
Полная версия:
Под фильтрами

Serena Kosta
Под фильтрами
Серена Коста
ПОД ФИЛЬТРАМИ
роман
Серена Коста
Под фильтрами: роман.
Жанр: dark romance / психологический триллер.
18+. Содержит нецензурную брань.
Instagram и Facebook — продукты компании Meta Platforms Inc., деятельность которой признана экстремистской и запрещена на территории Российской Федерации.
Книга содержит упоминания наркотических средств. Их незаконный оборот запрещён, а потребление причиняет вред здоровью. Автор не одобряет и не пропагандирует употребление наркотиков.
Все персонажи и события книги вымышлены. Любые совпадения с реальными людьми, живыми или умершими, случайны.
Ни одна часть этой книги не может быть воспроизведена в любой форме и любыми средствами без письменного разрешения автора, за исключением кратких цитат в рецензиях.
© Текст. Серена Коста, 2025
Оформление обложки: Serena Kosta
ВНИМАНИЕ: ТРИГГЕРЫ
Привет, зайка. Сейчас я сделаю то, чего моя героиня не делает никогда: покажу тебе всё без фильтра. Наслаждайся, это первый и последний раз.
Во-первых. Сиенна Вэйн — инфлюенсер с миллионами подписчиков, идеальной кожей и улыбками под номерами. Добрая ли она? Нет. Хорошая? Тоже мимо. Ты будешь её ненавидеть, и это нормально. Плохо будет, когда ты начнёшь её понимать.
Во-вторых. Герой держит камеру, нож и её секреты, и я пока не решила, что из этого опаснее. Зелёный флаг? Милая, тут даже флагштока нет.
В-третьих, и это важно. Искупления не будет. Никто не станет лучше к последней странице, никого не спасёт любовь. Если ты ждёшь, что плохая девочка исправится, закрывай книгу и иди пересматривать ромкомы. Я не обижусь. Почти.
И последнее, уже без шуток. Здесь много того, что бьёт по живому. Твоя голова важнее моей книги. Если что-то из списка ниже про тебя, побереги себя.
Кто не любит спойлеры, стоп, переворачивай страницу. Кто хочет знать заранее, во что ввязывается, листай ниже.
·
·
·
• Откровенные сексуальные сцены, грубый секс, грязные разговоры
• Неоднозначное согласие, постановочное насилие
• Насилие над детьми и жестокое обращение в приёмных семьях (флешбэки)
• Гибель ребёнка, поджог (флешбэк)
• Ложное обвинение в сексуальном насилии
• Травля, публичное унижение, кибербуллинг
• Расстройства пищевого поведения, селфхарм
• Манипуляции, газлайтинг, шантаж
• Наркотики, алкоголь, опаивание
• Слежка, преследование
• Принудительная госпитализация
• Жестокое обращение с животными
• Убийство, смерть близких
• Самоубийство
• Нецензурная брань
Все участники сексуальных сцен совершеннолетние. Их травмы, к сожалению, начались раньше. Если эта история задела то, что болит у тебя по-настоящему, не сиди с этим одна. Позвони тому, кто возьмёт трубку.
Улыбаемся и машем. Серена
ОТ АВТОРА
Эта книга — художественный вымысел, исследующий тёмные стороны человеческой психики и современной медиакультуры.
Персонажи этой истории не являются примером для подражания. Их поступки, мысли и мораль могут (и должны) вызывать отторжение. Автор не романтизирует насилие, абьюз или психические расстройства, а показывает их разрушительную природу.
А тем, кто всё же решил остаться, я скажу одно: вы сами этого захотели. Добро пожаловать в мир без фильтров.
