяли власть в свои руки, в смысле разливали уже себе сами. Хотя наши коллективные посиделки в силу сословных различий и просто состояния здоровья организмов постепенно сошли на нет. Да и пополнять погреба было довольно проблематично: подвоза боеприпасов, сами понимаете, ожидать не приходилось.
Правда, Балаганов, как старожил печорского края, поведал нам о наличии по соседству деревни комяков с действующим сельпо. Но, естественно. самому ему идти было уже не по годам. С его слов набросали на бумажке абрис, решив положиться, как и тов. Бендер, на достоверность его информации.
Хабибулина, конечно же, посылать в такой вояж было рискованно: хорошо если просто напьётся, а то ещё заблудится, так потом ищи-свищи его по лесу. Поэтому выпала мне дальняя дорога, хлопоты немалые за винный интерес. Туда-обратно обернулся часов за девять, благо ночи-то белые. Повторяться про моё посещение пьяной деревни не буду, как-то уже про это рассказывал («О море more»). Через недельку по проторённой дорожке прошёлся и Вова. Но к тому времени наш лагерь стал потихоньку заполняться новыми жителями. А наш бич-квартет как-то незаметно, почти как The Beatles, распался.
Хотя припомнилось ещё одно своеобразное застолье. Хабибуллин, очевидно свято веривший в наше с Вовой высшее образование, пришёл как-то с просьбой вырвать ему больной зуб. И Вова, мастер-передвижник на все руки, без колебаний согласился срежиссировать эту мизансцену.
Для начала все действующие лица сообразили на троих грамм по сто для дезинфекции и анестезии, не забыв при этом сполоснуть в водке и слесарные пассатижи. Потом пациент открыл рот, я держал его сзади, а Вова взялся за инструмент. Клац-клац – и в дамки! Публика в шоке! Причём выдернул он не просто там какой-то зуб, а тот самый, больной.
И допив до конца поллитровку (пили только мы с Вовой, Хабибуллину досталась смоченная в водке вата) завершили это неожиданное застолье.
Дотошный читатель, наверное, скажет:
– Што за хрень! Опять всё про водку, а ведь обещали про природу, бабочки-цветочки. И будет неправ.
Всему свой черёд, а сейчас немного о природе. Наш полярный день проходил на свежем воздухе, приправленном дымком от костра, при умеренных физических нагрузках. Так что небольшое количество водочки совсем не мешало, а скорее, наоборот, обостряло чувство прекрасного в окружающем нас мире.
Особенно азартно мы пилили и кололи дрова для нашей буржуйки и коллективной бани, усердно стараясь при этом что-нибудь себе не отрубить или не отпилить. Это новое для нас занятие очень бодрило по утрам.
Из животного мира в первую очередь обращали на себя комары, особенно вечером у костра. Возьмёшь кружку с чаем, а там на два сантиметра этих тварей. Так что из бутилированных жидкостей Дета была у нас на втором месте по популярности после водки.
Ещё регулярно ходили рыбачить и по грибы. Последнее занятие было для нас, южных людей, вообще в диковинку. В грибах мы разбирались так же, как в китайской грамоте, поэтому следовали простому и мудрому совету: ядовитое червивым не бывает. А так как грибы были просто громадные, 4-5 штук на ведро, то мы смело отбирали слегка червивые, отламывали всю гадость и уже чистенький грибок на сковородку. Масло, лучок – и нет проблем.
Кроме того, несколько раз нос к носу сталкивались с лосями и медведями. Мы, городские жители, с детства ассоциирующие лес с ЦПКиО им. Павлика Морозова, даже и не подозревали, что эти зверушки бывают не только на качелях-каруселях.
Так что природа была. И даже слегка поднадоела с непривычки. И потому через месяц нашей лесной жизни мы отпросились на пару дней в город. Он хоть и маленький-корявенький, а всё-таки цивилизация.
Как обычно, начали с пивнушки. Вечером, естественно, в кабак. То ли «Север», то ли «Тайга». Стандартная стекляшка со стандартным набором. Ночью стандартно проснулся с девкой под боком. В общем, всё как обычно. Два дня на автопилоте набирались сил для нового заезда на природу.
Возвращаться в лагерь неожиданно пришлось целой колонной: на наш бивуак пожаловал отряд москвичей – пять машин и куча народу. Меня посадили в головной машине, и я несколько раз пытался свернуть на тропу Ивана Сусанина, но кривая вывезла.
Новый коллектив был весьма своеобразен. В принципе, им здесь делать было нечего: они обкатывали новую аппаратуру и вполне могли бы пить водку и играть в картишки у себя на Москве-реке. Но командировочные, полевые и районный коэффициент вынудили этих бедолаг тащиться за тысячу км.
