Полная версия:
Тегеран-79. Захват американского посольства
Семен Агаев
Тегеран-79. Захват американского посольства
© Агаев С. Л., правообладатели, 2026
© ООО «Издательство Родина», 2026
Пролог
Право есть искусство добра и справедливости.
Латинское изречение4 ноября 1979 г. в Иране произошло событие, надолго приковавшее к себе внимание миллионов людей во всем мире. В этот день группа молодых иранцев (около 400 человек) ворвалась на территорию американского посольства в Тегеране и, захватив его персонал в качестве заложников, потребовала возвращения в Иран бывшего шаха, которому правительство США разрешило въезд в Нью-Йорк на лечение. Захват посольства, сразу же получивший одобрение иранских властей, положил начало беспрецедентному в мировой дипломатической практике более чем 14-месячному задержанию официальных представителей иностранного государства.
444 дня мир с неослабевающим вниманием следил за развитием ирано-американского конфликта. Новости сменялись с такой быстротой, что осмыслить их не хватало времени. Редкая передача на международные темы по радио и телевидению обходилась без свежих корреспонденций из Ирана и США. Поток информации, поступавший на страницы мировой печати, не прерывался почти ни на день, а в некоторые дни отдельные американские газеты, например, посвящали теме заложников до десятка и более статей. Телетайпы круглосуточно отстукивали все новые и новые сообщения, устремлявшиеся навстречу друг другу через моря и океаны, разделяющие обе страны. Разница во времени в треть суток лишала конфликт даже ночного перерыва: когда в одной столице наступал вечер, в другой – занимался рассвет. Никто не знал и выходных – ни участники ежедневно обновляемых телевизионных репортажей, ни оглушенные каскадом сенсаций зрители. Ожидание освобождения заложников сменялось разочарованием, рождавшим новые надежды.
Тема заложников занимала всех – от политических и общественных деятелей до простых людей. На тему заложников говорили всюду – в кабинетах президентов и премьер-министров, в правительственных и неправительственных учреждениях, на работе, дома, на улицах, в самолетах, метро, автобусах. Одновременно думали и спорили о скитающемся по свету бывшем иранском монархе, потерявшем империю и не нашедшем пристанища, о его смертельной болезни и баснословном богатстве – действительны они или мнимы.
Однако странное дело – те, кому пришлось стать главными действующими лицами реальной человеческой драмы, длившейся 444 дня, оказались всего лишь статистами в пьесе, синхронно разыгравшейся якобы по мотивам этой же драмы. Режиссеры выпускали их на подмостки лишь для участия в тех минутных мизансценах, которые должны были особенно сильно воздействовать на зрителя – своего и чужого. Как только статисты удалялись за кулисы, актеры, выступавшие в первых ролях, возобновляли основное действие. На иранской половине сцены это было впервые показываемое миру некое религиозно-революционное шоу. Демонстрируемый на американской половине спектакль имел два названия: для собственного зрителя – «С Америкой в мире больше не считаются», для всех остальных – «Мир должен и будет считаться с Америкой».
Но пройдет время, занавес опустится, зрители разойдутся, и сыгранная на мировых подмостках пьеса станет достоянием истории. А история, как известно, пишется по своим собственным правилам. Об этом кое-кто думал еще по ходу спектакля.
«Трагичность этих событий, – писала в апреле 1980 г. „Вашингтон стар“, – будет полностью оценена позднее. Судьба шаха и американских заложников, удерживаемых в Иране, окажется всего лишь примечанием в этой печальной главе истории, когда под ней будет подведена черта. Но представление о Соединенных Штатах у наших друзей и союзников и та оценка, которую даст нашей стране Москва, могут лишь углубить кризис, в который мы уже погрузились, а это и будет сутью данной главы».
