
Полная версия:
Под фильтрами
Уголовщины тут ноль. Зато хватит, чтобы похоронить образ «честной девочки, которая просто делится своей жизнью».
— Где это гуляет? — спрашиваю я и откладываю планшет.
— Пока на форумах: реддит, пара анонимных досок, мелкие аккаунты в твиттере. Только оно разгоняется, через сутки подхватят крупные.
— Эшли хочет денег?
Джон мотает головой.
— Хуже, Си, она хочет справедливости. — Он произносит это слово брезгливо, двумя пальцами, как дохлую мышь за хвост. — Написала мне вчера. Ты разрушила ей карьеру, теперь она разрушит твою, причем бесплатно.
Я откидываюсь на спинку дивана и думаю.
Эшли двадцать три года, и она наивная дура, которая верила, что мы подруги. Она пришла ко мне с моей же укладкой и в туфлях, точь-в-точь как мои с прошлого сезона, только с распродажи, и полтора года носила за мной сумки, кофе и чужие секреты. Потом начала спрашивать что-нибудь вроде «Си, тебе не кажется, что с Беллой это нечестно?». Когда она стала совсем неудобной, я ее уволила и дала рекомендацию, дерьмовую по сути и безупречную по форме. Больше ее никто не взял.
Справедливость, ну надо же. Смешное слово, его обычно произносят люди без юриста.
— Надо ее дискредитировать, — частит Джон. — Выставить психичкой, обиженной фанаткой. Я могу набрать одному парню, он…
— Нет, — перебиваю я. — Это только раздует. Чем громче мы отрицаем, тем глубже они копают.
Джон замолкает и смотрит на меня с надеждой. Он привык, что проблемы решаю я. Телефон у него на колене загорается, на заставке его дочка с дыркой вместо переднего зуба, и он машинально гладит экран большим пальцем, прежде чем смахнуть уведомление.
— Мне нужен новый фотограф. И видео, — говорю я.
— В смысле фотограф? — Джон хлопает глазами. — Сиенна, мы сейчас вообще о другом…
— Я как раз об этом. — Я встаю и подхожу к окну. Над Сансет висит желтая пленка смога, пальмы в ней торчат как сгоревшие спички. — Эшли бьет текстом. Текст легко выдернуть из контекста и назвать фейком. С видео так не выйдет. Мне нужен контент, где я настоящая, уязвимая, вся такая человечная.
— У нас есть команда.
— Твоя команда снимает глянец. Мне нужен человек, который снимает грязь так, что от нее не оторваться.
Джон не понимает, но кивает.
— Я найду кого-нибудь, — бормочет он.
— Уже нашла, — говорю я и достаю телефон. — Вчера смотрела новый клип Иззи Мур. Оператор какой-то фрилансер. Снял ее в заброшенном здании, свет как в артхаусе. Депрессуха, но цепляет. Найди мне его.
Джон записывает в заметки.
— Как его зовут-то?
— Без понятия, спроси у Иззи.
Через десять минут он уходит, всё еще бормоча про юристов и стратегию. Я не слушаю. Я уже всё решила.
Эшли хочет войны, значит, получит войну.
* * *
Через три дня я сижу у себя в студии и жду.
Джон его нашел. Калеб Торн, двадцать восемь лет, работает на себя, снимает клипы и постеры для инди-музыкантов, иногда рекламу для мелких брендов. Соцсетей никаких, только портфолио на «Вимео». Живет в дешевой квартире в Эхо-парке.
Работы я посмотрела. Он хорош, и это бесит. Он снимает людей так, что видна изнанка. В каждом его кадре торчит что-нибудь неудобное, что человек старательно прятал: синяки под глазами, трясущиеся пальцы, пустой взгляд в момент, когда тот думал, что камера выключена.
Мне это нравится.
Дверь открывается, и он входит.
Высокий, худой, черная футболка, джинсы. Темные волосы давно не мыты, щетина. Глаза серые и тусклые, как вода в ведре после швабры. Вид у человека, который неделю не спал и не собирается.