СОДЕРЖАНИЕ
ПОТОМ
ПРОЛОГ
ГЛАВА 1
ГЛАВА 2
ГЛАВА 3
ГЛАВА 4
ГЛАВА 5
ГЛАВА 6
ГЛАВА 7
ГЛАВА 8
ГЛАВА 9
ГЛАВА 10
ГЛАВА 11
ГЛАВА 12
ИНТЕРЛЮДИЯ I. ТЕНЬ (МИЯ)
ГЛАВА 13
ГЛАВА 14
ГЛАВА 15
ГЛАВА 16
ГЛАВА 17
ГЛАВА 18
ГЛАВА 19
ГЛАВА 20
ГЛАВА 21
ИНТЕРЛЮДИЯ II. ЭХО (МИЯ)
ЭПИЛОГ
ПОТОМ
Мужчина, которого я люблю, сядет за меня в тюрьму, и сегодня вечером я сама попрошу его меня ударить.
Стейки на столе остыли, свечи Diptyque прогорели до половины, и вся гостиная пахнет туберозой и мясом. Камер здесь три: в книжном шкафу, под консольным столиком в прихожей и в датчике дыма над камином. Свет я выставила сама, как перед эфиром. Если уж меня будут избивать, пусть хотя бы с правильного ракурса.
Калеб стоит надо мной, и у него трясутся руки. Пять минут назад он разбил вазу о стену рядом с моей головой, и осколок распорол мне скулу. Кровь течет по щеке, теплая и настоящая, и я впервые в жизни не тянусь ее вытереть. В кадре она смотрится лучше любого грима.
Он опускается рядом на колени, прямо на стекло, и наклоняется к моему уху, туда, куда не дотянется ни один микрофон.
— Атакама? — шепчет он.
Это наше слово. Скажу его, и все кончится: мы будем сидеть на полу среди осколков, два идиота с испорченным ужином, и он отвезет меня в травмпункт, и никакой тюрьмы не будет. Он знает, что я задумала. Он прочитал это раньше, чем я успела ему соврать, и все равно пришел, с пустыми руками, без сумки и без ноутбука, как приходят туда, откуда не собираются уходить.
Он ждет. Его ладонь у меня на плече дрожит так, что я чувствую это костью.
Я смотрю ему в глаза и молчу. Молчать я умею с семи лет, лучше всех, кого знаю.
— Бей меня, — говорю я одними губами. — И сделай это так, чтобы поверил судья.
Он закрывает глаза на секунду. Потом открывает, и в них уже нет ничего, кроме того, что мне нужно.
Вы, наверное, хотите знать, какая сука способна на такое. Хорошая новость: вы с ней почти знакомы. Каждый раз, когда вы удаляли фото, где вы «не та», и выкладывали то, где вы «та», вы делали то же самое, что и я. Я просто не остановилась.
Меня зовут Сиенна Вэйн. У меня двадцать миллионов подписчиков, и ни один из них не видел меня без фильтра.
Сейчас я расскажу, как стала такой. Только не надейтесь, что в конце я извинюсь.
ПРОЛОГ
Мне семь лет, и я точно знаю, что мама меня ненавидит. Усталые мамы так не смотрят. Когда она думает, что я не вижу, у нее делается лицо человека, который нашел на любимой кофте пятно от вина и уже знает, что оно не отстирается.
Сегодня она опять пьет. Бутылка дешевого красного стоит на столе среди немытых тарелок, губы у мамы фиолетовые, и она разговаривает с телевизором, который давно выключен. Мия хнычет в углу. Ей четыре, она еще не научилась молчать. Я научилась в прошлом году, и это оказалось проще, чем кататься на велике.
— Заткни ее, — говорит мама, не поднимая головы. Голос у нее плоский и ровный, без единой кочки.
Я сажусь к Мие и беру ее за липкую ладошку.
— Тише, она же услышит.
Только голодные дети от уговоров тише не становятся. Я тоже голодная. Последний раз мы ели вчера утром сухие хлопья, которые я нашла за кастрюлями, и большую половину я отдала Мие, потому что она громче.
Мама встает, держась за спинку стула, и идет к нам.