Газета не случайно упомянула о Москве. Отмеченный ею кризис империалистической внешней политики Соединенных Штатов был непосредственно связан с осуществлением Программы борьбы за мир и международное сотрудничество, за свободу и независимость народов, выработанной XXIV (1971 г.) и XXV (1976 г.) съездами Коммунистической партии Советского Союза и ставшей программой действий всех миролюбивых сил на 70-е годы.
Уже к середине 70-х годов силы мира, демократии и социального прогресса, опираясь на мощь, сплоченность и активность мирового социализма во главе с СССР, добились важных успехов на пути коренного поворота в развитии международных отношений, поворота от «холодной войны» к мирному сосуществованию государств с различным общественным строем, от международной напряженности к международной разрядке. Важное принципиальное взаимопонимание о необходимости развития мирных равноправных отношений между Советским Союзом и Соединенными Штатами Америки, достигнутое руководством обеих стран и зафиксированное в целой системе советско-американских договоров, соглашений и других документов, создало возможности упрочения всеобщего мира и международной безопасности.
Однако положительное в целом развитие отношений между СССР и США уже тогда (и чем дальше, тем больше) осложнялось рядом факторов. Один из них был связан с теми аспектами политики Вашингтона, которые всегда угрожали свободе и независимости народов, вели к грубому вмешательству в их внутренние дела. К тому же правящей верхушке американского империализма в течение 70-х годов пришлось испытать горечь не одного поражения в странах Азии и Африки. Достаточно напомнить о победах народов Вьетнама и Лаоса, расширивших семью социалистических стран, а затем Кампучии, ликвидировавшей кровавый режим геноцида, о завоевании политической независимости бывшими португальскими колониями – Анголой, Мозамбиком и другими, избравшими путь некапиталистического развития, ведущего к социализму, о победе национально-демократических революций в Эфиопии и Афганистане, которые приступили к строительству нового общества на основе марксистско-ленинского учения.
Крупным событием международной жизни конца 70-х годов стала народная, антимонархическая и антиимпериалистическая революция в Иране, развернувшаяся с января 1978 г. и добившаяся победы в результате вооруженного восстания в феврале 1979 г. Иранская революция как бы связала в единую цепь эпицентры революционной борьбы в Юго-Восточной Азии и Африке, создав, по определению представителей политической элиты США, «дугу кризиса» вдоль всего бассейна Индийского океана.
«Потеря Ирана», причины которой ожесточенно обсуждались в правящих кругах Соединенных Штатов, усилила начавшийся среди них еще раньше мучительный процесс «переоценки ценностей». Он был предопределен такими действительно глобальными проблемами, как всеобщая безопасность, разрядка международной напряженности и мирное сосуществование государств с различным общественным строем. Если решение этих проблем способствует в конечном счете успехам антиимпериалистических сил, сил социального прогресса, то почему бы в целях контрнаступления на их позиции не перейти к политике антиразрядки, даже если она создаст угрозу возврата к временам «холодной войны», – такой примерно вопрос все чаще ставили наиболее воинственно настроенные империалистические круги США.
Кое-кто в Соединенных Штатах склонен был видеть причины «потери Ирана», равно как и общее падение американского влияния в азиатско-африканском мире, не в империалистической сущности политики США, а в активизировавшемся в то время во многих мусульманских странах движении так называемого «исламского возрождения». Но так ли это было?
«Основная причина ослабления доверия к Америке в арабском мире, – отмечала в декабре 1979 г. „Уолл-стрит джорнэл“, – в большей степени связана с политикой США, нежели с проблемами ислама… Иран в не меньшей мере, чем палестинская проблема, является пробным камнем для американской политики в глазах арабского мира… и Хомейни отчасти преуспел в своих попытках представить данный конфликт (в связи с заложниками. – С. А.) как конфликт между Соединенными Штатами и исламом… Делу не помогут разговоры о дуге кризиса или о возрождающемся исламе. Реальность носит гораздо более сложный характер».
