Затерянные в лесу

Ольга Семеновская

Затерянные в лесу

Тем, кто искал со мной, верил и ждал.

Моим самым родным читателям и критикам —

мужу и детям.

Вы – мой тыл, мой свет и те, ради кого хочется писать дальше.

Я называю героем лишь того,

кто был велик сердцем.

Р. Роллан

#Самиразберёмся

Художник Нина Курбанова

© Семеновская О. М., 2027

© Курбанова Н. М., иллюстрации, 2027

© Макет, оформление серии. АО «Издательство «Детская литература», 2027

Пролог

Густой, непроглядный туман стоял над лесом. Моросил холодный дождь. Откуда-то снизу, из темноты, раздавался чавкающий стук лопаты, вгрызающейся во влажную землю.

На краю ямы стоял человек – худощавый сгорбившийся силуэт в поношенной куртке. Луч фонаря метался – то по стенкам ямы, то вверх, в туман. На мгновение свет упал на его лицо, отразившись в круглых стеклах очков двумя призрачными бликами. Лицо застыло.

Внизу, в яме, копал другой. Его фигура – крупная, сутулая, напряженная – лишь угадывалась в темноте. Лопата взлетала и падала с глухим шлепком, вынося наверх комья глины. Теперь луч скользнул по его лицу – осунувшемуся, с темными глазами.

– Слышишь? – прошептал тот, что стоял наверху.

– Свети ровно! – рявкнул из ямы сутулый, не прекращая копать.

Щуплый вздрогнул и опустил луч. Он не двигался, вслушиваясь в лесную тишину. Очки снова погрузились в тень, скрывая его взгляд.

Сутулый замер, бросил лопату и с глухим стуком упал на колени. Он нервно рыл руками. Его пальцы выковыривали из земли что-то темное, и он бросал через край ямы проржавевшие гильзы, обломок каски, скрученный в бесформенный комок металл – все с чваканьем падало в траву.

– Хлам! – наконец просипел он с раздражением. – Одни железяки!

– Дай-ка я, – сказал щуплый. – Ты слишком грубо.

Он спустился в яму, и его ноги утонули в вязкой каше. Сутулый выбрался наверх и взял в руки фонарь. Теперь светил он, и луч лениво блуждал по спине щуплого.

Щуплый работал иначе – осторожнее, внимательнее. Просеивал комки земли сквозь пальцы, перебирал каждый камень, каждый корень. Движения его были точными и спокойными. И вдруг щуплый замер. Пальцы, скользившие по холодной глине, коснулись чего-то твердого, гладкого.

Он аккуратно разгреб землю вокруг. Поднял находку. В свете фонаря на мгновение блеснул тусклый, испачканный землей металл. Старый портсигар!

– Нашел! – выдохнул щуплый.

Он вытер грязь рукавом и с трудом открыл крышку. Она оторвалась резко, с сухим щелчком. Внутри был сложенный в аккуратный квадратик лист пожелтевшей бумаги.

– Письмо, – взволнованно прошептал щуплый. Он поднял взгляд, и свет фонаря снова поймал блики на стеклах. – Все здесь. Я же говорил!

В это мгновение с края ямы спустилась тень. Сутулый молниеносно оказался рядом, его рука протянулась к портсигару.

– Дай сюда!

Щуплый отпрянул, прижимая находку к груди, будто самое дорогое, что у него было.

– Погоди, – сказал он мягко, но с неожиданной решительностью. – Сначала нужным людям покажу. Разберемся.

Сутулый замер. Слышалось только его тяжелое, свистящее дыхание. Он кивнул. Но в этой медлительности, в его внезапной неподвижности чувствовалось что-то опасное.

– Нужным людям, – повторил сутулый, и в его сиплом голосе прозвучала нехорошая усмешка. – Конечно.

Он помолчал.

– Понимаю…

Щуплый, завороженный находкой, не придал значения его тону. Он отвернулся, уже думая о чем-то своем, и бережно убрал портсигар во внутренний карман куртки.

Сутулый стоял на дне, опустив фонарь. Свет снизу делал его фигуру огромной, напряженной. А туман все затягивал лес, яму и двух мужчин – бесшумно, неотвратимо.

Глава первая

Бой

Солнце клонилось к горизонту и заливало комнату ровным светом. Рыжие, предзакатные лучи лежали на краю стола, на подоконнике, на спинке кровати. На их фоне свет от экрана ноутбука казался холодным синим пятном.

