Тегеран-79. Захват американского посольства

Итак, заложники фактически находились в руках «студентов-последователей», а официально заниматься ими должен был Банисадр, как исполняющий обязанности министра иностранных дел.

Банисадр неплохо понимал сложившуюся в стране политическую ситуацию и некоторые из тех глубинных факторов ее развития, которые на поверхности явлений нашли отражение в акции по захвату американского посольства. В интервью французскому еженедельнику «Нувель обсерватер» он заявил:

– Заложников захватила не отдельная группа, не отряд террористов. Это весь народ, захватив американское посольство, доказывает мировой общественности, что он хочет взять свою судьбу в собственные руки и утвердить свою независимость… Прежнее правительство проводило реформистскую политику как внутри страны, так и за рубежом. Теперь народ перестал быть пассивным. Захват американского посольства показывает, что, если правительство не будет выполнять свой долг, за дело возьмется сам народ.

Ни в этом, ни в последующих интервью Банисадр не акцентировал внимание на другом аспекте раскрытой им проблемы: те, кто с помощью студентов направил революционную активность народа, не желавшего мириться с реформистской политикой, в русло борьбы против «шпионского гнезда», со своей стороны стремился взять в собственные руки судьбу революции и самого народа с целью укрепить политическую власть духовенства. У Банисадра, называвшего себя «духовным сыном» имама, тогда еще не было резона для подобных заключений. Об этом свидетельствует последующая часть цитированного интервью:

– Не опасаетесь ли Вы, что отстранение Базаргана будет содействовать концентрации власти исключительно в руках духовенства?

– Я не верю в подобную опасность. Дело обстоит совсем иначе. Ныне создались необходимые условия для сотрудничества между прогрессивным духовенством и интеллигенцией.

– Так значит, есть реакционное духовенство?

– Прогрессисты и реакционеры есть повсюду.

Но Банисадр не скрывал своего отношения к проблеме заложников. Во всех своих интервью он прямо говорил, что против того, чтобы их долго задерживать и тем более использовать в качестве средства давления на США для выдачи шаха. В интервью тегеранской газете «Бамдад» он сказал:

– Наши противоречия с США касаются не только низложенного шаха. Главная проблема заключается в том, что США проводили в Иране политику вмешательства в его внутренние дела. Они и сейчас не отказались от этой политики.

В качестве более предпочтительных средств давления на США для выдачи ими шаха и их отказа от вмешательства во внутренние дела Ирана Банисадр называл возможное нефтяное эмбарго и кампанию разоблачений, которую он окрестил «новым Уотергейтом» (позже в этой связи Готбзаде введет в обиход еще один термин – «Ирангейт»). В дальнейшем, по мере обострения конфронтации с США, Банисадр и Готбзаде добавили к этим средствам такую меру, как создание международного трибунала для суда над шахом.

В противовес тем политическим и религиозным деятелям страны, которые выступали против всяких контактов с США, Банисадр считал наиболее существенным элементом иранской политики установление прямых связей с американской общественностью. Первой же его акцией после назначения на пост исполняющего обязанности министра иностранных дел было обращение к американскому народу, обвинявшее правительство США в проведении в Иране в течение четверти века шпионской и подрывной деятельности, направленной на эксплуатацию и ограбление национальных ресурсов страны. Выдача шаха, заявлял Банисадр, будет не позором для американского народа, а победой.

В те дни Банисадр проявил себя так, что наблюдатели, придерживавшиеся самых противоположных мировоззрений, фактически сошлись в оценке его политических взглядов.

«Он хочет положить конец кризису вокруг заложников с тем, чтобы начать широкую кампанию по искоренению многих пережитков американского влияния в Иране», – писала в ноябре 1979 г. «Вашингтон пост».

«Банисадр никогда не скрывал своего стремления решить проблему американского посольства, чтобы перенести борьбу с империализмом на другую почву. Внутри Исламского революционного совета он столкнулся с сильной оппозицией, которая, оставаясь непреклонной в вопросе об освобождении сотрудников, посольства США, занимает вместе с тем умеренные позиции, когда речь заходит о настоящей антиимпериалистической борьбе», – отмечала «Юманите».