Особой сложностью отличались реальности мусульманских стран. Упомянутые газетой попытки аятоллы Хомейни – лидера, иранской антимонархической и антиимпериалистической революции – представить конфликт с США как борьбу во имя «исламского возрождения» были связаны с теми внутренними факторами, которые с самого начала побуждали аятоллу и само революционное движение иранского народа называть «исламской революцией».
Глава 1. Имам в посольстве: ко «Второй исламской революции»
И разногласили партии среди них! И горе тем, которые были несправедливы, от наказания мучительного дня!
Коран79-летний аятолла Рухолла Мусави Хомейни, несмотря на духовное образование, не относился к числу самых ревностных любителей постулатов, этих далеко не очевидных истин, принимаемых тем не менее большинством религиозных деятелей без доказательств. Аятолла, предпочитавший аргументировать свое мнение об «исламской революции» в Иране, ставил некоторых инакомыслящих в тупик одним-единственным вопросом:
– За что народ проливает кровь в революции – за демократию или за ислам? – И, не дожидаясь ответа, продолжал:
– За ислам, за исламскую республику, за то, чтобы законы Аллаха, воплощенные в Коране и шариате, стали основой всей общественной, культурной и семейной жизни общества.
Кое в чем эта констатация сама по себе была довольно точной, и аятолла уверенно заключал:
– Следовательно, в Иране имеет место исламская революция, и никакая другая. Следовательно, именно и только духовенство, более всех сведущее в божественных законах, способно руководить народным движением и осуществить революционные чаяния народа.
Твердые инакомыслящие, просвещенные в законах не только формальной, но и диалектической логики, расценивали аргументы в пользу вывода об «исламской революции» в Иране, пользуясь изречением Спинозы «Истина – пробный камень себя самой и лжи», а сам этот вывод пропускали сквозь призму утверждения Бэкона «К стремлению разума к обобщениям надо привесить оловянные гири». Наиболее последовательные революционеры, сведущие в самой передовой теории современного общественного развития, имели свои особые суждения об иранской революции.
Р. Хомейни.
– Да, – соглашались они, – народ выступает в революции под лозунгами ислама. Да, главным его лозунгом является требование исламской республики. Да, в силу ряда объективных и субъективных причин общее руководство революцией находится в руках духовенства.
– Но, – уточняли последовательные революционеры, – все это дает основание характеризовать революцию в Иране как исламскую только по ее идеологическо-организационным формам. А разве такого рода показатели могут определять суть социальной революции, даже если религиозные деятели и намерены в будущем превратить форму в содержание? Попытки претворения в жизнь положений Корана и шариата означали бы стремление увековечить общественные и политические позиции духовенства. Такие попытки, наверное, условно и можно было бы назвать «исламской революцией», но вряд ли они соответствуют народным чаяниям. Ведь народ, выступая под знаменем эгалитарных принципов ислама, тем самым стихийно проявляет неукротимую тягу к демократии и кардинальному общественному переустройству, хотя и выраженную в единственно доступной ему религиозной форме. Каждого влечет его страсть. Однако же именно он, народ, является главной движущей силой революции, оплодотворяющей ее кровью своих мучеников.
– Следовательно, – заключали наиболее последовательные революционеры, – революция в Иране имеет не столько исламский, сколько народный характер – по всеобщему порыву к социальной справедливости, движущим силам и методам борьбы, т. е. по более существенным признакам, нежели идеологическо-организационные формы. И если на этапе антишахской борьбы эти два лика иранской революции в какой-то мере сливаются, поскольку обращены в сторону общего врага, то в последующем положение не может не измениться, ибо духовенство и народ имеют несовпадающие конечные цели. Вполне вероятные противоречия и конфликты между стремлением ограничиться претворением в жизнь положений Корана и шариата и революционными чаяниями народа могут уподобить иранскую революцию Сатурну, пожирающему своих детей. Следовательно, то, что и на новом этапе будет именоваться «исламской революцией», на деле окажется не чем иным, как кризисом и закатом народной революции.
