Читать книгу Под фильтрами (Serena Kosta) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Под фильтрами
Под фильтрами
Оценить:

4

Полная версия:

Под фильтрами

Я опираюсь ладонями о стол и нависаю над ними.

— У «Л'Ореаль» есть рекламные бюджеты. У меня есть армия фанатичек, которые купят даже яд, если я скажу, что он разглаживает морщины. Мой LTV выше, чем у любого бренда, о котором вы сегодня вспомнили.

Никто не произносит ни слова, и я смотрю, как у них в глазах меняется выражение. Скепсис уходит, приходит жадность.

— Сколько вам нужно? — спрашивает председатель.

— Десять миллионов за пятнадцать процентов, — улыбаюсь я. — И это скидка за скорость.

Они кивают, и я уже знаю, что они купят.

Им тоже хочется в закрытый клуб, просто членский взнос у них с шестью нулями.

ГЛАВА 5

Мы едем уже час. Машина у него старый «Форд Бронко», который держится на честном слове и ржавчине, причем ржавчины явно больше.

Кондиционер сдох, окна открыты, и горячий воздух пустыни лупит мне в лицо и рвет волосы. Ветер я ненавижу, его невозможно контролировать, он превращает укладку за триста долларов в воронье гнездо за три минуты.

— Куда мы едем? — спрашиваю я в третий раз.

Калеб не отвечает. Он ведет расслабленно, одной рукой, вторая лежит на опущенном стекле, и пальцы отбивают ритм по раскаленному металлу. На нем та же черная футболка. Пахнет от него табаком, старой кожей сиденья и потом, никакого парфюма. Запах дешевый и резкий, и я ловлю себя на том, что дышу им глубже, чем нужно для выживания.

Я проверяю телефон. Связь упала до одной палочки.

Расклад у меня простой: я в машине с почти незнакомым мужиком, мы едем в глушь, и никто, кроме Джона, не знает, с кем я. Шанс, что это похищение, небольшой. Шанс, что он полезет ко мне без спроса, побольше, я видела, как он смотрел на мою шею. Шанс, что это просто очередная тупая артхаусная затея, самый большой.

Я незаметно отправляю Мие геолокацию. «Если не выйду на связь через три часа, звони копам. И да, ты всё еще должна мне денег».

— Почти приехали, — говорит Калеб и сворачивает с трассы на грунтовку.

Пыль встает столбом, и я морщусь, потому что пыль забивает поры, а это минус два дня идеальной кожи.

Мы тормозим перед зданием из фильма ужасов категории Б. Вывеска «MOTEL» перекосилась, буква «O» отвалилась и лежит в сухой траве. Окна заколочены фанерой, штукатурка облезла до серого бетона.

— Ты издеваешься, — говорю я и не выхожу. — Я не буду здесь сниматься. Здесь сплошная антисанитария, это…

— Это текстура, — перебивает он и глушит мотор. Мотор затыкается, и становится слышно, как в сухой траве трещат цикады.

Калеб выходит и достает оборудование. Я сижу еще минуту и прикидываю. Уехать не могу, ключи у него. Идти пешком по такой жаре равно самоубийству. Остается играть по его правилам, по крайней мере пока.

Я выхожу, белые кроссовки «Баленсиага» касаются грязного асфальта, и я мысленно списываю их в утиль. Девятьсот долларов убытка, запишу в расходы на продакшн.

— Встань там. — Он показывает на пустой бассейн. Воды нет, на дне трещины и кучи мусора.

— Там могут быть шприцы или змеи.

— Там отличный свет. — Он уже выставляет баланс белого. — Солнце жесткое, тени глубокие. Прямо под твою душу.

Я фыркаю, но спускаюсь по лесенке. Внутри душно, пахнет мочой и сухой землей. Встаю в центре, принимаю позу: нога чуть вперед, бедро в сторону, плечи расслаблены, на лице «загадочная грусть».

— Стоп, — голос Калеба щелкает, как выстрел.

Я так и застываю с бедром в сторону.

— Что не так, свет плохой?