Он не улыбается и не здоровается. Ставит кофр с камерой на пол и просто смотрит на меня.
Я встаю и протягиваю руку.
— Сиенна Вэйн, очень приятно.
Он секунду разглядывает мою руку, потом пожимает. Ладонь сухая и холодная.
— Калеб, — говорит он. Голос низкий, с хрипотцой.
— Джон рассказал тебе о проекте?
— Реалити про твою жизнь, закулисье. — Он перечисляет это без интонаций, как читают меню на чужом языке.
— Именно, — киваю я. — Людям нужна правда, настоящая, без фотошопа.
Калеб смотрит на меня долго, неприлично долго. Обычно люди отводят взгляд, когда я на них так смотрю. Он не отводит.
— Правда, — повторяет он медленно. — Ты уверена, что хочешь, чтобы люди ее увидели?
У меня напрягаются плечи, но лицо я держу.
— Конечно, поэтому ты здесь.
Он наклоняет голову набок, как птица над чем-то блестящим.
— Окей, — говорит он наконец. — Тогда начнем прямо сейчас.
— Что, прямо сейчас? У меня макияж, свет выставлен под…
— Смой его, — говорит он и кивает на мое лицо. — И выключи эту хрень. — Он показывает на кольцевую лампу.
Я так и замираю с открытым ртом.
— Ты вообще охренел?
— Ты хочешь правду, — говорит Калеб и вытаскивает камеру из кофра. — Правда не живет под фильтрами и студийным светом. Смой макияж и надень что-нибудь удобное. Я буду снимать, как ты делаешь обычные вещи: готовишь завтрак, отвечаешь на письма, спишь.
Про себя я посылаю его по всем адресам, какие знаю, а вслух говорю:
— Хорошо, без проблем.
Я ухожу в ванную, смываю лицо, снимаю топ от «Баленсиаги» и надеваю старую футболку с пятном от кофе на груди. Смотрю в зеркало. Без всех слоев я обычная, бледная, с голубоватыми тенями под глазами, и нижняя губа у меня тоньше верхней. Мне это не нравится категорически.
Когда я возвращаюсь, камера уже стоит на штативе и красный огонек «REC» горит.
Я сажусь на диван. Кожа на лице стягивается после умывания, и без тонального крема я чувствую себя раздетой, причем раздетой до мяса.
Калеб молчит и просто наводит на меня объектив. Камеры я обычно люблю, камера мне друг, любовник и банкомат. У этой камеры нет ни одного фильтра. Он подходит ближе, зум жужжит, выезжая. Он берет крупный план: мои поры, мелкие шрамики от прыщей, которые я выжигала лазером в двух клиниках, мои глаза без привычной искры от кольцевой лампы.
— Не отворачивайся, — говорит он тихо.
Мне хочется отвернуться. Голова сама уходит влево, на рабочую сторону, подбородок чуть поднимается, чтобы натянуть кожу на шее.
— Всё, стоп, хватит. — Калеб опускает камеру. — Ты опять это делаешь. Продаешь мне позу.
— Я просто сижу!
— Ты позируешь, даже когда дышишь. Расслабь лицо и убери эту полуулыбку.
— Я не улыбаюсь!
— Улыбаешься, уголками глаз. Это рефлекс, убей его.
Я выдыхаю и пытаюсь отключить лицо, опустить плечи, ссутулиться, как нормальный уставший человек. В ту секунду, когда я отпускаю каркас, по спине у меня ползет холод.
Мне было одиннадцать, и я стояла босиком на линолеуме в смотровой окружной поликлиники, куда опека возит детей перед новой семьей. Пахло хлоркой и чьим-то обедом из микроволновки. Кураторша сидела за дверью и хрустела чипсами, я слышала каждый хруст. Доктор крутил меня за плечи, как товар на полке, и искал синяки. Я стояла ровно и улыбалась изо всех сил, потому что Томпсоны ждали в коридоре и ребенок с синяками это ребенок с проблемами, а таких возвращают. Он ничего не нашел, потому что синяки я научилась прятать туда, где их не ищут. Он написал «здорова, контактна», кураторша сказала: «Вот видишь, умница», и дала мне жвачку. В тот день я решила, что смотреть на меня можно сколько угодно, если я сама решаю, что они увидят. С тех пор я никогда не поворачиваюсь к камере правой стороной.