Разумеется, в жизни все было еще сложнее, чем в теоретических рассуждениях, но к кому среди 35-миллионного населения Ирана, кроме самых передовых слоев трудящихся, могли адресовать наиболее последовательные революционеры хотя бы эти суждения о характере революции? Как показать огромным по численности неграмотным массам, только что пробудившимся к активной политической жизни, но еще не искушенным в политике, различие между логикой и схоластикой, между силлогизмом и софизмом? Как довести до понимания простых людей, что идея «диктатуры народа», вылившись на практике в «диктатуру от имени народа», в конце концов может превратиться в «диктатуру над народом»?
Миллионы иранцев – скученные в городских трущобах выходцы из деревень и люмпен-пролетарии; занятые на мелких, в основном кустарных и полукустарных, предприятиях рабочие и поденщики; деревенские батраки и крестьяне; концентрирующиеся на городских базарах торговцы и ремесленники – все они, слушая речи Хомейни, испытывали чувство радости и удовлетворения собой и своим вождем. Кому же верить, если не ему? Ведь он не только аятолла (людей, имеющих это одно из самых высших у мусульман-шиитов духовных званий, в Иране сотни), он еще и великий аятолла (таких в стране меньше десяти), а, главное, он дольше и решительнее любого из 180 тыс. представителей иранского духовенства выступал против шахского режима и его американских покровителей. Именно поэтому народ стал величать Хомейни имамом, этим несвойственным шиизму в Иране священным титулом. А кое-кто из рядовых верующих, не просвещенных в тонкостях религиозной догматики, был не прочь причислить его к лику святых, двенадцати имамов, последний из которых – Махди – после своего таинственного исчезновения в конце IX в. якобы был сокрыт живым на небе, чтобы, вернувшись в день Страшного суда, установить на вечные времена царство истины и справедливости среди людей. Как гласит персидская пословица, в мечети тепло – слепому спокойно.
В отличие от большинства идущего за ним народа, которое точно знало, чего не хотело, и не знало точно, чего хотело, аятолла (имам) Хомейни совершенно точно знал и чего не хотел и чего хотел. Древние говорили: желающего судьба ведет, нежелающего тащит. Так случайно ли миллионы рядовых иранцев, доверив имаму и свои надежды, и свои иллюзии, стремились действовать в соответствии с желаниями Хомейни, чего бы он ни пожелал?
К ним, рядовым иранцам, обращались уже многие. До революции шах Мохаммед Реза Пехлеви обещал им создать «великую цивилизацию», которая на деле обернулась импортом западной технологии, милитаризацией страны и насаждением чуждого народным традициям образа жизни. Политика шаха, проводившаяся за счет разбазаривания доходов от нефти и сопровождавшаяся массовыми репрессиями, коснувшимися тысяч людей, оказалась выгодной главным образом горстке крупнейших капиталистов, тесно связанных с шахским двором и американскими монополиями. С января 1978 г. народные массы, руководимые духовенством, начали подниматься на борьбу под зеленым знаменем ислама, и год спустя шах бежал из страны, поставив во главе правительства одного из умеренных деятелей оппозиции – Шахпура Бахтияра.
Шах Мохаммед Реза на пресс-конференции, 1971 год.
Новый премьер-министр, юрист по образованию, лидер прозападно настроенного правого крыла либерального лагеря обещал рядовым иранцам создать «свободное, демократическое государство». С пеной у рта он доказывал, что нельзя заменять «выдохшуюся диктатуру» шаха «невежественной, ретроградной и обскурантистской диктатурой» духовенства, чей пафос – «это пафос отрицания, пафос разрушения». Придет время, говорил Бахтияр, и «у людей откроются глаза». Но революционный народ сразу инстинктивно понял другое: попытки сбить «сверху» революционную волну выгодны главным образом представителям крупного и части среднего капитала, высокопоставленным чиновникам и некоторым кругам интеллигенции, выступавшим за капиталистический путь развития, хотя и без тоталитарных методов правления шахского режима. И массы, руководимые Хомейни, боролись против Бахтияра с той же революционной страстью, что и против шаха.