Он опускает камеру и смотрит поверх нее с той же скукой, что вчера.

— Ты опять это делаешь.

— Что «это», можно конкретнее?

— Позируешь, вот что. Встала так, чтобы ноги казались длиннее, втянула живот. Наклонила голову, чтобы спрятать асимметрию челюсти, которую видишь только ты.

— Это называется профессионализм, Калеб. Я знаю свои ракурсы.

— Мне плевать на твои ракурсы. Мне нужна ты, так что садись.

— И куда мне садиться? — Я оглядываюсь, кругом одна грязь.

— На дно, прямо на бетон.

Он не шутит. Это проверка: он хочет меня прогнуть и показать, кто тут главный. Откажусь, буду принцессой. Соглашусь, значит, подчинилась. Нужен третий вариант.

Я сажусь, только по-своему. Падаю на бетон резко, не жалея белых джинсов, скрещиваю ноги, спину держу прямо, подбородок задираю и смотрю ему прямо в линзу. «Хочешь грязи, так жри. Я всё равно буду выглядеть дороже, чем вся твоя жизнь».

Затвор щелкает, потом еще раз, и он начинает ходить вокруг меня, быстро, хищно, приседает, ловит углы.

— Расскажи мне про шрам, — говорит он вдруг.

Я вздрагиваю всем телом.

— Какой еще шрам? У меня нет шрамов. Я три года назад сделала лазерную шлифовку.

— Не на коже. — Он подходит ближе, объектив в полуметре от моего лица. — Тот, из-за которого у тебя каменеет шея, когда кто-то повышает голос.

По спине у меня, несмотря на жару, бегут мурашки. Он слишком глазастый, и это опасно. Это мама и ее голос: когда она начинала орать, я вжимала голову в плечи, чтобы стать меньше и площадью, и звуком. Мышечная память, ее лазером не выжжешь.

— Не твое дело, — говорю я, и голос выходит жестяной.

— Отлично. — Щелк. — Вот она, злость, это уже что-то. Давай дальше.

— Ты переходишь границы. — Я пытаюсь встать, но он делает жест рукой, «сидеть», и я, к собственному ужасу, остаюсь сидеть.

— Страшно тебе здесь, да? Место пустое, ни души, никто не поставит лайк. Сдохнешь тут, и охваты упадут до нуля.

— Закрой рот, Калеб.

— Ты боишься тишины, Сиенна. В тишине ты слышишь себя. А там пусто, одно эхо гуляет.

Я хватаю горсть мелких камней и швыряю в него.

— Я сказала, заткнись! Я не пустая! Я сделала себя с нуля! Я стою миллионы! А ты никто! Ты обслуга с камерой!

Лицо горит, дыхание сбито. Мне хочется его ударить и разорвать этот сраный контракт. Калеб опускает камеру, смотрит в экранчик, потом на меня, и впервые улыбается, криво и странно, но одобрительно. Он не отступает. Он делает шаг ко мне, гравий хрустит под подошвой, и его тень накрывает меня целиком.

— Я видел вчера, как ты смотрела на того парня в комментах, которого банила, — говорит он тихо. — Тебе мало было его удалить. Тебе хотелось раздавить его, как таракана.

Он наклоняется, и его лицо оказывается в сантиметре от моего. В серых глазах у него шевелится темная тяжелая муть, которую он годами держал за объективом.

— Я знаю этот взгляд, Сиенна. Я вырос в районе, где такой взгляд единственная валюта. Думаешь, я мягкий? Думаешь, я эмпат?

Он берет меня за подбородок, жестко, пальцы впиваются в кожу под челюстью.

— Я снимаю насилие, потому что скучаю по нему. Осуждают пусть другие.

Большой палец у него съезжает на мою нижнюю губу и надавливает, медленно, оттягивает ее вниз. Палец соленый и пыльный. Мне надо бы его укусить. Вместо этого у меня сводит низ живота, так сильно и так некстати, что я ненавижу себя на месте, а заодно его, этот бассейн и всю пустыню Мохаве. Соски трутся о лифчик, и я молюсь, чтобы он не опустил камеру ниже лица. Он смотрит на мой рот и дышит через нос, тяжело. Святым он никогда не был, он зверь, который сам себя посадил в клетку с табличкой «мораль». И я, кажется, только что нащупала замок.