Под взглядом Калеба я снова стою на том линолеуме, бракованная вещь, которую сейчас вернут на склад. Ладони у меня становятся мокрыми. Мне хочется закрыть лицо руками и заорать: «Не смотри, там ничего нет!» Секунду я почти готова попросить его выключить камеру, и попросить без приказа, по-человечески, с «пожалуйста».
Я поднимаю на него глаза. Наверное, в них паника. Калеб смотрит в видоискатель, видит этот страх и съемку не прекращает. Он кивает, еле заметно, одними веками: ага, вот ты где. Этот кивок приводит меня в чувство. Ему нравится, что мне хреново?
Ах ты ублюдок. Злость отличное топливо, она сжигает страх быстрее, чем я успеваю его заметить. Я выпрямляю спину: уязвимость отправлена в корзину, корзина очищена.
Я встаю с дивана. Хочет настоящую жизнь, получит, только по моим правилам.
— Просто делай, что обычно делаешь, — говорит он, не отрываясь от видоискателя.
Я иду на кухню и завариваю кофе. Он идет следом бесшумно, по-кошачьи. Камера смотрит на меня, сам он молчит.
Я достаю телефон и проверяю комментарии под последним постом. Листаю, удаляю негатив, баню аккаунты. Делаю это механически, как чищу зубы, каждое утро.
— Зачем ты их удаляешь? — вдруг спрашивает Калеб.
Я оборачиваюсь, камера всё еще на мне.
— Потому что это токсично.
— Или потому, что это правда?
Я смотрю на него. Он смотрит на меня через объектив.
И я понимаю, что этот гад видит, кто я такая.
Я медленно улыбаюсь.
— Может, и так.
Калеб опускает камеру. Впервые за всю встречу у него на лице появляется хоть что-то, и это что-то похоже на любопытство.
— Будет интересно, — говорит он тихо.
Я делаю глоток кофе и думаю: «Ты даже не представляешь, насколько».
ГЛАВА 4
Красный огонек «REC» не мигает. Он горит ровно, как точка лазерного прицела у меня на лбу.
Прошло три часа, а Калеб всё еще здесь. Он снял, как я ем салат без заправки, как отвечаю на почту (три отказа в коллаборации и одно предложение рекламировать средство от запора, удалено с отвращением), как я смотрю в стену, потому что больше заняться при нем нечем.
Он молчит, и это начинает меня бесить.
У каждого человека есть кнопка «Ввод». У кого-то деньги, у кого-то слава, у большинства одобрение: погладь по голове, скажи «ты хороший», и он твой. Я разглядываю Калеба в поисках его кнопки. Футболка черная, застиранная до серого, настоящий секонд-хенд, без логотипа. Кеды «Конверс», убитые в хлам. Камера «Сони FX3» и оптика, за которую можно купить подержанную «Хонду». Вывод: на деньги ему плевать, а на качество картинки он дрочит. Эстет, значит, худший из возможных вариантов.
В комнате так тихо, что кондиционер гудит, как трансформаторная будка, а часы «Картье» у меня на запястье тикают так громко, что я начинаю их ненавидеть. Время деньги, а мы тратим его на гляделки.
Мне нужно вернуть себе руль. Когда мужчина выходит из-под контроля, у меня есть самый простой способ, проверенный и безотказный, и называется он секс. Эта валюта не девальвируется, ее принимают везде.