Правое крыло либералов было полностью дискредитировано; не нашло оно поддержки и среди других групп либерального лагеря – центристских и левых, предпочитавших в этих условиях выступать в рядах общего фронта антишахской и антиимпериалистической борьбы. Происламски и реформистски настроенные центристы, так же как и левые либералы, вдохновлявшиеся идеалами национализма и социал-демократизма, не воспринимали всерьез намерение аятоллы создать исламское государство по образу того, которое существовало в VII в. при пророке Мохаммеде и имаме Али.
Левые силы – последователи научного социализма, революционно-демократические и леворадикальные организации, не ставя под сомнение руководящую роль духовенства в антишахском движении, призывали народ вести борьбу до победного конца с целью обеспечить развитие революционного процесса по национально-демократическому пути, ведущему к выходу за рамки капитализма. 9–11 февраля 1979 г. левые организации оказались в первых рядах всеобщего выступления населения Тегерана против старой власти. Выступление началось стихийно: лидер революции, стремясь избежать вооруженной конфронтации народа с армией и возможного в этих условиях усиления левых групп, постоянно призывавших к восстанию, до последнего момента с помощью своих эмиссаров, действовавших через посредников, пытался заставить Бахтияра мирно сдать власть. В дни восстания положение в столице почти полностью вышло из-под контроля религиозных лидеров, но после его победы они относительно легко и быстро восстановили свои лидирующие позиции среди революционных масс, видевших в них своих естественных вождей. Установив верховный контроль над государственным аппаратом, духовенство полностью изолировало левые силы от реальных рычагов политической власти.
Восставшие ведут бой с шахскими войсками.
На следующий день после восстания, поздравляя народ с победой «исламской революции», Хомейни призвал его как можно скорее покинуть улицы и пойти в мечети, где почтенные муллы и проповедники будут наставлять верующих на путь благонравия и спасения душ и отвращать их от смуты и таких противоречащих шариату действий, как демонстрации, поджоги, нападения на органы власти и т. п. Если все иранцы, говорил он, «откроют глаза» на пути пророка Мохаммеда и имама Али, они забудут Маркса и Ленина. Аятолла подтвердил и свои прежние лозунги: «Не левым, не правым, а исламу», «Не Западу, не Востоку, а исламу». Важнейшая задача отныне, утверждал он, сохранить и защитить единство народа, которое может существовать только на основе ислама.
В мечетях последователи учения пророка на понятном простому народу религиозном языке обрисовали основные контуры будущего «исламского общества». Во-первых, это – не капиталистический (но и не социалистический), а принципиально иной общественный строй, базирующийся на всенародной борьбе против «безбожников» и «идолопоклонников», с которыми, как известно из Корана, боролся еще Мохаммед и его ближайшие последователи. Во-вторых, цвет населения страны – «обездоленные» – живут единой, тесно спаянной, дружной мусульманской общиной, не разделяемой никакими политическими конфликтами или противоречиями. В-третьих, в этом «царстве вечной добродетели и скромного довольства» разрыв между доходами людей настолько мал, что можно говорить об «исламском бесклассовом обществе».
Такова была программа духовенства – антизападно-традиционалистская по основной направленности, исламско-интегристская по политическому содержанию и мелкобуржуазно-популистская по социальной ориентации. Разве не могла она восприниматься массовым общественным сознанием как курс на последовательный антиимпериализм, укрепление союза всех народных сил и обеспечение всеобщего благоденствия? Да и кто дерзнет сказать, что солнце лживо?
Осуществление такой программы в условиях современного (и даже полусовременного) государства, переживающего к тому же период революционного подъема, было делом весьма непростым. Без помощи технократической интеллигенции духовенство не могло сразу и полностью овладеть основными рычагами управления гражданским обществом, а слишком открытые и прямые попытки установления в стране «порядка и безопасности», необходимых для перехода к исламскому правлению, могли дискредитировать религиозных деятелей в глазах революционно настроенных масс и тем самым способствовать дальнейшему укреплению позиций левых сил.