На экране, в окне электронного дневника, стояли итоговые оценки за седьмой класс. Глаза Витьки скользили по строчкам. Русский – «три». История – «три». Алгебра – «три». Геометрия – «три». Английский – «три». Всего двенадцать предметов. И шесть из них – тройки. Остальные – безликие четверки. Ни одной пятерки. Год назад их было семь, троек не было вовсе. А теперь они казались не отметками, а клеймом, диагнозом: не справился.

Из-за стены, тонкой и предательской, доносился голос матери. Приглушенный, неестественно вежливый.

– Светлана Ивановна, конечно. Очень вам благодарна за понимание… Год у нас, да, очень сложный выдался… Он старается, просто не всегда получается сосредоточиться. Спасибо, что пошли нам навстречу.

Каждое слово врезалось в тишину комнаты как шип. «Пошли навстречу». «Сложный год». «Старается». К горлу подкатывало что-то тяжелое и колючее. Он не старался. Он просто существовал вот уже восемь месяцев, день за днем, и школа казалась каким-то далеким ненужным шумом за стеклом.

Дверь в комнату приоткрылась, и на пороге возникла младшая сестра, Варечка. В одной руке она держала куклу, а другой пыталась поправить ей криво надетое блестящее платьице.

– Вить, гляди, – прошептала она. – У Маши новое платье.

Витька даже не повернулся. Он смотрел на мерцающий экран.

– Отстань, Варя.

Голос прозвучал глухо и плоско, без злости, просто как есть. Варечка замерла, но не уходила, словно надеясь, что брат все же обернется.

Витька почувствовал на себе чей-то взгляд. Боковым зрением он увидел: рядом с кроватью поднялась крупная серая тень. Это был Бой. Пес потянулся, сел посреди комнаты и уставился на Витьку своими темными умными глазами. Смотрел он молча, с внутренней уверенностью, от которой Витьке становилось не по себе.

За стеной стало тихо. Потом раздались шаги. Мать стояла на пороге, вытирая руки о фартук.

– Ну что, – начала она, слишком бодро, но тут же осеклась и перешла на спокойный, естественный для нее тон. – Разговаривала со Светланой Ивановной. Говорит, выставили тебе годовые. Авансом. Очень она за тебя переживает. Надеется, что в восьмом классе ты возьмешься за ум.

Витька с усилием оторвал взгляд от монитора. Его лицо казалось высеченным из дерева.

– Надеется? На что надеется? Что я буду благодарен за ее одолжение?

– Вить, ты чего… – начала мать, но Витька резко смахнул со стола стопку тетрадей и учебников. Они с грохотом полетели на пол.

– Мне не нужны ее сожаления! – выкрикнул Витька, и его голос сорвался. – И эти трояки мне не нужны! Плевать я на них хотел! Понимаешь? Плевать!

Варечка, стоявшая в дверях, прижала куклу к груди. Мать шагнула вперед, к сыну:

– Витя, успокойся! Ты пугаешь сестру!

– Пусть боится!

Бой, сидевший неподвижно, вскочил и глухо заворчал.

– Бой, место! – рявкнул Витька.

Пес даже не шевельнулся. Он принимал решения сам.

Мать увидела, как тринадцатилетний сын не может справиться с собакой. И в ее усталых глазах мелькнула злость.

– Вот видишь, – сказала она. – Командуешь, а он не слышит. Отца Бой с полуслова слушался.

А ты… – Она запнулась, подбирая подходящее слово. – Ты для него еще мал. Может, и правда стоит его вернуть? В часть. Они там за ним присмотрят.

Витька замер. Слова матери прозвучали не как предложение, а как приговор. Как предательство.

Он поднял на нее глаза.

– Вернуть? – переспросил он. – Обратно, мам? В приют? Его списали. Ты забыла? У него больше нет части. У него нет никого, кроме нас! Мы его семья! Ты хочешь его выбросить? Папа бы никогда… никогда не позволил отдать Боя! Никогда!

Он выкрикнул последнее слово. Мать молча развернулась, взяла за руку Варю, которая уже всхлипывала, и вышла из комнаты.

В ушах у Витьки гудело. Он сполз на пол, прислонившись спиной к краю кровати.

Бой наблюдал за ним. Пес тяжело вздохнул, потянулся, подошел к Витьке, ткнулся носом в его плечо. Потом улегся рядом и положил тяжелую голову ему на колени.