На первом курсе, в восемнадцать, у меня был Майкл: двадцать лет, капитан футбольной команды, джип с запотевшими окнами на парковке у стадиона. Он шептал, что я особенная, а я смотрела ему через плечо на часы на приборной панели и выгибала спину ровно там, где было нужно ему. Я не чувствовала ничего, кроме того, что он у меня в руках весь, целиком, со своей стипендией и мамой в Огайо. Одно мое слово, и он бы сломался. Я выбрала другое и сказала: «Ты бог, Майкл». Счастливый раб полезнее обиженного, это я тогда и запомнила.
Я встаю, медленно, и потягиваюсь так, чтобы футболка задралась над поясом. Пресс у меня рабочий, косые мышцы как на анатомическом плакате.
— Я устала, — говорю я на полтона ниже, с хрипотцой, которая у нормальных людей ассоциируется с постелью. — Хочешь чего-нибудь выпить?
Калеб опускает камеру к груди, но запись не выключает.
— Воды, если есть.
— Скучно, — говорю я и иду к бару.
Достаю «Хибики», японский виски, дорогой и редкий. Наливаю два стакана. Лед стучит о стекло, и у этого звука есть цена.
Подхожу и протягиваю ему стакан. Он берет его свободной рукой. Пальцы длинные, костяшки сбиты. Красивые руки, рабочие.
Я делаю глоток, смотрю ему в глаза и жду. В этот момент они обычно начинают трепаться: хвастаться, жаловаться на бывших, шутить, чтобы я засмеялась. Калеб молча отпивает и продолжает смотреть мне в глаза. Даже на грудь ни разу не скосился, сволочь.
Меня это злит. Изучать здесь должна я.
— Тебе не жарко? — спрашиваю я и подхожу вплотную, туда, где начинается чужое пространство. Отступит, значит, слабак. Останется, значит, клюнул.
Он остается на месте.
Я ставлю свой стакан на стол и кладу ладонь ему на грудь. Ткань тонкая, под ней тепло, и сердце бьется ровно, слишком ровно для мужика, к которому прижимается баба из списка «Форбс». Я веду палец выше, к вороту, и там, на шее, под самой челюстью, пульс у него колотится так, что я чувствую его подушечкой. Вот ты где. Сердце он себе выдрессировал, а шея его сдает. Он стоит не шевелясь, и стакан в его руке тихо звякает льдом.
— Ты странный, Калеб, — шепчу я. — Целый день меня снимаешь, а мы даже не познакомились по-нормальному.
Я включаю «взгляд Бэмби»: чуть снизу вверх, ресницы подрагивают, губы приоткрыты. Невинность пополам с пороком, комбо безотказное. Я знаю, что я красивая. Без макияжа я выгляжу моложе и беззащитнее. Мужчины обожают спасать беззащитных девушек, а потом трахать их в благодарность за спасение.
— Выключи камеру, — говорю я мягко. Моя рука скользит ему на затылок, пальцы зарываются в волосы, жесткие и чуть влажные у корней. — Давай немного расслабимся. Я заплачу тебе больше, чем договаривались, сильно больше.
Я прижимаюсь к нему всем телом, бедром к бедру. Теперь ему деваться некуда, физиология проще таблицы умножения. И я ее чувствую, он вовсе не каменный, у него всё в порядке, и от этого у меня самой на секунду теплеет внизу живота, чего в планах не было.
Калеб делает шаг назад. Моя рука повисает в воздухе.
Я замираю, и в голове у меня щелкает, как замок, который не открылся с первого ключа. Лицо я держу: никакой обиды, легкое удивление.
Калеб поднимает камеру обратно. Красный огонек горит. Он снимал всё, каждую секунду моего дешевого спектакля, и мою руку в воздухе тоже.
— Зачем тебе это? — спрашивает он почти скучающим тоном. Голос садится на последнем звуке, и он откашливается.
— Что значит «зачем»? — Я отступаю и складываю руки на груди. Закрытая поза, плохо, надо расслабиться.
— Зачем ты пытаешься продать мне то, что я не покупаю?
У меня горят щеки.
