Выйти замуж, продать сына

Георг смотрел на неё. Долго. В упор. И вдруг в его глазах мелькнуло что-то. Какая-то тень. Воспоминание? Или просто раздражение?

— Читайте, — сказал он коротко и отвернулся к окну.

Алёна читала. Пункт за пунктом. Условия кабальные. Она — вещь. Инкубатор. Функция. После родов — вон. Ребёнок — им. Она не имеет права даже видеться.

Руки дрожали, но она сжимала их под столом.

— Вопросы есть? — спросил адвокат, когда она перевернула последнюю страницу.

— Есть, — Алёна подняла глаза на Георга. — А вы вообще разговаривать умеете? Или только молчать и смотреть в окно? Потому что если мне предстоит три года жить с человеком, который не произносит ни слова, мне понадобится дополнительная компенсация за моральный ущерб. У меня, знаете ли, коммуникативный голод. Без общения вяну.

Адвокат поперхнулся воздухом. Георг медленно повернул голову. Посмотрел на неё. И вдруг — уголок рта дёрнулся.

— Не вяньте, — сказал он. — Я говорю, когда есть что сказать.

— А когда нет? — не отставала Алёна. — Тогда что? Язык жестов? Записки? Барабанная дробь?

— Тогда молчу, — ответил он. И в голосе — почти смех. Почти.

Алёна смотрела на него и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Он не помнит. Совсем. Для него она — просто девушка из списка. Молодая, бедная, подходящая. А для неё он — отец её ребёнка. Тот, кто обещал позвонить. Тот, кому она поверила.

— Подписывайте, — сказал он, теряя интерес.

Алёна взяла ручку.

И замерла.

Сейчас. Сейчас она скажет. Посмотрит в его пустые глаза и скажет: «Я беременна от тебя, придурок. Той ночью. Ты обещал позвонить. Я ждала. А ты просто нанял меня, как проститутку с дипломом».

Но она не сказала.

Вместо этого она улыбнулась — ярко, дерзко, с вызовом — и спросила:

— А вы, Георгий Владимирович, вообще любите детей? Или вам просто наследник нужен, как деталь к автомобилю?

Он посмотрел на неё. Долго. Тяжело.

— Это имеет значение?

— Для меня — да, — Алёна не отвела взгляд. — Я, знаете ли, старая романтичная дура. Верю, что дети должны рождаться в любви. Хотя бы с одной стороны.

Адвокат закашлялся. Георг молчал.

— Подписывайте, — повторил он наконец. Жёстко. Приказ.

Алёна подписала.

Ручка скользнула по бумаге, оставляя чёрные буквы. Её имя. Её жизнь. Её будущее.

— Когда? — спросила она, вставая.

— Завтра приедет врач, — ответил адвокат. — Обследование. Подготовка к ЭКО.

— К чему? — Алёна замерла.

— К ЭКО, — повторил Марк, удивляясь её непонятливости. — Вы должны родить наследника. Естественным путём может не получиться, а процедура гарантирует…

— Погодите, — Алёна перевела взгляд на Георга. — Вы хотите сказать, что… вы даже не собираетесь спать со мной? То есть, я подписываю контракт, а ребёнка мы будем делать в пробирке? Как хомячки?

— Это стандартная процедура, — холодно ответил адвокат.

Георг молчал. Смотрел в окно. Казалось, его вообще не касается этот разговор.

Алёна смотрела на его профиль — точеный, хищный, чужой — и чувствовала, как внутри всё кипит.

Он не помнит. Он не знает. Он собирается делать ЭКО с чужой женщиной, а его ребёнок уже растёт у неё в животе.

— Знаете что, — сказала она тихо, — я, пожалуй, пойду. Мне нужно переварить эту информацию. И, возможно, выпить.

— Вы не пьёте, — вдруг сказал Георг.

Она обернулась.

— Простите?

— По контракту, — он кивнул на бумаги, — вы обязуетесь вести здоровый образ жизни. Никакого алкоголя. Никаких вредных привычек. Вы — будущая мать.

Алёна смотрела на него и не верила. Он реально прочитал контракт. Он реально в курсе всех пунктов. И он реально не помнит её.

— Будущая мать, — повторила она эхом. — Да. Конечно. Простите, я забылась.