Я знаю, что будет дальше, у нас всегда одно и то же кино по кругу: сначала крик, потом удар. Сегодня она пропускает крик. Мия взвизгивает, потом что-то глухо стукает о диван, потом становится так тихо, что слышно, как гудит холодильник. Потом Мия снова плачет, еле-еле, в диванную подушку. Она боится, и я тоже боюсь, только реву я внутри, а туда маме не достать. Я смотрю на нее и думаю очень отчетливо, почти по слогам: когда-нибудь ты сдохнешь, и мне будет плевать.
— Ты че таращишься? — Мама поворачивается ко мне. Глаза красные, лицо оплывшее. — Думаешь, ты лучше? Думаешь, я тебя не вижу?
Она подходит ближе. Я стою и не шевелюсь, потому что если шевелиться, будет хуже.
— Ты копия своего ублюдка папаши. Те же глаза. Смотришь на всех, как на говно.
Потом я уже лежу на полу, и в ухе звенит тонко и противно, как комар над кроватью. Я не плачу. Слезы ее только заводят, это я тоже выучила.
— Плачь, сука! — орет она откуда-то сверху. — Плачь, как нормальный ребенок!
Я смотрю в потолок и считаю трещины. Их тринадцать. Я считала их вчера, и позавчера, и на прошлой неделе, и их всегда тринадцать, и это единственное в нашей квартире, на что можно положиться.
Мама плюет на пол рядом с моей головой и уходит в спальню. Дверь хлопает так, что звякают тарелки.
За стенкой у миссис Гарсии, которая угощает нас по воскресеньям пресными тортильями, телевизор вдруг становится громче. Она всегда делает его громче, когда у нас стукает. Я это заметила еще осенью и тогда же перестала ждать, что кто-нибудь постучит в нашу дверь. Я лежу еще минуту, потом встаю и иду к Мие. Щупаю ей голову: шишка есть, крови нет, и слава богу. Кровь означает вопросы в школе, вопросы означают тетку из опеки с папкой, а после тетки мама неделю злее обычного.
— Всё нормально, — говорю я Мие ровно, как диктор в новостях. — Спи давай.
Она сворачивается калачиком и прижимает к себе Барни, грязного медведя с одним глазом. Второй глаз она отгрызла, когда у нее резались зубы. Через минуту она уже сопит.
Я иду в ванную и смотрю в зеркало. Щека красная, к утру посинеет. Скажу, что упала с турника. В прошлый раз я сказала так же, и миссис Пратт из второго класса только вздохнула, что надо быть аккуратнее, и выдала мне наклейку со смайликом за смелость. Наклейку я отдала Мие. Взрослым удобнее, когда дети неуклюжие.
Я мою щеку холодной водой, долго, пока не перестает гореть, и разглядываю свои глаза, которые, оказывается, папины. Слезы в них так и не появляются. Тогда я решаю одну вещь. Я отсюда уйду. Руку на меня больше никто не поднимет, а кто поднимет, пожалеет, что у него вообще есть руки.
Мне семь лет, и я уже поняла, как устроен мир. Одни бьют, другие ревут, а третьи лежат на полу, считают трещины и запоминают. Я из третьих. Запоминать я умею лучше всех в этой квартире.
ГЛАВА 1
Я сижу перед кольцевой лампой, и свет лупит мне прямо в лицо. Угол у нее тридцать градусов сверху: скулы от этого острее, глаза больше, а второй подбородок, которого у меня нет, исчезает на всякий случай. Свое лицо я знаю лучше любого пластического хирурга, до миллиметра, до каждой выигрышной точки и каждой предательской поры у крыла носа.
В приложении я листаю фильтры и останавливаюсь на «Персиковом рассвете». У него самое честное название в каталоге: рассвета в Лос-Анджелесе не видно уже неделю из-за смога, а персиком я не пахну никогда. На экране телефона сорок семь тысяч зрителей, и цифра ползет вверх. Пока она ползет, я под столом пересчитываю ногтем швы на обивке кресла, их одиннадцать. Считать я начала в семь лет, лежа на полу, и бросить так и не смогла: когда в комнате слишком много глаз, руки сами ищут, что посчитать.