— Я ничего не продаю, — фыркаю я. — Это называется гостеприимство. Ты мне понравился, и я подумала…
— Ты не думала, ты посчитала, — перебивает он. — Ты увидела угрозу. На кухне, когда ты удаляла комменты, я увидел тебя настоящую, и тебе стало страшно. Ты решила меня приручить или купить, без разницы. Секс у тебя транзакция, да? Как бартер за рекламу.
Он опускает камеру и смотрит на меня с выражением, которое я сначала принимаю за сочувствие. Потом понимаю, что это жалость, и мне хочется выплеснуть виски ему в рожу.
— Пошел ты, — говорю я. Милая девочка закончилась. — Кто ты вообще такой? Оператор-неудачник, который снимает клипы за пиццу? Я даю тебе шанс заработать на нормальную квартиру, а ты тут моралиста корчишь?
— Я не моралист, Сиенна.
Он подходит на шаг, и я замечаю шрам у него над бровью, старый, побелевший.
— Знаешь, почему я снимаю инди-клипы, а не свадьбы? — спрашивает он тихо. — Три года назад я снимал документалку о подпольных боях в Тихуане. Одному парню выбили глаз прямо в кадре. Все отвернулись, а я подошел ближе, чтобы поймать фокус, где кровь мешается с пылью. Врача я не позвал. Я менял объектив.
Зрачки у него расширяются, пока он это рассказывает, и рассказывает он слишком гладко, абзацами, с паузой перед «я менял объектив». У меня у самой таких историй штук десять, отполированных для комиссий и подкастов, и я узнаю звук хорошо отрепетированной правды. Это я запоминаю.
— Я не спасаю людей, Сиенна, — говорит он и усмехается, и усмешка у него холоднее льда в моем стакане. — Я смотрю, как они ломаются, и это красиво.
Он подходит к окну. Внизу горят огни Голливуда, миллионы лампочек, и за каждой кто-нибудь врет.
— Ты красивая, — говорит он, не оборачиваясь. — Но ты пустая. Заброшенный дом с идеальным фасадом. Окна чистые, газон подстрижен, а внутри пыль и мебель под простынями. Там никто не живет.
Он даже не представляет, насколько попал. Мой первый вирусный пост в Instagram1 был ровно про это. У меня тогда было двести подписчиков и комната в доме пятой приемной семьи, с черной плесенью над кроватью, которую миссис Корбетт закрашивала белой краской каждую весну, и каждый август она проступала обратно. От плесени у меня по утрам свистело в груди. Миссис Корбетт говорила соцработнице, что у девочки аллергия на пыль и что она сама виновата, раз не проветривает. Денег не было вообще. Был телефон с треснутым экраном, доставшийся от ее сына, и понимание, что если я ничего не сделаю, то через год выйду из системы с пакетом вещей и номером горячей линии для бездомных.
Я поехала в «Гроув», дошла до бутика «Шанель» и даже брелок там купить не могла. Зато в урне у входа лежал фирменный пакет, белый с черными буквами, слегка мятый, но логотип читался. Я набила его газетами, чтобы стоял пузом, разгладила складки, купила самый дешевый эспрессо и попросила налить его в настоящую фарфоровую чашку, потому что бумажный стакан в кадре палит нищету. Села у окна. Композиция: чашка, темные очки под «Рэй-Бэн» за пять долларов и край пакета «Шанель», небрежно торчащий из кадра. Подпись: «Маленькие радости после долгого шопинга. #Blessed #Chanel #LuxuryLife».
За час фото собрало пятьсот лайков. В комментариях писали: «Завидую!», «Покажи, что купила!», «Ты такая крутая». Они завидовали мусору и лайкали пакет с газетами. Я сидела над остывшим кофе и ржала, и в груди у меня впервые за месяц ничего не свистело. В тот день я решила, что внутри у меня может быть хоть плесень, хоть газеты, хоть пустота, если снаружи логотип читается. Если люди верят, что в пакете сумка за пять тысяч, значит, она там есть. На этом правиле я построила всё, вплоть до гостиной, в которой сейчас стою.