Она вышла из офиса. Спустилась по лестнице, потому что лифт не дождалась. Выбежала на улицу, вдохнула холодный воздух и прислонилась к стене.

— Ну здравствуй, — прошептала она, глядя в серое небо. — Здравствуй, моя новая жизнь. Я Алёна Ветрова, официальный инкубатор. Рада познакомиться.

В сумке лежал блокнот. Сегодня вечером она нарисует его с рогами. Большими, ветвистыми, чтобы все видели — этот человек продал душу дьяволу. Или никогда её не имел.

ГЛАВА 2. Холодный расчет

Телефон зазвонил в десять вечера.

Алёна сидела на подоконнике в общаге, пила остывший чай и смотрела на огни ночного города. День был странный. Доктор Миронов приходил, молча тыкал иголками, молча заполнял бумаги, молча ушёл. Ни одного слова, кроме «здравствуйте» и «до свидания». Она даже пошутить не успела — испарился быстрее, чем её стипендия в начале месяца.

Телефон завибрировал. Тот же красивый номер с повторяющимися цифрами.

— Слушаю, — сказала Алёна, пытаясь придать голосу безразличие.

— Это Георгий Соболев, — голос в трубке был сухой, деловой. — Нам нужно проговорить детали лично. Я подъеду через час. Скажите адрес.

Алёна моргнула.

— Сейчас? Вечером? Ко мне в общагу? — она усмехнулась. — Вы уверены? У нас тут тараканы с дипломами, соседки с нервами и душ на три этажа. Не испугаетесь?

— Через час, — повторил он и отключился.

Алёна посмотрела на телефон.

— Романтик, блин, — сообщила она пустой комнате. — Завоеватель сердец. Явится, как Дракула, ровно в полночь. Только без цветов и с брачным контрактом вместо клыков.

Она вскочила, заметалась по комнате. Убрала разбросанные носки, закинула под кровать тапки, открыла форточку, чтобы выветрить запах вчерашних пельменей. Посмотрела на себя в зеркало — ужас. Растрёпанная, бледная, в старой футболке.

— А, была не была, — махнула рукой. — Пусть видит, за что платит. Товар лицом, вернее, изнанкой.

Ровно через час в дверь постучали.

Три коротких удара. Чётких, как по линейке.

Алёна открыла.

Он стоял в коридоре общежития и выглядел так, будто сюда только что с подиума шагнул. Тёмное пальто, дорогой костюм под ним, часы блестят даже в тусклом свете лампочки. И лицо — то же самое. Хищное, точеное, с тяжёлым взглядом. Но сейчас в этом взгляде было что-то ещё. Не просто пустота. Напряжение.

— Здрасьте, — сказала Алёна, прислоняясь к косяку. — Добро пожаловать в элитное жильё будущих учителей, врачей и инженеров. Вход — сто рублей, экскурсия по ночному коридору — ещё двести. Тараканов показываю бесплатно.

Он смотрел на неё. Молча. Долго.

— Можно войти? — спросил наконец.

— А если скажу «нельзя»? — прищурилась Алёна. — Вы уедете?

— Нет, — ответил он честно.

— Тогда заходите, — она посторонилась. — Чего уж там.

Он вошёл в комнату. Огляделся. Кровать с продавленным матрасом, старый шкаф, подоконник, заваленный книгами, на стене — репродукция Ван Гога, вырезанная из журнала. Взгляд задержался на ней, потом вернулся к Алёне.

— Садитесь, где сядете, — Алёна кивнула на единственный стул. — Если брезгуете — могу газетку подстелить.

Он не сел. Остался стоять, заполняя собой всё пространство маленькой комнаты.

— Я хочу проговорить условия, — сказал он. — Лично. Чтобы не было недопонимания.

— Валяйте, — Алёна плюхнулась на кровать, поджала под себя ноги. — Я вся во внимании. Даже уши навострила. Видите, как шевелятся?

Он посмотрел на её уши. Совершенно серьёзно. Потом перевёл взгляд на глаза.

— Вы всегда так? — спросил он.

— Когда как, — улыбнулась Алёна. — Сегодня у меня разговорчивое настроение. А вчера, например, я вообще молчала как рыба. Правда, это было в пять утра и я спала, но технически — молчала.

Он не ответил. Просто смотрел. И вдруг в его глазах мелькнуло что-то странное. Не улыбка, нет. Скорее… узнавание?