— Тогда выпусти его, — шепчу я ему в палец. — Сними меня так, как хочешь меня ударить.

Он отдергивает руку, как от плиты, и разворачивает ко мне камеру экраном.

— Вот, полюбуйся.

На фото я сижу в грязи, ветер спутал волосы, глаза горят бешенством, рот приоткрыт в крике, на шее вздулась жилка. Некрасиво, ни разу не «эстетично», и оторваться невозможно. В этом кадре сидит дикая животная злость, и пластиковой куклы, к которой все привыкли, там нет. Там женщина, которая может убить.

Внутренний маркетолог просыпается мгновенно. Зумеры, уставшие от глянца, тренд на «сырую реальность», виральность высокая. Подпись нужна провокационная.

Злость уходит, остается расчет. Я поднимаю глаза на Калеба.

— Ну, в целом неплохо.

— Охренительно, — поправляет он. — Назовем серию «Глитч». Сбой в матрице идеальной девочки.

Я встаю и отряхиваю джинсы, пятна не отходят, и плевать на них.

— Название нравится, — киваю я. — Но в следующий раз предупреждай, прежде чем устраивать психотерапию. За вскрытие травм у меня почасовая оплата.

Калеб в ответ хмыкает.

— Поехали, я знаю место, где делают сносные тако. И там есть вода умыться.

Мы идем к машине. Я усталая, грязная и странно легкая, и мне это не нравится, потому что легкость обычно стоит денег.

Мы выезжаем на трассу, связь возвращается, и я открываю фото, которое он скинул мне по эйрдропу, и листаю фильтры. «Пепел» слишком драматично, «Голливуд 1950» слишком гламурно, я выбираю «Нуар 02», он съедает цвет и оставляет одну злость. Зерно плюс двадцать, контраст плюс десять. Пишу: «Иногда нужно упасть на самое дно, чтобы увидеть, кто останется рядом. Спойлер: только ты сама».

Я публикую, и первая тысяча лайков прилетает за полминуты. В комментариях пишут:

«О боже, что случилось?», «Ты такая сильная!», «Это фото искусство!».

Я смотрю на Калеба. Он курит в окно и не обращает на меня внимания. Губа у меня всё еще помнит его палец. Он полезен, очень полезен: он видит мою тьму и вместо того, чтобы сбежать, делает из нее контент. Мы с ним сработаемся.

— Калеб, слушай сюда.

— Ну, я весь внимание.

— Тако за мой счет. Но если там антисанитария, напишу плохой отзыв.

Он выдыхает дым в окно.

— Договорились, принцесса.

Я улыбаюсь, на этот раз без камеры, просто потому, что нашла новую игрушку, и игрушка работает идеально.

* * *

Тако оказываются съедобными, а в мою квартиру мы поднимаемся в восьмом часу: он хочет сразу слить исходники с карт на мой сервер, пока я не передумала насчет «Глитча». На пороге я окидываю его взглядом, пыль на шее, пыль в волосах, пыль в бровях, и отправляю в гостевой душ, чтобы он не сел в этом на мой диван.

Его рюкзак остается на кресле в гостиной. Потертый брезент, молния расходится. Вещь человека, которому плевать на шмотки или просто не на что их купить. Первое правило в бизнесе: знай свои риски.

Калеб сам по себе риск. Он талантлив, видит меня насквозь и непредсказуем. Сегодня он снимает меня в грязи, а завтра продаст эти кадры таблоидам или просто исчезнет, потому что у него пропало вдохновение. Мне нужен гарант, а проще говоря, поводок.

Я подхожу к креслу и прислушиваюсь: вода шумит, значит, минут пять у меня есть. Я открываю рюкзак. Внутри бардак: запасные аккумуляторы, спутанные провода, пачка дешевых сигарет, растрепанный томик Камю, «Посторонний», ну конечно, как же без него.