Пустой дом с идеальным фасадом. Он угадал с первого раза, сука, и горло мне сжимает чистое бешенство, слезами тут и не пахнет. Как он смеет? Он меня не знает. Никто меня не знает. Я двадцать миллионов подписчиков, я бренд, я та, у кого получилось.
— Я хочу снимать этот дом, — говорит он и поворачивается ко мне. — Хочу снять, как ты ходишь по пустым комнатам и боишься собственного эха.
Он поднимает камеру и наводит на меня.
— Вот так, сейчас, только не двигайся.
Я стою посреди гостиной за пять миллионов долларов, в старой футболке, лохматая, отшитая каким-то нищебродом с камерой, и чувствую себя голой. Ощущение для меня новое и отвратительное.
Кадр обычно контролирую я. Я выбираю ракурс, я выбираю свет. Сейчас выбирает он.
— Ты псих, — выплевываю я.
— А ты актриса, которая забыла текст, — отвечает он. — Сделай лицо попроще. Злость тебе идет больше, чем эта резиновая улыбка.
Затвор щелкает раз, другой.
Я смотрю на него и понимаю, что он не уйдет, а я его не уволю. Он прав, меня от этого корежит, и мне впервые за много лет не скучно.
— Выложишь это где-нибудь без моего согласования, я тебя уничтожу, — говорю я ледяным голосом. — Засужу так, что камеру продашь на адвокатов.
— Договорились, — кивает он. — Только ты не захочешь это удалять.
— Это еще почему?
— Потому что это будет единственное настоящее фото в твоем профиле. И оно соберет больше лайков, чем все твои постановочные завтраки вместе взятые.
Он убирает камеру в кофр.
— На сегодня всё. Завтра в девять. Поедем на локацию.
— Куда поедем-то?
— На месте увидишь. Оденься похуже, «Праду» оставь дома.
Он уходит, не прощаясь, и дверь за ним хлопает. Я остаюсь одна и смотрю на свой стакан, в котором давно растаял лед.
* * *
Приемная семья номер четыре, Хендерсоны, мне двенадцать. Мию на этот год отдали отдельно, в семью с бассейном под Риверсайдом: девятилетних берут охотно, двенадцатилетних с личным делом толщиной в палец берут те, кому больше никто не достался. Мистер Хендерсон, «дядя Боб», диакон, по воскресеньям раздает в церкви печенье с шоколадной крошкой, которое печет его жена, и все в приходе зовут его святым человеком, раз взял в дом чужую девочку из системы. По вторникам и четвергам он приходит ко мне в комнату.
Больше я об этом не рассказываю, даже себе. От тех ночей у меня осталось немного: скрип третьей половицы, после которого еще четыре шага до моей кровати; желтые цветочки на обоях, я пересчитала их все, триста восемь; запах ментоловой мази, которой он мазал колени; голос миссис Хендерсон снизу, она в это время всегда смотрела вечернее ток-шоу и смеялась над шутками ведущего. И кнопка «Выкл», которую я научилась нажимать внутри себя. Нажимаешь, и тебя в комнате больше нет, есть только камера под потолком, которая всё записывает и ничего не чувствует. Потом я стояла под горячей водой, пока кожа не становилась красной, а миссис Хендерсон стучала в дверь ванной и ругалась, что я опять сожгу им весь бойлер.
Один раз я попробовала сказать. Школьной психологине, мисс Оуэнс, у которой на столе стояла миска с мармеладными мишками. Я сказала, что мне страшно ночью. Она спросила, не снятся ли мне кошмары после прошлых семей, записала что-то в блокнот, дала мне мишку и позвонила миссис Хендерсон, чтобы та уделяла мне больше внимания перед сном. Вечером миссис Хендерсон пришла пожелать мне спокойной ночи и сказала, что неблагодарность это грех. В четверг скрипнула третья половица.
Тогда я составила таблицу. В тетрадке по математике, на последней странице, под задачками на проценты. Активы: крыша, еда, видимость нормальной семьи. Пассивы: он сам. Вывод: сделка невыгодна. Взрослые не помогут, потому что взрослым удобнее, чтобы ничего не было. Значит, сделку закрываю я.