— Привет, мои хорошие! — Я улыбаюсь, и улыбка выходит идеальной, теплой, совершенно искренней. Я три года гоняла ее перед зеркалом, пока сама не перестала отличать настоящую от рабочей. Сейчас разницы нет никакой. — Как же я по вам соскучилась!
Комментарии летят потоком:
«СИЕННА, КОРОЛЕВА!» «Боже, она идеальна» «Где купила топ???»
Я читаю их боковым зрением и продолжаю сиять. Попутно отмечаю полезные ники: кто донатит, кто репостит, кто приводит охваты. Остальные идут фоном, массовкой за бесплатный бутерброд.
— Сегодня у меня для вас кое-что особенное, — говорю я и держу паузу ровно три секунды, потому что алгоритм любит интригу. — Но сначала хочу сказать спасибо. Вы моя семья. Без вас меня бы просто не было.
Брехня собачья, конечно. Без них я бы прекрасно была, может, в другом районе и с худшей кожей, но была бы. Врать про благодарность я научилась в семнадцать, на собеседовании на стипендию Фонда для трудных подростков. На кону стояло полное покрытие колледжа, а у меня за душой были две пары джинсов и приемный отец, которого я ненавидела так старательно, что это заменяло мне витамины.
Комиссия сидела за длинным столом, сытые люди в хороших пиджаках, с бутылками воды, которую никто не открывал. Женщина в центре спросила с придыханием: «Сиенна, что помогло вам не сломаться?» Я могла сказать правду: злость. Только я видела их лица, и правда им была нужна примерно как мне их вода. Им хотелось почувствовать себя феями-крестными, которые нашли в золе Золушку, и я дала им золу.
— Надежда, — прошептала я в пол. — Нас запирали, а я читала книги под уличным фонарем. Я всегда знала, что темнота не навсегда.
Фонаря не было. Книг тоже, читала я тогда в основном инструкции к чужим лекарствам. Зато женщина в центре полезла в сумочку за салфеткой, а седой мужик рядом с ней начал медленно кивать в такт моим словам. Грант я получила. Умнее меня в том коридоре сидели как минимум трое, но они рассказывали комиссии про оценки, а я рассказала историю, за которую комиссии захотелось заплатить. В тот день я поняла, что биография у человека одна только в паспорте. Во всех остальных местах она переписывается под того, кто сидит напротив с деньгами. Сейчас напротив меня сорок семь тысяч человек, и каждый получает свою Золушку.
Телефон вибрирует, сверху выпадает превью: «Джон: Нужно поговорить. Срочно».
Джон мой менеджер. Если Джон пишет во время эфира, значит, где-то горит. Я смахиваю уведомление. Пожар подождет, охваты ждать не станут.
— Итак, главная новость! — Я округляю глаза и наклоняюсь к камере, чтобы каждый решил, что я шепчу лично ему. — Через две недели я запускаю свою линейку ухода за кожей. Да, детки, это реально происходит!
Экран взрывается сердечками и огоньками, комментарии сыплются очередями:
«SHUT UP!!!» «Я УМИРАЮ» «БЕРУ ВСЕ»
Я смотрю на эту истерику и слышу, как у меня в квартире гудит холодильник. Лицо при этом светится, как витрина «Сефоры» в Черную пятницу.
— Предзаказ откроется послезавтра в полночь. Эксклюзивно для вас, мои любимые. — Я касаюсь пальцами губ и посылаю поцелуй в объектив. — Люблю вас до безумия.
Еще одна вибрация. Снова Джон: «Сиенна, это серьезно. Перезвони СЕЙЧАС».
Я выключаю уведомления совсем.
— А теперь вопросы! Пишите, отвечаю на всё! — Я пролистываю ленту и выбираю безопасное: косметика, тренировки, что я ем на завтрак. Ни одного настоящего вопроса в прямой эфир не пролезет.