На дне, под объективом, лежит ворох бумаг. Я жду сценариев или раскадровок, а вытаскиваю счета. Бумага дешевая, шершавая. «Департамент водоснабжения: последнее предупреждение». «Аренда: просрочка два месяца». И самый интересный, на плотной бумаге с логотипом:

«Клиника Святой Марии. Центр паллиативной помощи и неврологии». «Пациент: Маргарет Торн. Задолженность: $14 500. Статус: подготовка к выписке в связи с неуплатой».

Маргарет, значит, мать. Я пробегаю глазами выписку. Ранняя деменция, нужен круглосуточный уход, спецпитание, препараты, которые тормозят распад. Без лечения через полгода от человека останется оболочка. Четырнадцать с половиной тысяч. Для меня это одна интеграция в сторис, для него удавка. Он снимает инди-клипы и живет в дыре, чтобы платить за ее палату, и всё равно не тянет. Вот почему он согласился на меня, и вся его артхаусная гордость тут ни при чем, он терпит меня ради нее.

Я улыбаюсь, потому что нашла его кнопку.

Это лучше любого компромата. Компромат рождает ненависть, а зависимость рождает послушание. Я фотографирую счет, номер карты пациента, кладу бумаги обратно и застегиваю рюкзак.

Сажусь на диван, открываю банковское приложение и медленно вбиваю реквизиты клиники.

В поле «Сумма» пишу двадцать тысяч долларов: весь долг плюс оплата на месяц вперед. В поле «Назначение платежа»: благотворительный взнос, анонимно.

Я нажимаю «Отправить», деньги уходят, на экране зеленая галочка.

Я только что купила себе человека.

Вода в душе стихает, и через минуту выходит Калеб, вытирая волосы полотенцем. Во взгляде та же настороженность, та же гордость нищего художника. Он думает, что свободен и может уйти, когда захочет.

— Я всё слил, — говорит он и бросает полотенце на стул. — Завтра скину обработку.

— Не спеши. — Я сижу расслабленно и листаю ленту. — У тебя дела поважнее.

— Это какие еще?

— Позвони в клинику Святой Марии, — говорю я, не поднимая глаз.

Калеб застывает посреди комнаты, и лицо у него становится белым, как мраморная столешница у меня на кухне.

— Ты рылась в моих вещах? — Голос у него дрожит от бешенства.

— Я проводила аудит.

— Ты не имела права… Это не твое дело! Ты сука, Сиенна, я ухожу.

Он хватает рюкзак резко, рывком.

— Я оплатила счет, — бросаю я ему в спину.

Он останавливается у двери с рукой на ручке и медленно оборачивается.

— Ты что сделала?

— Весь долг и месяц вперед. Твою мать завтра не выпишут. Ей назначат новую терапию.

Калеб смотрит на меня. Сначала у него в глазах бешенство, потом ужас, потом до него доходит, что ловушка захлопнулась, и плечи у него опускаются.

— Зачем ты это сделала? — хрипит он. — Я не просил, я верну…

— Не вернешь, — перебиваю я и встаю. — У тебя нет таких денег. И не будет, если уйдешь. — Я останавливаюсь в шаге от него. — Считай это авансом, инвестицией в талант. Ты мне нужен, Калеб, твой глаз и вся твоя драгоценная правда.

— Ты меня купила, — шепчет он, и вопроса в этом нет.

— Я дала тебе свободу, — поправляю я. — Свободу не думать о деньгах и творить. Теперь ты можешь спокойно заниматься работой, нашей с тобой работой. — Я касаюсь его плеча. Он вздрагивает, но не отстраняется. — Твоя мама будет жить в комфорте, пока ты делаешь меня красивой. Честная сделка, нет?

Он молчит и смотрит на меня с ненавистью, а под ненавистью я вижу облегчение. Ему больше не придется вздрагивать от звонков из клиники. Я забрала его страх и в обмен взяла всё остальное.