Неофициальный глава государства аятолла Хомейни, пользовавшийся широчайшими, никем и ничем не ограниченными полномочиями, прекрасно понимал все опасности и – равным образом – возможности сложившейся ситуации. Назначение им еще 5 февраля 1979 г. премьер-министром инженера Мехди Базаргана, представителя центристских кругов либерального лагеря, дало духовенству целый ряд политических выгод. Базарган пользовался поддержкой не только большей части либеральной интеллигенции – как умеренной, так и близкой к левым кругам, но и массы базарных торговцев, средних и мелких предпринимателей, служащих государственных и частных предприятий, офицерского корпуса вооруженных сил. Это, несомненно, могло помочь сохранению общего контроля над положением в стране, тем более что новый премьер сразу же и без устали начал пропагандировать тезис о том, что со свержением шахского режима «революция должна закончиться».
Правда, общее и для лидера революции, и для премьер-министра стремление к восстановлению «порядка» имело разное назначение: для первого оно было средством, а для второго – целью. Но это как раз и давало утвердившемуся у верховной власти высшему религиозному руководству возможность использовать политику гражданского кабинета министров в собственных интересах, не теряя при этом престижа «отца нации». Так, на базе попыток премьер-министра ликвидировать революционные комитеты и революционные трибуналы, возникшие в ходе антишахской борьбы в результате революционной самодеятельности масс, духовенство полностью подчинило себе эти низовые органы народной власти, превратив их в орудие «исламской революции». То же самое имело место в отношении самоуправленческих комиссий рабочих и служащих на предприятиях, которые во многих случаях были заменены смешанными комиссиями в составе мулл, предпринимателей и трудящихся. Вместе с тем, оказывая Базаргану негласную поддержку в восстановлении шахской армии и органов безопасности как орудий стабилизации общего положения, духовенство одновременно создало из безработной молодежи, до самопожертвования преданной идеям ислама и лично Хомейни, собственную исламско-преторианскую гвардию – Корпус стражей исламской революции, который использовался в качестве противовеса не только старым вооруженным силам, но и партизанским формированиям левых организаций.
В социальной плоскости основные расхождения между верховной религиозной властью и гражданским кабинетом министров определялись характером и формой отражения ими интересов национального, и особенно мелкого и среднего, торгово-предпринимательского капитала, представители которого составляли их основную социально-классовую базу. Политика религиозных деятелей выражала эти интересы не прямо и непосредственно, не сознательно и целеустремленно, а лишь своим общим объективным содержанием; субъективно для духовенства как прослойки, стремившейся увековечить условия своего существования, более важным было обеспечение насущных нужд широких слоев народа, составлявших его главную политическую опору в борьбе за создание исламской республики. Возглавляемое же Базарганом правительство добивалось реализации средними и мелкими торгово-предпринимательскими кругами тех позитивных достижений революции, которым объективно в их интересах способствовало духовенство, но которыми они не могли воспользоваться в полной мере в условиях его интегристской, популистской политики.
При этих расхождениях исламский популизм Хомейни до поры до времени находил более или менее благополучное выражение в социальном реформизме Базаргана. Последний под давлением духовенства вынужден был провести целый ряд мероприятий патриархально-благотворительного, патерналистского характера (в том числе увеличение зарплаты, введение пособий по безработице, предоставление бедноте дешевого или даже бесплатного жилья и т. п.), способствовавших удовлетворению самых неотложных нужд трудящихся. В значительной мере благодаря этому многочисленные проявления социального протеста, имевшие место после февральской победы, не носили характера оппозиции властям в полном смысле этого слова. Различные слои населения требовали лишь удовлетворения тех своих чаяний, которые они связывали с победоносной революцией и которые, по их представлениям, уже получили отражение в лозунгах религиозного руководства о «всеобщей исламской справедливости».