Работяги были из Подмосковья, из какого-то то ли Яра, то ли Яма. А ИТР-овцы – коренные жители столицы: начальник – бывший баскетболист, гл. инженер – бывший боксёр, гл. мех. – бывший ватерполист, оператор – бывший футболист, девка-техник – вообще стрелок из чего-то огнестрельного. Прямо отдельная спортрота, заброшенная со спецзаданием в геофизический тыл.
К тому времени мы с Вовой приобрели в лагере статус, культурно выражаясь, свободных художников. Местное начальство на нас забило, и мы сами искали себе занятие где-нибудь поближе к камбузу или бане.
Поэтому, как старожилы и просто творческие натуры, органично слились со вновь прибывшими представителями столичного бомонда, найдя много интересного во взаимном общении: вечерний раут под водочку и преферанс прежде всего.
Но особенно сблизила нас Вера, очень самостоятельная барышня лет тридцати, благодаря которой мы просто стали молочными братьями.
Из работяг как-то сразу приглянулся такой шукшинский чудик – мужичок-боровичок, прямо под стать Балаганову и Хабибуллину – три богатыря земли Русской.
Этот небритый колобок уже не в первый раз укатывал из дома с этой командой и был у них вроде талисмана.
Его профессиональные навыки никого не интересовали, да и работой его особо не загружали, а вот посидеть у костра вечером за кружкой чая с ним было очень интересно.
И на вопрос лисички-сестрички: «А ты кто такой?» – давал развёрнутый ответ о сущности бытия и мироздания, до которого он дошёл каким-то непонятным образом за сорок прожитых лет от своих семи классов образования.
Не раз, будучи с отрядом в далёких краях, Сибири или Средней Азии, этот чудак-человек, почувствовав то ли в себе, то ли в окружающем мире какой-то дискомфорт, молча собирался в дорогу. Брал только самое необходимое: нож, спички и ещё какую-то мелочовку – и уходил домой. Уходил хоть из тайги, хоть из пустыни, даже не задумываясь о деньгах в кармане.
За эти его вояжи по просторам земли русской работяги, водилы с большим стажем и массой тёмных пятен в биографиях, относившиеся к нему с уважительной иронией, дали ему оригинальное прозвище Славик-луноход.
Начальник, привозивший из города зарплату, а по заявкам подчинённых доставлявший в честь получки кому водочку, кому коньячок, Славе-луноходу привозил сумку пузырьков настойки боярышника. Не ленясь при этом посетить несколько аптек и выслушать от продавщиц, не желающих отпускать эти пузырьки в большом количестве, много разных слов о своей гнилой интеллигентности.
Время потянулось неспешно и размеренно. Немного физической работы, небольшой моцион по окрестностям, вечерний преферанс, иногда с чем-нибудь погорячее.
И тут приехала она – та самая барышня из недавнего воскресного загула.
Меня ещё тогда немного смутило её имя – Фаина. Как говорил тов. Лукашин, красивое и, главное, редкое. Но ведь та, которую я только что оставил на своём острове, была тоже Фаина.
Прямо полоса какая-то, то ли чёрная, то ли белая. Во всяком случае, этот нежданный визит меня сильно напряг.
Мой родной дядюшка в редкие посиделки с ним за рюмкой портвейна, когда уже после работы и геополитики переходили к бабам, говорил с высоты прожитых лет:
– Милый мой, если хочешь в жизни чего-нибудь добиться, то гулять ты можешь с кем угодно, но жениться надо на еврейке.
После чего бывший руководитель среднего звена и профсоюзный лидер средней руки на пенсии искусно матерился и шумно вздыхал.
И вот она пришла за мной. Кровь с молоком, копна чёрных волос, характерная горбинка на носу. Её карие глазки словно пришпилили меня к стене плача. Так очковая кобра, наверное, выбирает себе очередного кролика.
<< Знойный южный город. Ближе к обеду двинулся из арендованной квартиры неподалёку от Греческой площади по направлению к Гамбринусу. У арки, что выводила со двора трёхэтажного колодца, сидела дама уже не бальзаковского возраста с мерзкой собачонкой на руках.
– Здравствуйте, Анатоль! – так она меня называла.
– Bonjuor, Роза Соломоновна!
– У вас прекрасный одеколон. И хороший вкус. Должна вам сказать, что брючный костюм, вышедший от вас сегодня утром, даже лучше того вчерашнего красного платья. Можете мне поверить. И. я вижу, вам, как и мне, не нравятся мини-юбки.
– Вы мне право льстите, Роза Соломоновна. Ну а мини-юбки особенно хороши по утрам, тогда они очень бодрят ещё не отошедших от ночи кавалеров.