— Завтра в девять, и не опаздывай, — говорю я.

Он кивает, еле заметно, ломано.

— В девять, понял.

Он уходит, и дверь закрывается за ним тихо, без хлопка. Я возвращаюсь на диван, и мне хорошо.

Люди говорят, что любовь не купишь, ну и дилетанты. Преданность покупается легко, если найти правильную цену.

* * *

Мне одиннадцать, приемная семья номер три, Томпсоны, «идеальный» пригород Сан-Диего. Белый забор, подстриженный газон, золотистый ретривер Бадди. Снаружи реклама хлопьев для завтрака. Внутри по утрам пахнет оладьями и «Шардоне», а по вечерам только «Шардоне».

Мистер Томпсон был «слишком тактильным», и я научилась не оставаться с ним в одной комнате. Я знала, в какие часы он дома, какой у него шаг на лестнице и сколько секунд нужно, чтобы утащить Мию в ванную и закрыть защелку. Миссис Томпсон пила с утра до вечера и говорила подругам по телефону, что девочки у нее «немного дикие, но благодарные». Кураторша приезжала раз в квартал, пила с ней кофе на веранде и уезжала, потрепав Мию по щеке.

Но главной проблемой был их сын Дерек. Четырнадцать лет, прыщи, лишний вес и садистские наклонности, которые он оттачивал на соседских кошках. Взрослые называли это «у мальчика сложный возраст».

В тот вторник Дерек загнал Мию в угол заднего двора. Ей было восемь. Она прижимала к себе котенка, которого подобрала у мусорных баков и три дня кормила под крыльцом молоком из своего ланча.

— Отдай, — сказал Дерек, поигрывая перочинным ножиком. — Хочу посмотреть, что у него внутри.

Мия плакала, а я смотрела на это из кухонного окна.

Я могла выйти. Могла позвать миссис Томпсон, только толку от нее было бы, как от Бадди. Могла кинуться на Дерека, хотя он был вдвое тяжелее меня, и в прошлый раз, когда я за нее вступилась, нас обеих заперли без ужина, а его отправили смотреть телевизор. Я думала быстро и очень ясно. Если взрослые никогда не помогают, а в лоб я проиграю, значит, бить надо туда, куда никто не смотрит.

Про Дерека я знала одну вещь, на которую даже родители махнули рукой. У него была тяжелая аллергия на пчелиный яд. Однажды его ужалила оса, его раздуло так, что глаза стали щелками, и миссис Томпсон носилась по дому с ЭпиПеном и визжала. С тех пор шприц лежал на полке в кухне, в желтом пенале, «на всякий случай».

Я вышла в сад через боковую дверь. Дерек уже выдирал котенка у Мии и смеялся, ему нравилось, как она плачет. У клумбы с розами всегда гудели пчелы. Боли я не боялась, боль просто сигнал. Я поймала одну пчелу в пустой спичечный коробок, потом вторую. Делала я это спокойно. Пульс у меня был шестьдесят пять, я знаю, потому что на уроке нас учили считать пульс, и я посчитала, стоя у роз.

Я подошла к Дереку со спины.

— Эй, — сказала я.

Он обернулся, держа котенка за шкирку.

— Чего тебе, уродка?

— У тебя что-то на шее.

И раньше, чем он успел сообразить, я вытряхнула коробок ему за шиворот и прижала ладонью футболку к его спине. Под пальцами зажужжало.

Дерек взвыл и закрутился, сдирая с себя футболку. Котенок вырвался и удрал, Мия кинулась в дом. Дерек хлопал себя по шее и орал, что они его ужалили, а потом голос у него стал свистеть, и он упал на колени и позвал маму. Миссис Томпсон спала в гостиной под телевизор. Она не услышала. Она никогда ничего не слышала, это была ее главная родительская суперсила.

Я сходила на кухню за желтым пеналом и вернулась. Дерек лежал на траве. Он увидел желтый пенал у меня в руке и потянулся к нему.

Я присела рядом на корточки. Светило солнце, у соседей гудела газонокосилка, пахло скошенной травой и розами, и всё было таким ярким и живым, что я запомнила это навсегда.

