Выйти замуж, продать сына

Алёна пыталась разговорить её в первый же день.

— Доброе утро! — бодро начала она, когда сиделка вошла с подносом. — Как спалось? Мне, например, снилось, что я лечу на воздушном шаре. А вам?

Сиделка поставила поднос, поправила простыни и вышла, не проронив ни звука.

— Ладно, — сказала Алёна пустоте. — Значит, не разговорчивая. Бывает.

На второй день она попробовала другой подход.

— Знаете, а у меня тут новая теория заговора, — сообщила она, когда сиделка меняла бельё. — Я думаю, что вы на самом деле тайный агент спецслужб, внедрённый в дом Соболевых для слежки. Признавайтесь, ФСБ или ЦРУ?

Сиделка даже не подняла глаз. Взбила подушку, поправила одеяло и вышла.

На третий день Алёна сдалась.

— Ладно, — вздохнула она, глядя в спину удаляющейся женщине. — Выиграли. Будем молчать вместе. У нас будет молчаливый клуб анонимных немых. Собрания по средам, вход по паролю «кря».

Сиделка не обернулась.

— Она вообще разговаривать умеет? — спросила Алёна у Инги, когда та пришла с обедом.

— Умеет, — ответила Инга. — Не хочет.

— Родственные души, — вздохнула Алёна. — Вы с ней просто созданы друг для друга. Молчаливый клуб анонимных немых. Вы, кстати, тоже можете вступить. У нас там раз в месяц собрания, все молчат, очень весело.

Инга ничего не ответила, но в уголках губ дрогнуло. Почти улыбка.

На пятый день Алёна обнаружила, что в комнате есть телевизор. Сотни каналов. На всех — либо новости про политику, либо мыльные оперы, либо ток-шоу, где люди выясняют, кто чей отец.

— О, это же я, — усмехнулась Алёна, глядя на очередную передачу про ДНК-тесты. — Только у меня всё сложнее. Я сама знаю, кто отец, а он меня не помнит. Вернее, помнит, но делает вид, что нет.

Она переключала каналы час, потом два, потом выключила телевизор и уставилась в потолок.

Потолок был белый, с лепниной по краям. Алёна насчитала четырнадцать розеток лепнины, три трещины и одно пятно, похожее на лицо.

— Привет, потолочный человек, — сказала она пятну. — Как дела? Чем занимаешься? Тоже скучаешь?

Пятно молчало.

— Понимаю, — кивнула Алёна. — Молчание — золото. Особенно когда нечего сказать.

На десятый день она перечитала все журналы, которые были в комнате. «Форбс», «Вог», «Татлер», ещё какие-то глянцевые издания про жизнь богатых и знаменитых. Она узнала, какие сумки сейчас в моде, какие яхты покупают олигархи и какие разводы потрясли светское общество.

— Полезная информация, — сообщила она животу. — Теперь, если меня вдруг пригласят на светский раут, я буду знать, что клатч должен быть именно таким, а не другим. Правда, меня не приглашают. Меня вообще никуда не пускают.

На двенадцатый день она достала блокнот.

Сначала просто рисовала то, что видела из окна. Фонтан — струи воды, застывшие в полёте. Деревья — голые, зимние, с ветками, похожими на скрюченные пальцы. Кусок неба — серый, тяжёлый, без намёка на солнце.

Потом перешла на обитателей дома.

Охранник Сергей — квадратный, молчаливый, с лицом, выражающим вечную готовность выполнить приказ. Алёна нарисовала его с подписью: «Говорить не умею, но стреляю метко. Имею право на один вопрос в неделю».

Сиделка — женщина с лицом, застывшим в маске презрения. Подпись: «Молчаливая Смерть с подносом. Третья степень немоты».

Инга — уставшая, с тёплыми глазами, которые она старательно прячет. Подпись: «Тайный союзник. Пока не пойман — не вор».

Георг — отдельный портрет. Без рогов. Таким, каким она запомнила его в больнице — с живыми, испуганными глазами, с рукой, сжимающей её ладонь. Подпись: «Версия 2.0. Появляется редко. Нестабильная сборка».

Она повесила портреты на стену, над кроватью. Получилась целая галерея.

— Вот моя новая семья, — сказала Алёна животу. — Папа — ледяная статуя, мама — молчаливая смерть, бабушка — тайный агент с подносом, а дедушка — охранник, который умеет только кивать. Красота.

Внутри толкнулось. Совсем слабо.

— А ты радуйся, — улыбнулась Алёна. — У тебя будет богатая родня. И позолоченный унитаз. Что ещё надо для счастья?

Утро двадцать первого дня началось с шума.

Алёна проснулась от голосов внизу. Мужские, громкие, один — Георга, второй — незнакомый, старый, скрипучий, но властный. Такой голос не спрашивает — такой голос приказывает.

Она подползла к окну, осторожно выглянула, спрятавшись за штору.

У подъезда стоял чёрный автомобиль. Длинный, блестящий, как гроб на колёсах. Охранники суетились вокруг инвалидного кресла, в котором сидел старик.

Старик был страшный. Не лицом — лицо как лицо, старое, морщинистое, с глубокими складками у рта. Глазами. Глаза были живые, цепкие, хищные. Даже издалека, даже сквозь стекло, Алёна почувствовала этот взгляд — он сканировал, оценивал, прикидывал. Так смотрят на лошадей перед покупкой. Или на рабов на невольничьем рынке.

Отец Георга. Владимир Соболев. Тот самый, который требовал наследника. Тот самый, который, по словам Георга, контролировал всё.

Алёна отпрянула от окна, прижалась спиной к стене. Сердце колотилось где-то в горле.