Витька уставился прямо перед собой, на стену. Туда, где в простой деревянной рамке висела фотография. На ней улыбался отец, в парадном кителе. Отец смотрел на него, и эта улыбка казалась не ободряющей, а вопрошающей. Снимок был старый, еще до Витькиных троек, до долгих командировок, до всего.

Рядом с рамкой, на торчащий из стены гвоздь, Витька пристроил бархатную коробочку с медалью «За отвагу». Витьке хотелось, чтобы она висела именно там, рядом с отцом.

Луч заходящего солнца упал на стекло, и медаль на мгновение блеснула золотом. Конструкция держалась на честном слове и сейчас казалась Витьке отражением всей его жизни, будто бы собранной на живую нитку, неустойчивой, готовой рухнуть в любой момент.

Витька закрыл глаза. В ушах еще стоял собственный крик: «Папа бы никогда не позволил!» И тут, из самой глубины памяти, сквозь восьмимесячную толщу боли, всплыл другой голос, отцовский. Низкий, спокойный, уверенный и живой. «Служебная собака – не игрушка, Витя. Ее доверие нельзя потребовать. Его нужно заслужить. Станешь для него своим – будет слушаться с полуслова».

Витька открыл глаза. Бой посапывал на его коленях, его ухо подрагивало. Пес здесь. И всё, что от него требовалось, – стать для Витьки своим. Не отцовым. Своим. А как этого добиться, Витька не знал.

Он сидел на полу, пока за окном не угас последний луч. Тень от отцовской фотографии на стене растянулась, почти растворившись в темноте.

Глава вторая

Кружок

Дима летел вверх по бетонной лестнице, перескакивая через две ступеньки. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание стало прерывистым. Каждый удар тяжелых кроссовок в лестничном пролете пустой школы отдавался гулким эхом: «О-паз-ды-ва-ю! О-паз-ды-ва-ю!»

Занятия в кружке «Поиск памяти» начались ровно пять минут назад. Пять минут! Для Ивана Сергеевича это целая вечность. Дима представлял, как стрелка часов ползет, а Иван Сергеевич смотрит на пустое место и ставит в блокноте минус напротив его фамилии.

Мысли неслись еще быстрее ног. Иван Сергеевич был строгим, но справедливым. Он не кричал, не унижал. Он объяснял. Объяснял, что поиск – это не игра, а работа. Работа с памятью. И в ней, как в армии или в хирургии, есть жесткие правила. Первое и главное – дисциплина. «Дисциплина – это не про удобно или неудобно, – говорил он, – это про ответственность. Опоздал на пять минут – задерживается выезд. Забыл проверить снаряжение – подвел всю группу в поле. Нарушил технику безопасности – подверг опасности не только себя. Такой человек в поисковом отряде – слабое звено. А слабое звено рано или поздно подведет. И ему нет места в команде».

Именно этого Дима боялся больше всего. Больше, чем плохой оценки, больше, чем маминого недовольства. Он боялся услышать фразу: «На этот выезд, Дмитрий, ты не едешь. Ты не готов». Летний поисковый лагерь в лесу, куда они должны были выехать через две недели, был для Димы не просто поездкой. Это была награда, мечта и итог целого года жизни. Месяцы изучения карт, перебирания пожелтевших архивных дел в краеведческом музее, куда их возил Иван

Сергеевич, тренировок с щупами и металлоискателями во дворе школы – все это было ступеньками к одной-единственной цели: встать в настоящий поисковый строй. Найти. Вернуть имя.

Все ребята из кружка грезили об этом. Все, кроме, пожалуй, Славы. Слава никогда не опаздывал. Он приходил за десять минут, садился за первую парту, раскладывал тетради. И смотрел в окно. Ему было все равно. Он ходил в кружок, потому что так сказал отец, отставной военный, для которого слово «патриотизм» было не пустым звуком. Славу же интересовали только новые наушники и симуляторы гонок на телефоне. «Его точно возьмут, – с горькой обидой думал Дима, вскакивая на очередной пролет. – Возьмут потому, что он дисциплинированный. А меня – нет. И это несправедливо!»

Проклятый будильник! Зачем он вчера переставил его на час позже? И зачем вообще назначили занятие на десять утра в каникулы! Кто встает в каникулы в девять? Иван Сергеевич. Потому что «в лагере подъем в восемь, и вы должны быть к этому готовы».

– Ну и ладно, – бурчал Дима, уже задыхаясь. – Переживу. Зато поиски!