— Знаешь, Дерек, — сказала я тихо, — ты мучаешь тех, кто слабее. Если ты выживешь, ты так и будешь их мучить. А если нет, нас переведут в другую семью, и мистер Томпсон больше никогда не зайдет в нашу комнату.

Я не сделала ничего. Я просто сидела рядом и держала пенал закрытым, пока он не затих. Это длилось три минуты. За эти три минуты я не почувствовала ни страха, ни вины, ни радости. Только тишину, ровную и чистую, первую тишину в этом доме, которая принадлежала мне.

Потом я открыла пенал и с размаху вогнала иглу себе в бедро, прямо через джинсы. Сердце понеслось, меня затрясло, зрачки, наверное, стали во всю радужку. Теперь я была готова. Я вбежала в дом, опрокидывая стулья.

— Миссис Томпсон! — закричала я, и ужас в моем голосе был безупречно настоящим, спасибо адреналину. — Помогите, там Дерек, пчелы! Я бежала, я не успела!

Я упала на пол, рыдая и трясясь.

Полиция назвала меня героиней. Сказали, что я была в таком шоке, что вколола лекарство себе, когда пыталась спасти брата. «Трагическая ошибка на фоне стресса». Миссис Томпсон рыдала у меня на плече и благодарила, что я была с ним до конца. Через месяц нас с Мией забрала опека, потому что у миссис Томпсон «не было сил», и Мия до весны мочилась по ночам и спрашивала, где котенок. Котенка я так и не нашла. Миссис Томпсон до сих пор каждый год в тот вторник выкладывает в фейсбук2 фотографию Дерека с подписью «Наш ангел», и я каждый год ставлю лайк.

Вина, как выяснилось, у меня не включается. Взрослые придумали ее для детей, которые слушаются, а я в тот вторник слушаться перестала. Зато я поняла, что у каждого есть своя пчела. У Дерека был яд, у дяди Боба лестница, у Калеба мама в клинике Святой Марии. Сегодня я нашла пчелу Калеба, и пенал, как и тогда, держу у себя.

ГЛАВА 6

Три недели спустя

Клиника Святой Марии стоит в Пасадене, среди магнолий, и снаружи похожа на дорогой отель, где постояльцам запрещено выходить. Калеб согласился меня привезти только потому, что я сказала: или со мной, или я приеду одна и представлюсь его невестой. Я хотела посмотреть на свою инвестицию. Деньги я никогда не перевожу вслепую дважды.

Маргарет Торн сидит у окна в общей гостиной, в розовой кофте, застегнутой не на те пуговицы, и складывает салфетку в треугольник, разворачивает и складывает снова. Глаза у нее серые, как у сына, только еще светлее, и когда она поднимает их на меня, лицо у нее вспыхивает целиком, как у ребенка у елки.

— Ой, — говорит она. — Ты его девушка. Калеб, это твоя девушка?

— Мам, это по работе, — говорит Калеб сквозь зубы.

— Я его девушка, — говорю я и сажусь рядом, беру ее сухую ладонь в свои. Пахнет от нее детским кремом и столовским пюре. — Он просто стесняется, вы же знаете, какой он.

— Знаю, — она кивает часто-часто. — Он всегда меня фотографировал. Даже когда я плакала. Особенно когда я плакала. А девушек не приводил никогда. Я думала, так и умрет со своими фотокарточками. — Она наклоняется ко мне и шепчет громко, на всю гостиную: — Ты с ним построже. Он хороший, только злой.

Я обещаю, что буду построже. Я хвалю ее кофту, поправляю ей пуговицы, и она гладит меня по волосам, бормоча, какие они мягкие. Через двадцать минут она называет меня «Джени» и спрашивает, привезла ли я пирог. Я обещаю пирог в следующий раз. Калеб всё это время стоит у стены, и у него на шее ходит жилка, та самая, которую я нащупала пальцем в первый вечер.