Через месяц дядя Боб поскользнулся на лестнице. Кто-то разлил масло на верхней ступеньке, ночью, в темноте. Сложный перелом шейки бедра, смещение позвонков. Он остался инвалидом и больше не мог подниматься на второй этаж, туда, где была моя комната. Полиция записала «бытовой несчастный случай», пастор молился за него с амвона, весь приход носил запеканки.
Миссис Хендерсон плакала и говорила, что я ангел, раз так заботливо ухаживаю за парализованным приемным отцом. Я кормила его супом с ложечки и смотрела в его испуганные глаза, в которых застыла просьба.
Он знал, кто разлил масло.
— Вкусно, дядя Боб? — спрашивала я и улыбалась той самой улыбкой, которую потом полюбят миллионы. — Ешь, тебе нужны силы.
Я до сих пор сплю только при включенном свете. В гардеробной у меня горит лампа всю ночь, и счет за электричество домработница считает моей причудой, а я на любом новом месте первым делом нахожу, какая половица скрипит. Тогда же я поняла, что мое тело ресурс. Если кто-то берет его без спроса, плакать бесполезно, надо выставить счет, и цена всегда должна быть выше, чем он способен заплатить. Час назад я пустила этот ресурс в ход ради контроля над кадром, и оператор его не взял. Цену, выходит, назначаю не я одна, и вот это мне совсем не нравится.
* * *
Я подхожу к зеркалу и разглядываю себя. Злая складка между бровей, губы в нитку, глаза холодные и голодные. Значит, пустой дом? Ну что ж, Калеб, добро пожаловать на экскурсию. Только следи, чтобы потолок не рухнул тебе на голову.
Я допиваю теплый виски, и он, зараза, всё равно вкусный. Беру телефон, открываю заметки и пишу: «Калеб Торн: угроза/ресурс, наблюдать. Тихуана, похоже, вранье. Не спать с ним (пока)».
* * *
Переговорная на сороковом этаже башни в Сенчури-Сити.
Стеклянный стол, кожаные кресла и вид на город, который стоит больше, чем некоторые страны. Напротив меня пятеро мужчин в костюмах «Бриони». Инвесторы, венчурный фонд, средний возраст пятьдесят пять.
Они смотрят на меня как на красивую куклу, которая решила поиграть в магазин. Сейчас я их разочарую.
— Мисс Вэйн, — начинает председатель, седой, с винирами белее моей совести. — Цифры у вас впечатляющие. Но косметический рынок перенасыщен. Почему ваша линейка должна выстрелить? Чем ваш увлажняющий крем отличается от «Л'Ореаль» или «Эсте Лаудер»?
Я не моргаю. Сказку про уникальную формулу с экстрактом редкой орхидеи (одна сотая процента в составе) я оставлю покупательницам. Этим парням нужна правда, точнее, та ее часть, которая приносит прибыль. Я откидываюсь в кресле.
— Ничем, — говорю я спокойно.
Они переглядываются через стол.
— Химически он ничем не отличается, — продолжаю я. — Себестоимость банки два доллара, упаковка еще доллар, продаем за шестьдесят. Маржа такая, что вам неловко будет показывать ее женам.
Я встаю, подхожу к доске и беру маркер.
— Вы думаете, женщины покупают крем? — Я пишу «КРЕМ» и жирно зачеркиваю. — Женщины покупают надежду. — Я поворачиваюсь к ним. — Надежду, что они не стареют. Что муж не уйдет к секретарше помоложе. Что они могут стать такими, как я. — Я обвожу пальцем свое лицо. — Я не продаю косметику, господа. Я продаю пропуск в закрытый клуб. Купив эту банку, толстая домохозяйка из Айовы на секунду чувствует себя частью голливудской элиты. Гиалуронка в этой банке стоит два доллара, остальные пятьдесят восемь она платит за дофамин.