Он выскочил на нужный этаж. В самом конце коридора из-под приоткрытой двери лился свет и доносился голос Ивана Сергеевича.

Дима замер на секунду, чтобы отдышаться. Сердце теперь стучало не от бега, а от страха. Что, если он говорит прямо сейчас о лагере? Зачитывает списки? Что, если он уже вычеркнул опоздавшего?

Дима подошел к двери, затаил дыхание и робко толкнул ее.

Парты в кабинете были сдвинуты к середине, а в центре стоял большой стол, заваленный картами, увесистыми папками и странными предметами: скрученными в ком ржавыми железяками, пробитой каской, несколькими пожелтевшими, осторожно разглаженными листками в прозрачных файлах. Пахло старой бумагой, металлом и пылью – особым, музейным запахом прошлого.

Дима робко притаился в проеме, как шпион, который боится, что его заметят. У доски, спиной к окну, стоял Иван Сергеевич. Высокий, подтянутый, в темной футболке и камуфляжных штанах. Он не был похож на учителя. Скорее на инструктора, на того, кто знает дорогу. Его взгляд скользил по большой топографической карте, висевшей на доске. Вокруг стола сидели четверо ребят. Все знакомые. И среди них Слава с идеально чистой тетрадкой.

Услышав скрип двери, Иван Сергеевич прервался.

В наступившей тишине четко прозвучал шепот Славы:

– О, коммандос нашелся! – И он что-то еще быстро проговорил на ухо соседу Мише.

Миша фыркнул в ответ, и оба с удовольствием уставились на растерянного Диму.

Иван Сергеевич повернулся в сторону Славы и Миши. Его взгляд, обычно спокойный, стал жестким и холодным. Шепот и смешки прекратились. Потом тот же взгляд плавно перешел на Диму. И был он таким, что хотелось провалиться сквозь землю.

– Извините за опоздание, – выдавил из себя Дима, сглотнув. – Можно войти?

Иван Сергеевич кивнул. Дима прокрался к свободному стулу у окна. Он чувствовал, как жжет щеки: сейчас огласят списки, и его в них не будет.

Но Иван Сергеевич ничего не огласил и не продолжил разговор про карту. Он отложил указку и, скрестив руки на груди, обвел взглядом ребят.

– Опоздание, – произнес он, – это не просто цифры на часах. Это потерянное время команды. Мое, ваше, общее. В лесу, на раскопе, каждая минута важна. Но раз время уже потеряно, его нужно компенсировать. Дмитрий! – Дима вздрогнул, услышав свое имя. – Возьми в шкафу папку со сводной выборкой по безвозвратным потерям в районе долины реки Черной за 1942–1943 годы. Это мои прошлые выписки из архивных дел. Мне нужно свериться. Выпиши оттуда всех бойцов 214-й стрелковой дивизии, которые значатся погибшими или пропавшими без вести в период с августа по декабрь 1942-го. Аккуратно, разборчиво, в двух экземплярах.

Дима кивнул, чувствуя странное облегчение. Это скучно, нудно, но это дело. Наказание, но не изгнание.

Слава не удержался. Услышав задание, он крякнул и толкнул локтем Мишу:

– Вот тебе и первые «боевые» подвиги – переписывать фамилии.

Миша глупо ухмыльнулся.

Иван Сергеевич живо повернулся к ним.

– Смотрю, вы полны энергии и готовы делиться остроумием, – сказал он с ледяной вежливостью. – Думаю, у вас найдется время и на полезный труд. Миша, Слава, вам – копии схем первичных захоронений из дел 214-й стрелковой дивизии и немецкие трофейные карты этого участка. Ваша задача – перенести все отмеченные на схемах точки на вот эти чистые миллиметровки, в масштабе один к десяти тысячам. Сверяйтесь с привязками на немецких картах. Одна неточность – и мы будем копать не там, где лежат бойцы, а в чистом поле. Все ясно?

– Ясно, – пробормотали Слава и Миша хором. Ухмылки тут же сошли с их лиц.

– Отлично. Остальные – ко мне. – Иван Сергеевич махнул рукой, подзывая Кирилла и Костю. – Привез кое-что с прошлой разведки.