Что касается имама Хомейни, то он как истый исламский интегрист в вопросе об американском посольстве всякий раз занимал ту позицию, которая представлялась наиболее целесообразной с точки зрения его главных целей. Французская «Матэн» в декабре 1979 г. писала:

«У Хомейни одна забота – сохранить единство идущего за ним большинства иранского народа. Его решение будет заключаться в том, чтобы как можно дольше продолжать крестовый поход против Картера, учитывая необходимость сохранять внутреннюю сплоченность Ирана».

У Картера, президента Соединенных Штатов Америки, были, разумеется, иные заботы.

Глава 2. Американский президент под тяжестью «Дуги кризиса»

И не введи нас во искушение.

Из молитвы «Отче наш»

Сообщение о захвате американских дипломатов в Иране в качестве заложников застало президента Соединенных Штатов в его загородной резиденции в Кэмп-Дэвиде. Вместе со своими ближайшими помощниками он давно в принципе предполагал возможность такой ответной акции Тегерана на въезд в США бывшего иранского шаха. Теперь ему предстояло дать свой ответ на эту акцию. Каким он мог быть?

Президент Джеймс Эрл Картер, или попросту Джимми Картер, был не таким уж простым человеком, как могло показаться по его приятной широкой улыбке и ясному взгляду чистых голубых глаз. С детства он испытал на себе довольно противоречивые влияния. Отец – консерватор, проповедник пуританской этики, мать – начитанная и умная либералка, с большой симпатией относившаяся к черным еще во времена сегрегации на Юге; отец – хваткий фермер-бизнесмен, превыше всего ценивший самодисциплину и трудолюбие, мать – несколько экстравагантная женщина, в 68-летнем возрасте поехавшая в Индию добровольцем «Корпуса мира».

Дж. Картер.

Джимми, казалось, удачно совместил в себе добродетели, которые унаследовал от обоих родителей. В нем с детства проявилась приверженность к религии, а первым выученным им стихотворением, по его собственному признанию, было «Бог есть любовь». На учебе в Военно-морской академии в Аннаполисе и службе в ВМС США (1943–1953) он проявил себя, согласно служебным аттестациям, способным курсантом и блестящим офицером, находившим время читать проповеди в воскресной баптистской школе при академии и проводить в дни церковных праздников специальные религиозные службы на кораблях и подводных лодках. В карьере бизнесмена на собственной ферме в штате Джорджия (1953–1962) он обнаружил предприимчивость и хватку дельца, которые не мешали ему руководить братством 35 баптистских церквей штата. На поприще профессиональной политической деятельности, начатой с 1961 г., он зарекомендовал себя энергичным и решительным членом сената, а затем губернатором штата Джорджия, активистом демократической партии и, наконец, кандидатом в президенты на выборах 1976 г. Тогда же он ездил в составе группы миссионеров в штаты Северо-Востока – Массачусетс и Пенсильванию. Но вместе с тем с самого начала своей политической карьеры Джимми Картер озадачивал наблюдателей такими чертами характера, которые на первый взгляд не очень вязались с общим стилем его поведения.

Эти черты будущего руководителя США особенно ярко проявились в ходе президентской кампании. Он вел ее таким образом, что консерваторам казался консерватором, либералам – либералом, представителям политической элиты – расчетливым политиком, прекрасно разбирающимся в тонкостях политической игры, широким массам избирателей – «антиполитиком», «аутсайдером» среди политической элиты, человеком «таким же, как все», – недаром свою автобиографическую книгу он назвал «Почему не самый лучший?». Среди его советников были деятели самых разных политических оттенков – от безудержно импульсивного Збигнева Бжезинского, зарекомендовавшего себя «ястребом», до осторожного, терпеливого Сайруса Вэнса, слывшего «голубем».