Между «где брала серьги» и «сколько тебе лет» проскакивает ник, который я уже видела: «@larkin_files: а почему у тебя в прошлом эфире за спиной было другое окно? ты же говорила, что дома». Я баню его, не меняя выражения лица. Ларкин сидит у меня в эфирах третью неделю и всё время разглядывает фон. Таких я про себя называю санитарами леса и не люблю больше, чем хейтеров.
«Ты встречаешься с кем-то?»
Вот это уже вкусно. Я изображаю смущение: опускаю ресницы, прикусываю нижнюю губу, слегка свожу плечи.
— Ну… может быть, — тяну я загадочно. — Пока рано говорить. Не хочу сглазить.
Ответ на миллион. Слухов хватит, чтобы разогнать вовлеченность, и слишком мало, чтобы кто-то полез копать.
В дверь стучат громко и настойчиво, кулаком.
Я не поворачиваю головы. Дверь в кадр не попадает, а микрофон настроен так, что ловит только мой голос.
Стук повторяется, теперь со злостью.
— Ой, девочки, кажется, курьер приехал! — смеюсь я и закатываю глаза. — Всё, мне пора бежать. Люблю вас! Спасибо, что вы есть! Пока-пока!
Я машу рукой, посылаю последний поцелуй и гашу эфир. Улыбка слезает с лица сразу, целиком, и щеки у меня ноют, как после спортзала.
Я встаю и иду открывать. Пол холодный, кондиционер выставлен на девятнадцать, потому что в тепле у меня краснеет шея.
На пороге стоит Мия. Глаза красные, тушь съехала до середины щек.
— Нам надо поговорить, — говорит она.
«Какого хрена тебе опять надо», — думаю я.
А вслух говорю:
— Конечно, милая, заходи.
Я улыбаюсь ей тепло, по-сестрински, той же улыбкой, что минуту назад досталась сорока семи тысячам, и закрываю за ней дверь.
ГЛАВА 2
Мия стоит посреди моей гостиной с видом бездомной кошки, которую забыли вытащить из стиральной машины перед отжимом. Мокрые глаза, сопли, руки трясутся. На ней форменная розовая футболка салона «Нейл Бар» из Ван-Найса, где она третий год сидит на ресепшене и записывает теток на педикюр, и один акриловый ноготь на правой руке отломан под корень. Я терпеть не могу, когда люди ревут на моей территории. Ощущение такое же, как от грязных ботинок на белом ковре.
— Ты стоять будешь или сядешь? — спрашиваю я и прохожу мимо нее на кухню. Достаю из холодильника бутылку воды, себе. Ей не предлагаю. Захочет пить, попросит.
Она садится на самый край дивана и комкает салфетку, которую, судя по виду, принесла из дома. Хоть на это ума хватило.
— Я больше не могу, — говорит она тихо.
Я делаю глоток, прислоняюсь к барной стойке и жду, потому что молчать я умею профессионально. Люди тишину не выносят, начинают ее затыкать словами и выбалтывают втрое больше, чем собирались.
— Он ушел, — выдавливает Мия. — Дэнни от меня ушел, прикинь?
Ну да, Дэнни, ее парень, а теперь, судя по соплям, бывший. Татуированный неудачник с вечным планом «открыть свое дело», сначала барбершоп, потом фудтрак, потом что-то с криптой. Что он свалит, я знала с первого ужина, когда он заказал лобстера и ушел курить ровно к счету. Вопрос был только в сроках.
— Окей, — говорю я. — И дальше что?
Она смотрит на меня снизу вверх, и обиды в ее взгляде столько, что мне хочется заржать.
— «Дальше что»? Ты серьезно, Сиенна? Мы три года были вместе!
— Три года, пока ты его содержала, — уточняю я. — Аренда, шмотки, фудтрак этот сраный, который сгорел через месяц. Он ушел, потому что выжал тебя досуха. Тут даже обижаться не на что.