Дима с завистью наблюдал, как Иван Сергеевич достает из коробки завернутые в ткань предметы. Вот показалась пробитая осколком солдатская фляжка, вот – два смертных медальона, их капсулы хранили тайну. Вот – потускневший орден Красной Звезды, на обратной стороне которого можно было разглядеть номер. Кирилл осторожно взял его в руки, а Костя тут же полез в папку с копиями наградных документов, пытаясь найти совпадение.

«Это и есть оно, – думал Дима, усаживаясь за стол. – Настоящее. Память. А я тут с этой дурацкой выборкой». Но он тут же поймал себя на мысли: а ведь переписывать фамилии – это тоже восстанавливать память. Просто самая черная, бумажная часть работы. Без этого нельзя.

Об этом Иван Сергеевич говорил в самом начале: «Архив – это первый и самый важный раскоп».

Но вдруг дверь кабинета открылась, и вошел директор школы Петр Васильевич с пачкой листов в руках.

– Иван Сергеевич, не помешаю? Прерву ненадолго ваших бойцов, – проговорил он с улыбкой.

– Конечно, Петр Васильевич.

Дима затаил дыхание. Он знал, о чем сейчас пойдет речь.

– Все формальности с нашей стороны улажены, – отрапортовал директор. – Разрешения от родителей собраны, приказы по школе подписаны, маршрутный лист утвержден. Можете начинать сборы. Удачи вам, и, главное, аккуратнее там в лесу!

В кабинете стало тихо, а потом раздался общий сдавленный возглас. Даже Слава оживился. Дима почувствовал, как у него вспотели ладони.

Иван Сергеевич поблагодарил директора и, проводив его взглядом, обернулся к ребятам. Его лицо оставалось серьезным, но в уголках глаз заплясали знакомые всем лучики.

– Ну что ж, – сказал он. – Теперь это официально. Отъезд в полевой лагерь «Поиск памяти» состоится в субботу, четырнадцатого июня. В восемь утра, от крыльца школы. Ни минутой позже. – Он на секунду задержал взгляд на Диме, а потом скользнул глазами по Славе и Мише. – Сборы – по списку, который я раздам в конце занятия. Все необходимое взять. Родителей предупредить. Вопросы есть?

Вопросов не было. Только немое, ликующее потрясение. Дима ждал подвоха: а вдруг его вычеркнут. Но Иван Сергеевич, еще раз обведя всех взглядом, закончил просто и ясно:

– В эту поездку едем все.

Все. Значит, и он. Дима опустил голову, чтобы скрыть радостную дрожь в уголках губ. Он поедет. Неважно, что придется всю ночь переписывать эти скучные фамилии. Он поедет на поиски!

Глава третья

Иван Сергеевич

Иван Сергеевич собрал последние бумаги в папку и защелкнул замок. За окнами стоял жаркий день, наполненный гулом города. Солнечные лучи врывались в кабинет, прорезая воздух золотой пылью. Он накинул ветровку, закинул за плечо увесистый рюкзак и вышел в коридор, прикрыв за собой дверь.

Школа на каникулах – особое место. Это не зимняя спячка под снежным покровом, а летнее оцепенение в духоте и тишине. Звонкие детские голоса, обычно рвущие эту тишину на клочки, теперь звучали снаружи, за распахнутыми настежь окнами, утопая в отдаленном шуме машин. Здание дышало медленно и глубоко, будто набиралось сил перед новым учебным годом.

Иван Сергеевич шел глядя под ноги. Чувство было странным – смесь облегчения и новой тяжелой ответственности. Все разрешения получены, все инстанции пройдены, маршрут утвержден. Через две недели он повезет свою маленькую пеструю команду в лес, к тем самым местам, которые годами изучал по картам и архивным сводкам. Он шел к этому долго. Очень долго.

Думал ли он, будучи когда-то прорабом, что станет кем-то другим? Нет. Его мир тогда ограничивался краями сметы, графиком работ и бесконечным поиском себя в чужом деле. Однако он вырос в семье, где прошлое было не абстракцией, а осязаемой реальностью.

Мать – учительница истории – говорила о Сталинграде и блокаде Ленинграда так, будто сама это видала. Отец – кадровый офицер – не любил воспоминаний, но его молчаливая подтянутая строгость была красноречивее любых слов. Из этого союза – страстного слова и железной дисциплины – и родился Иван. Он поступил на истфак, движимый материнской романтикой, но ушел после второго курса, не вынеся скучной теории. Иван отправился в армию, но понял, что военная карьера – это опять рамки, теперь уже совсем тесные. Попробовал себя в строительстве. Деньги были, уважение – тоже, но внутри зияла пустота, которую не могли заполнить ни возведенные стены, ни одобрение начальства.