— Итак, — сказал он, отводя взгляд. — Условия. Вы их знаете из контракта. Но есть нюансы, которые я хочу объяснить лично.

— Объясняйте, — Алёна кивнула. — Я человек понятливый. Мне один раз скажи — я потом ещё десять раз переспрошу, но в итоге пойму.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями.

— Мне нужен наследник, — сказал он прямо. — Это главное условие. Мой отец… — он запнулся, — он требует продолжения рода. Это вопрос не просто денег. Это вопрос контроля над бизнесом, над империей. Если у меня не будет сына, всё перейдёт к другим ветвям семьи. Этого нельзя допустить.

Алёна слушала, не перебивая. Впервые за всё время он говорил не как робот, а как человек. Усталый, зажатый в тиски обстоятельств человек.

— Поэтому брак, — продолжил он. — Ты — моя жена. На людях. Ты играешь роль. Три года или пока не родится ребёнок. Если родится сын — он остаётся со мной. Это не обсуждается. Если дочь… — он сделал паузу, — если дочь, ты можешь забрать её. Я буду обеспечивать, помогать, но в моей жизни она не будет участвовать. Отцу нужен именно наследник. Мальчик.

Алёна молчала. Переваривала.

— То есть, — сказала она медленно, — если у нас будет девочка, я свободна? С ребёнком? А ты просто платишь алименты и исчезаешь?

— Да.

— А если мальчик?

— Ты уходишь одна. Ребёнок остаётся у меня. Ты не имеешь права видеться, вмешиваться, претендовать.

Алёна кивнула. Спокойно. Слишком спокойно.

— И сколько у нас попыток? — спросила она. — Если первый раз будет девочка, мы пробуем ещё? Или сразу развод и я с ребёнком на выход?

— Три года, — ответил он. — За это время можно попробовать несколько раз. Если будет несколько детей — мальчики остаются у меня, девочки уходят с тобой.

— Удобно, — усмехнулась Алёна. — Прямо конвейер. Родильный цех номер один.

— Ты подписала контракт, — напомнил он.

— Я помню, — отрезала Алёна. — Я просто уточняю детали. Люблю знать, в каком рабстве нахожусь.

Он смотрел на неё. В глазах — странное выражение. То ли усталость, то ли что-то похожее на уважение.

— Есть ещё один момент, — сказал он. — ЭКО.

— ЭКО, — повторила Алёна. — Это когда в пробирке? Без непосредственного контакта с производителем?

Он чуть заметно дёрнул щекой.

— Это быстрее и эффективнее, — сказал он. — Мы можем сразу получить эмбрион нужного пола. Мне нужен сын. ЭКО даёт такую возможность.

— А просто так, по старинке? — Алёна приподняла бровь. — Не вариант?

— Это может занять много времени, — ответил он холодно. — У меня нет времени на… личные отношения. ЭКО — это просто процедура. Без эмоций, без вовлечённости. Так проще для всех.

— Проще, — эхом повторила Алёна. — Для всех. Ага.

Она встала с кровати, подошла к окну. Спиной к нему. Чтобы не видел её лица.

— Скажи, Георг, — спросила она тихо, — а ты вообще помнишь ту ночь? Два месяца назад?

За спиной повисла тишина. Гробовая.

— Что? — спросил он наконец.

— Клуб «Моно», — сказала Алёна, не оборачиваясь. — Ты подошёл ко мне. Мы говорили. Ты смеялся. Ты сказал, что я самая живая из всех, кого ты встречал. Что со мной ты снимаешь маску.

Она обернулась.

Он смотрел на неё. Лицо — каменное, но в глазах — буря.

— Ты не помнишь, — усмехнулась Алёна. — Конечно, не помнишь. Для тебя это была просто ночь. Одна из многих. А для меня…

Она замолчала, сжала губы.

— Помню, — сказал он вдруг. Глухо. Сдавленно.

Алёна замерла.

— Что?

— Я помню ту ночь, — повторил он. — Я помню девушку, которая смеялась так, что у меня внутри всё переворачивалось. Которая рисовала в блокноте и показывала мне рисунки. Которая сказала, что я похож на пингвина в костюме. Я помню.

— И? — выдохнула Алёна.

— Я искал тебя, — сказал он. — Две недели. Потом месяц. Потом сдался. Решил, что так надо.