Мия вдруг вскидывает голову, и в мокрых глазах у нее зажигается злая искра.
— Я его содержала, потому что мне нужно было хоть кого-то любить! — орет она. — У меня нет двадцати миллионов подписчиков, которые лижут мне жопу каждое утро! — Она сжимает кулаки, и обломанный ноготь торчит, как зуб. — Ты думаешь, ты такая сильная? Ты просто закрывала дверь, Си. Она пила, а ты уходила в комнату, ложилась на пол и считала свои трещины. А я сидела под столом с Барни. Мне было четыре года. Я помню только, как от нее пахло и как она пела, когда ее рвало, ты это помнишь вообще? Нет, конечно, куда тебе. Ты научилась отключаться и построила на этом империю. А я ничего не умела отключать. Я до сих пор не умею. Так что не смей меня судить за то, что я пытаюсь купить себе хоть ложку любви. Ты мне должна. Она орала на меня каждый раз, когда до тебя было не достучаться.
Она замолкает и шмыгает носом, мокро и некрасиво.
— Я не знаю, что делать, — шепчет она. — Аренда через неделю, а у меня… у меня почти ничего не осталось.
Вот и приехали. Плакать она могла бы и по телефону. Пришла она за деньгами.
Я ставлю бутылку на стойку и складываю руки на груди.
— Сколько тебе надо?
Она вздрагивает от неожиданности.
— Ты о чем?
— О деньгах, Мия, о чем же еще. Сколько тебе нужно?
Мия опускает глаза на свою салфетку.
— Две тысячи. Ну, может, две с половиной. Я верну, клянусь, просто сейчас…
— Не вернешь, — перебиваю я. — Ты никогда не возвращаешь. И ничего страшного. Ты моя сестра.
Я говорю это ровно, как читают вслух инструкцию к пылесосу. Она моя сестра, а значит, моя ответственность, причем ответственность выгодная. Мия моя страховка и живое доказательство того, откуда я вылезла. Два года назад я оплатила ей двух адвокатов по двум делам о хранении, она получила условное и жетон анонимных наркоманов, который теперь висит у нее на ключах рядом с брелоком «Hello Kitty». Опасной ее это не делает. Слабые люди с судимостями опасны только для себя и для мебели.
Впервые я заработала на чужой жалости в пятом классе. Приемная мать у Миллеров выдавала мне ровно на ланч и ни цента больше, а на школьной ярмарке продавали плюшевого зайца с розовыми ушами, и мне хотелось его так, что сводило живот. Продавщица была добрая тетка с крестиком на шее, и я поняла про нее всё за секунду. Просить я не стала, просят нищие. Я встала у прилавка, опустила плечи, утерла нос рукавом и три минуты смотрела на зайца, как на единственного друга, который мог бы у меня быть. «Нравится, детка?» — спросила она. «Да, мэм, — прошептала я. — У меня был такой… до того, как папа…» Я оборвала фразу и отвернулась. Через минуту я ушла с зайцем и леденцом в придачу. Дома миссис Миллер увидела зайца, спросила, где я его стащила, и, не дослушав, ушла звонить сестре. Синяк у меня на руке от ее же пальцев за неделю до этого она тоже не заметила, так что я не обиделась. Отца я в глаза не видела, а в тот вечер решила, что раз уж от него ничего не досталось, пусть хоть пользу приносит. С тех пор я точно знаю, что люди платят за возможность не чувствовать себя сволочами, и платят охотно. С Мией работает та же схема, только наоборот: плачу я, а должной себя чувствует она.
— Спасибо, — шепчет она, и слезы опять текут. — Спасибо, Си, ты… ты не представляешь, как это важно.
Еще как представляю. Для нее это спасение. Для меня это мелочь, я больше оставляю за ужин в «Нобу», когда угощаю бренд-менеджеров.
Я подхожу и сажусь рядом, беру ее за руку. Ладонь у нее влажная и горячая. Сжимаю, по-родственному.