Перелом случился восемь лет назад, почти случайно. Друг-археолог позвал волонтером на «вахту памяти» – так назывались тогдашние полулюбительские раскопки. Иван поехал от скуки. И там, в холодном, сыром апрельском лесу, впервые опустив щуп в землю, он что-то понял. Понимание пришло не как озарение, а как физическое ощущение. Под пальцами, в комке вязкой глины, он нащупал пуговицу со звездой. Не на картинке, не в витрине. В земле. Эта пуговица лежала там, где ее обронили или где упал вместе с ней ее хозяин. В тот миг история перестала быть строкой в учебнике. Она стала ощутимой: пахнущей железом и тленом.

Он ушел со стройки, потратив сбережения на первые собственные экспедиции. Вначале, что скрывать, был соблазн. Деньги заканчивались быстро, а вокруг кипел «черный рынок» находок – «железо», «реликвии». Он даже работал какое-то время с одним типом, бывшим солдатом, у которого был нюх на места боев, убеждая себя, что это плата за возможность искать дальше и что он продает не имена, а просто вещи. Пока однажды к нему не пришла старушка с потертым треугольником фронтового письма и выцветшей фотокарточкой. Она не могла найти могилу отца, пропавшего без вести в сорок третьем году. Иван, движимый непонятным ему пока чувством, потратил месяцы. И он нашел. Простую солдатскую ложку с инициалами – под корнями старой ели. На перезахоронении старушка плакала, а потом сказала: «Спасибо. Теперь мне есть куда прийти».

Тогда Иван порвал все связи с «черным рынком» и с тем самым напарником, который назвал его сентиментальным дураком. С тех пор он запомнил навсегда: «Мы не ищем трофеи. Мы ищем имена». Он организовал кружок, вложил в него душу и остатки денег. Потом появились спонсоры, поверившие в его дело, кабинет в школе, карты, папки. Появилась и команда мальчишек. В их глазах он иногда видел тот же огонь, который когда-то зажегся в нем самом.

Но была в жизни Ивана и другая история, тихая и болезненная. Несколько лет назад по работе он близко сошелся с одним человеком, прямым, честным и порядочным. Этот человек служил кинологом. А потом этот кинолог погиб на боевом задании.

Иван одним из первых пришел в его квартиру. Он видел опустошенные глаза жены друга. Его маленькую дочь, не до конца понимавшую, почему все плачут. И старшего сына – подростка, на лице которого застыла ненависть ко всему миру. Иван не мог просто так уйти. Он начал помогать. Сначала по мелочи – починить протекающий кран, привезти продукты, разобраться с платежками. Потом помощь стала регулярной и превратилась в своеобразный ритуал. Он видел, как женщина понемногу возвращается к жизни: в ее взгляде появилась благодарность, а потом и тихая, осторожная надежда. Он и сам ловил себя на мысли, что в этой хлопотной заботе, в этой маленькой, наполненной горем, но живой квартире он чувствует себя нужным. А как раз этого ему так не хватало.

Но для подростка, потерявшего отца, Иван был предателем. Каждый его визит, каждая оказанная помощь воспринимались как попытка стереть память о родном человеке и занять его место. Мальчик отгораживался молчанием, глядел исподлобья, а иногда и открыто вспыхивал. Эта стена отторжения ранила Ивана сильнее, чем он мог себе признаться. Если бы не это сопротивление… Если бы не эта детская, святая в своей жестокости верность тени отца, Иван был бы готов остаться в той квартире навсегда. Взять на себя груз семьи, стать опорой.

Но ненависть мальчика стала для него неприступной крепостью. И Иван Сергеевич, который умел находить тропинки в самых глухих лесах и разгадывать тайны немых артефактов, не знал, как подступиться к этой живой, страдающей душе. Он мог лишь терпеливо, раз за разом, приходить и делать то, что считал своим долгом. Надеясь, что когда-нибудь стена даст трещину.

Иван Сергеевич вышел из школы на почти пустую, залитую ярким солнцем парковку. Достал ключи от своего старого внедорожника. Сегодня – пятница. А по пятницам он всегда заезжал к семье друга. С продуктами, с какими-нибудь новостями, с предложением своей неуклюжей помощи.

Иван Сергеевич завел двигатель, и привычный звук мотора нарушил тишину. Он вздохнул и тронулся с места.