В итоге Джимми Картер одержал победу на выборах и стал 39-м президентом США как представитель центристской политической линии, оказавшейся в то время приемлемой для разных групп избирателей. Своей прошлой деятельностью на посту губернатора Джорджии он создал себе такую репутацию в расовых вопросах, что большинство негритянских лидеров и избирателей отдали ему свои голоса. Несмотря на его популистскую критику транснациональных корпораций, руководители последних чувствовали себя с Картером, по сообщениям прессы, «уютно», даже такие представители делового мира, как Д. Рокфеллер, Г. Форд, и др. Среди широких масс разуверившихся во всем избирателей нашли благодатную почву призывы Картера к «моральному возрождению», его апелляция к «утраченным человеческим добродетелям» – ведь он был не просто верующим, а верующим с миссионерской закваской, «возрожденным христианином», как он сам себя называл.

Джимми Картер, теперь уже президент, представлялся избирателям в образе внешне мягкого, но весьма жесткого и упорного политика. «Он сделан из железа», – говорили о нем друзья. Противники Картера почти единодушно отмечали его интеллект, умение разбираться в самых сложных проблемах, готовность часами слушать своих советников и работать по 18–20 часов в сутки. И при всем этом он не забывал читать на ночь Библию и, наверное, искренне верил в торжество «исконных человеческих добродетелей». За месяц до избрания президентом ему исполнилось 52 года, и проявлявшаяся в нем нередко материнская экстравагантность, казалось бы, теперь должна была полностью вытесняться трезвой рассудительностью, унаследованной от отца. Хотя, впрочем, индийская эпопея его матери относилась к еще более зрелому возрасту.

Захват персонала американского посольства в Тегеране пришелся как раз на третью годовщину избрания Картера президентом. К этому времени в президентском активе уже значился ряд крупномасштабных внутри- и внешнеполитических мероприятий. В числе последних сам Картер выделял такие противоположные по значению акты, как подписание советско-американского Договора об ограничении стратегических вооружений (ОСВ-2) и заключение кэмп-дэвидского сепаратного мирного соглашения между Египтом и Израилем. Но то, что считалось активом одной частью власть имущих США, воспринималось другой частью в качестве пассива. А президент Картер в силу природной широты своего характера не хотел оставлять никого в проигрыше: Договор ОСВ-2 еще не вступил в силу, так как не был ратифицирован конгрессом; кэмп-дэвидское соглашение могло быть окончательно претворено в жизнь только после целого ряда переговоров о путях его осуществления. Другие правительственные акции также находились в такой стадии, что для их завершения неминуемо потребовался бы новый президентский срок.

Бесспорным пассивом (если не прямым провалом) картеровской политики представители почти всех политических течений в США считали «потерю Ирана». При вступлении в должность президента Картер, следуя своей кампании «защиты прав человека», осудил политические эксцессы шахского режима, невольно способствовав тем самым оживлению либеральной антишахской оппозиции в Иране. А во время своего визита в Тегеран в канун Нового, 1978 года, явившегося также кануном подлинно всенародной антимонархической и антиимпериалистической революции в стране, он предал забвению свои неоднократно провозглашавшиеся принципы и заключил в объятия иранского монарха – злостного нарушителя прав человека. В последующем, во время революционных боев, одни уполномоченные Картера советовали шаху проявлять решительность и твердость, другие – сдержанность и мягкость. Но народная революция развивалась по собственным законам, и в феврале 1979 г. шахский режим развалился как карточный домик. Еще за три недели до этого шах Мохаммед Реза был вынужден отправиться в Египет, откуда перебрался в Марокко, затем на Багамские острова, а потом в Мексику.