В машине он молчит до самой развязки на 110-й, а потом говорит, глядя на дорогу:

— Больше ты к ней не поедешь.

— Поеду, — говорю я. — Она меня любит. Это бесплатно, Калеб, а бесплатное я не выбрасываю.

Он бьет ладонью по рулю так, что «Бронко» вздрагивает. Я смотрю в окно. Санта-Ана гонит по эстакаде сухие листья пальм, воздух пахнет горелым, где-то за холмами опять горит. Я записываю в голове: пирог, кофта, Джени. Вот теперь у меня есть ключ и от его дома.

* * *

Мы сидим в монтажной, у него. Его студия в подвале в Эхо-парке пахнет сыростью, проявителем и дешевым кофе. Солнце сюда не попадает никогда. На стенах сотни черно-белых снимков, размытых и злых: дохлая птица на асфальте, старик, спящий в луже мочи, крупный план женского глаза с полопавшимися сосудами. Он обложился уродством мира и называет это правдой.

Я сижу на единственном стуле и стараюсь не касаться спиной стены, на ней пыль. Калеб стоит у лайтбокса и смотрит негативы нашей вчерашней съемки для бренда.

— Дерьмо, — говорит он и швыряет пленку на стол.

— Бренд доволен, — пожимаю я плечами. — Они уже перевели деньги.

— Ты мертвая в кадре. Улыбаешься, а глаза как у рыбы на льду. Это коммерция, Сиенна, к искусству она отношения не имеет.

— Я и есть коммерция, Калеб, я продукт на полке.

Он поворачивается ко мне, усталый и злой. Он ненавидит то, что мы делаем, и меня за то, что я заставляю его снимать фейк, а после клиники ненавидит вдвое. Он готов уйти, и долг его уже не держит, держит его только упрямство. Ему скучно и противно. Мне нужно дать ему смысл.

— Покажи ту папку, — говорю я.

— Это какую еще?

— Которую ты закрыл, когда я вошла, «Архив Б».

Калеб напрягается и встает перед монитором, загораживая его собой.

— Это мое личное.

— Ты снимаешь мою жизнь круглые сутки. У нас нет личного, так что показывай.

Он колеблется, потом отходит.

— Ну смотри, раз уж тебе так нравится копаться в грязи.

Он кликает мышкой. На экране видео, скрытая камера, никакой постановки. Закулисье благотворительного вечера «Спасите детей», который прошел неделю назад.

В кадре организатор вечера, мистер Грейвс, священная корова Голливуда, меценат и филантроп. Он стоит в служебном коридоре с официанткой. Девушке лет двадцать пять, судя по бейджу и учебнику в кармане фартука, студентка, подрабатывает на банкетах. Она плачет, на блузке у нее пятно от вина. Грейвс говорит тихо, даже голоса не повышает, а камера Калеба пишет звук идеально.

— …ты бесполезная тупая дрянь. Ты знаешь, сколько стоит этот пиджак? Ты его отработаешь. Встань на колени.

— Мистер Грейвс, пожалуйста…

— На колени, я сказал. Или завтра твоего отца депортируют. У меня связи в миграционной службе. Ты же не хочешь, чтобы папа уехал в Мексику в багажнике?

Девушка медленно опускается на колени, и видео обрывается.

В подвале тихо, гудит только системный блок. Я смотрю на Калеба. Он смотрит в черный экран, и кулаки у него сжаты так, что под кожей проступили сухожилия.

— Ты это снял, — говорю я тихо.

— Звук проверял, случайно вышло.

— И что ты сделал?

— Ты о чем вообще? — Он резко поворачивается.

— Ты вмешался, помог ей, врезал ему хотя бы?

Калеб молчит, на скулах ходят желваки.

— Нет, — выплевывает он. — Там была охрана, меня бы вышвырнули и отобрали камеру. Я сохранил запись, ясно тебе?

— И зачем она тебе?

— Чтобы помнить и знать, какие они на самом деле.

Я встаю и подхожу к нему вплотную. От него пахнет бессилием, кисло, как от вчерашнего кофе.

bannerbanner