— Ты всегда можешь на меня рассчитывать, — говорю я, глядя ей в глаза. — Всегда, слышишь меня?
Она кивает, всхлипывает и утыкается мне в плечо. Я глажу ее по спине и шепчу что-то успокоительное, понятия не имею что. Слова в такие моменты работают как белый шум.
Через ее макушку я смотрю в окно. Лос-Анджелес горит огнями до самого горизонта, а по 405-й ползет красная гусеница стоп-сигналов. Город, где продается всё, любовь тоже, просто ее чаще берут в рассрочку.
Мия отстраняется и вытирает лицо ладонью, размазывая остатки туши.
— Прости, что я такая… — Она смеется сквозь слезы. — Такая жалкая, пиздец просто.
— Ты не жалкая, — говорю я на автомате. — У тебя тяжелый период, это нормально.
Она улыбается мне с благодарностью, и я вижу в ее глазах то, что вижу всегда: обожание, зависимость и страх, что я однажды не возьму трубку.
Ровно то, что мне от нее нужно.
— Давай я тебе прямо сейчас переведу, — говорю я и достаю телефон. — И поешь перед уходом, выглядишь как смерть.
— Что, прямо сейчас? — Мия сразу оживляется и выпрямляется. — Слушай, я не хочу мешать…
— Ты мне не мешаешь, ешь давай.
Я открываю банковское приложение и перевожу ей три тысячи. С запасом, чтобы чувствовала себя должной сильнее.
Пока она ест разогретую пасту у меня на кухне, прямо из контейнера и стоя, я проверяю телефон. Четыре пропущенных от Джона и два голосовых.
Я включаю первое:
«Сиенна, черт тебя дери, возьми трубку. У нас проблема. Кто-то слил твою переписку с Эшли. Скрины уже гуляют по форумам. Надо действовать быстро».
Я замираю с пальцем над экраном.
Ну конечно, Эшли, моя бывшая ассистентка, которую я уволила три месяца назад, когда она начала задавать слишком много вопросов, причем исключительно неудобных.
Я включаю второе:
«Они знают про коллаб с брендом. Знают, что ты ее подставила. Это пиздец, Сиенна. Звони мне сейчас же, слышишь?»
Я медленно выдыхаю через нос и убираю телефон в карман.
— Си, всё хорошо? — спрашивает Мия с кухни.
Я поворачиваюсь к ней и улыбаюсь.
— Всё отлично, милая.
Мия облизывает вилку и смотрит на меня поверх контейнера.
— У тебя левое веко дергается, когда ты врешь, — говорит она. — С восьми лет. Ты думаешь, никто не замечает, а я замечаю. Кто тебя прижал?
Я трогаю веко пальцем раньше, чем успеваю себя остановить. Оно действительно дергается, мелко и мерзко. Мия видит этот жест, и по ее лицу расползается довольная улыбка, первая за вечер.
— Ладно, не говори, — говорит она и забирает со стола контейнер с остатками пасты. — Это я тоже возьму. Если тебя будут закапывать, сумку от «Боттеги» завещай мне.
Дверь за ней закрывается. Я стою посреди гостиной, держу палец на веке и начинаю думать, как буду уничтожать Эшли.
ГЛАВА 3
Джон сидит напротив и выглядит так, что я на всякий случай отодвигаю от него свой белый плед. Костюм мятый, волосы торчат, челюсть ходит туда-сюда: он жует никотиновую жвачку, третью подушечку за десять минут. Этот вид я знаю. У менеджеров паника выглядит как у крыс перед потопом, только крысы не выставляют за нее счет.
— Показывай, — говорю я.
Он протягивает планшет. Я листаю скриншоты. Моя переписка с Эшли годичной давности. Вот я объясняю ей, как «случайно» слить в таблоиды информацию о конкурентке. Вот как подставить бренд, чтобы следующий дал контракт пожирнее. Вот как вырезать из интервью кусок, где я сказала правду.