Президент Картер не был связан с шахом (теперь уже бывшим) тесными личными отношениями, а вот Иран, как считало большинство его советников, имел огромное стратегическое значение не только для США, но и для всего «свободного мира», даже несмотря на происшедшую в нем смену власти. Американская политика в отношении нового режима, как неоднократно отмечали эти советники президента (в том числе на специальных слушаниях в конгрессе), была направлена на «максимальное усиление институционной структуры Ирана». Вместе с тем, учитывая непредсказуемость событий в условиях политической нестабильности страны и уроки последних дней шахского режима, когда США остро ощутили отсутствие всяких связей с антишахской оппозицией, Картер санкционировал обязательное установление контактов со всеми без исключения лидерами иранских политических течений и организаций, включая национальные и религиозные меньшинства и экстремистские группы, способные оказать вооруженное сопротивление режиму. Об этом прямо говорилось в секретной записке помощника президента по национальной безопасности 3. Бжезинского государственному секретарю С. Вэнсу от 6 августа 1979 г., попавшей в распоряжение иранских властей и оглашенной по тегеранскому радио 22 апреля 1980 г. Но с того же времени, с августа 1979 г., в осуществление своей новой политики Вашингтон пошел на возобновление Ирану поставок запасных частей для американской военной техники, находившейся на вооружении иранской армии. Такая позиция США встречала, судя по всему, благожелательный отклик в официальном Тегеране, и отношения между двумя странами начали медленно, но неуклонно возвращаться в нормальное русло.

Но если бы все зависело от президента… В течение нескольких месяцев он как мог сопротивлялся давлению шахских друзей – Дэвида Рокфеллера, председателя правления «Чейз Манхэттен бэнк», и состоявшего у последнего на службе бывшего государственного секретаря Генри Киссинджера относительно разрешения экс-монарху приехать в США. Однако уже с июля 1979 г. госдепартамент приступил к изучению вопроса о допуске бывшего шаха в Соединенные Штаты. Судя по секретному докладу директора иранского отдела госдепартамента от 2 августа, обнародованному в Тегеране 8 ноября 1979 г., в числе других документов американского посольства, власти США начали склоняться к положительному решению вопроса, предпочтительно «после того, как иранская исламская конституция после долгих отсрочек наконец вступит в силу». Но в октябре друзья шаха уведомили Белый дом и госдепартамент, что Мохаммед Реза, находившийся в то время в госпитале в Мехико, серьезно болен и что необходимые условия для лечения имеются только в Соединенных Штатах. Премьер-министр Ирана Мехди Базарган предупреждал администрацию Картера о возможных неблагоприятных последствиях такого шага, обещая вместе с тем принять все необходимые меры для защиты американских граждан в стране. И Картер, полностью сознавая связанный с этим риск, распорядился предоставить шаху временную визу. 22 октября люди Рокфеллера организовали перелет бывшего монарха в Нью-Йорк, где он был помещен в клинику. Свое решение администрация США мотивировала «гуманными соображениями».

Спустя две недели «мусульманские студенты – последователи курса имама» захватили посольство США в Тегеране. В их руках оказалось около' 100 человек: более 60 американцев, с десяток представителей третьих стран (Филиппин, Пакистана, Южной Кореи, Бангладеш, Индии и Италии) и служащие-иранцы (последние две группы, впрочем, вскоре были освобождены). Шесть американцев, находившиеся в то время вне пределов посольства, смогли втайне от «студентов-последователей» и официальных иранских властей укрыться в канадском дипломатическом представительстве; трое других, в том числе и поверенный в делах США в Иране Брюс Лэйнген, оказались в тот момент в министерстве иностранных дел Ирана, где и решили переждать события…

Был воскресный день 4 ноября. Вместо отдыха в тиши кэмп-дэвидской резиденции президенту Картеру пришлось проводить совещания по телефону со своими высокопоставленными советниками. На следующий день рано утром он прибыл в Белый дом. Журналисты обратили внимание на его хмурый вид, когда он объявил им о намерении сразу же сделать официальное заявление. Но оно не появилось ни в тот, ни в какой-либо другой день начавшейся недели. Конфиденциально должностные лица США объясняли это опасениями того, что любое заявление американского президента может спровоцировать новые действия «студентов-последователей» и поставить под угрозу жизнь сотрудников посольства.

В то же утро созданный в связи с возникшим кризисом специальный координационный комитет Совета национальной безопасности США во главе с Бжезинским провел свое первое заседание (в дальнейшем комитет будет заседать каждое утро, а иногда и по нескольку раз в день). Созданной одновременно в государственном департаменте специальной группе по Ирану под руководством помощника государственного секретаря Гарольда Сондерса вменялось в обязанность поддержание круглосуточных контактов с Тегераном и всеми возможными посредниками.

Разъяснить американской общественности ситуацию, сложившуюся в Тегеране в связи с захватом посольства США, взялся временный поверенный в делах Ирана в Соединенных Штатах Али Ага. 5 ноября он заявил на пресс-конференции, что иранское правительство неоднократно предупреждало американскую администрацию о возможности самой резкой реакции народа на въезд бывшего шаха в США. Власти, подчеркнул поверенный, никоим образом не подстрекали студентов к захвату посольства, но, поскольку требование студентов о выдаче шаха совпадает с желанием властей, последние вряд ли предпримут какие-либо действия по освобождению американских сотрудников до удовлетворения этого требования. В заключение Али Ага заверил, что персоналу США не будет причинено никакого вреда.

Такова была в общих чертах позиция иранской стороны, доведенная до сведения американской администрации в полуофициальной форме.

Позиция американской стороны была разъяснена в тот же день, 5 ноября, на пресс-конференции представителя госдепартамента Ходдинга Картера III. Он сообщил о полученных от иранского правительства (Базаргана) заверения сделать все возможное для удовлетворительного разрешения вопроса и указал на главную основу всех действий американской администрации – стремление обеспечить максимальную безопасность персонала посольства в Тегеране. Заявив далее, что ему неизвестно, поступал ли со стороны иранских властей официальный запрос о выдаче шаха, представитель в заключение со всей категоричностью подчеркнул:

– Мы не собираемся выдавать его.

Такова была в общих чертах позиция американской стороны, доведенная до сведения иранских властей в той же, полуофициальной форме.

Складывалось довольно своеобразное положение. Иранская сторона подчеркивала, что американские дипломаты не будут освобождены до выдачи шаха, и в то же время заверяла, что им не будет причинено никакого вреда. Американская сторона заявляла о стремлении обеспечить безопасность персонала посольства и вместе с тем категорически отказывалась обсуждать вопрос о выдаче шаха. Подобная позиция практически закрывала дверь для возможного соответствующего официального запроса Ирана. Но и Иран, как видно, фактически не имел ни желания, ни намерения выступать с такого рода запросом.

В этих условиях средства массовой информации, естественно, начинали поднимать вопросы, ясных ответов на которые пока что не было. Какова степень действительной заинтересованности Ирана в выдаче Соединенными Штатами бывшего шаха, а США – в освобождении сотрудников американского посольства? Второй из этих вопросов вставал особенно остро ввиду подтверждения должностными лицами администрации Картера, что, давая разрешение на въезд шаха в США, правительство учитывало полученные из Ирана предупреждения о возможных последствиях такого шага. Далее. Можно ли выйти из создавшегося тупика дипломатическим путем, если иранские власти открыто поддержали захват посольства студентами, объявившими тем самым войну дипломатическим принципам и традициям, а США не намерены не только возвращать бывшего монарха Ирану, но и даже выдворить его из страны?

Тем не менее должностные лица администрации США с первого же дня стали публично подчеркивать дипломатический характер возникшего кризиса в отношениях между двумя странами и незаинтересованность своего правительства в какой-либо политической демонстрации. В частном же порядке они отмечали ограниченность возможностей США, не имеющих фактически никаких иных средств воздействия на создавшуюся ситуацию, кроме дипломатических. Десантные операции с целью освобождения американцев, как писала «Нью-Йорк пост» со ссылкой на доверительное сообщение видного сотрудника администрации, считались практически неосуществимыми в условиях густонаселенной, 5-миллионной столицы Ирана.