— Решил, что так надо, — повторила Алёна. — А то, что я ждала? Что я звонила? Что я думала — может, случилось что, может, ты умер, может, номер потерял? Ты об этом подумал?

— Я не знал, как тебя найти, — сказал он. — Ты не сказала фамилию. Ничего.

— А спросить? — Алёна шагнула к нему. — Утром спросить? «Как тебя зовут, милая? Где ты живёшь?» Или это не входило в программу?

Он молчал. Стоял, сжав челюсть, и молчал.

— Знаешь, что самое смешное? — усмехнулась Алёна. — Я вчера сидела в кабинете нотариуса и думала: «Вспомнит или нет?» Я специально разговаривала с тобой так же, как в ту ночь. Шутила. Смеялась. Смотрела в глаза. А ты — ноль.

— Я не узнал, — сказал он. — Ты была в другом платье. Волосы убраны. Я не…

— Ты не всматривался, — перебила Алёна. — Ты вообще не смотрел на меня. Я была для тебя функцией. Кандидаткой из списка.

Он шагнул к ней. Ближе. Слишком близко.

— А сейчас? — спросил он тихо. — Сейчас я смотрю?

Алёна смотрела в его глаза. Близко. Так близко, как тогда, ночью.

— Смотришь, — сказала она. — И что видишь?

— Тебя, — ответил он. — Я вижу тебя.

Она не отвела взгляд.

— Поздно, Георг, — сказала она. — Два месяца назад надо было смотреть. А теперь…

— А теперь что? — перебил он.

— А теперь у меня есть кое-что, что ты должен знать, — Алёна глубоко вздохнула. — Помнишь, ты сказал про ЭКО? Про то, что это займёт много времени?

Он кивнул.

— Так вот, — она посмотрела ему прямо в глаза, — ЭКО не понадобится. Я уже беременна. С той ночи.

Тишина.

Абсолютная, звенящая тишина.

Георг смотрел на неё так, будто она только что сказала, что у неё выросли крылья. Лицо — каменное, но на скулах заходили желваки.

— Что? — выдохнул он.

— То, — Алёна скрестила руки на груди. — Два месяца. Та ночь. Помнишь, ты сказал, что со мной снимаешь маску? Видимо, снял не только маску, но и всё остальное. Итог — две полоски. Сегодня утром сделала тест.

Он сделал шаг назад. Сел на стул. Впервые за всё время сел.

— Ты уверена? — спросил он глухо.

— На сто процентов, — ответила Алёна. — Можешь не сомневаться. Там только твоя кандидатура проходила по конкурсу.

Он молчал. Долго. Очень долго.

— Почему ты не сказала вчера? — спросил он наконец.

— А зачем? — усмехнулась Алёна. — Чтобы ты подумал, что я специально залетела, чтобы урвать побольше? Чтобы ты обвинил меня в том, что я охотница за твоими деньгами? Я хотела посмотреть, вспомнишь ли ты меня сам. Без подсказок.

— И не вспомнил, — сказал он.

— И не вспомнил, — подтвердила Алёна. — Молодец, Георг. Хорошо ищешь девушек по объявлению. Прямо скажем, с тебя надо брать пример.

— Не ёрничай, — сказал он тихо.

— А что мне делать? — Алёна повысила голос. — Плакать? Рыдать? Посыпать голову пеплом? Я два месяца ревела по ночам! Два месяца рисовала тебя в блокноте, как дура! Думала, может, я что-то не так сделала. Может, слишком много смеялась. Может, я тебе не понравилась. А ты просто… просто…

Голос дрогнул. Она отвернулась к окну, чтобы он не видел слёз.

— Алёна, — сказал он.

— Что? — не оборачиваясь.

— Посмотри на меня.

— Не хочу.

— Посмотри.

Она обернулась. Он стоял рядом. Близко. Очень близко.

— Я не знал, — сказал он. — Клянусь, я не знал. Если бы я знал, что это ты…

— Что? — усмехнулась Алёна сквозь слёзы. — Позвонил бы? Приехал? Признался в любви?

Он молчал.

— Вот именно, — она вытерла глаза рукой. — Ничего бы не изменилось. Ты всё равно женишься по контракту. Я всё равно буду инкубатором. Просто теперь без пробирок.

— Это мой ребёнок, — сказал он. В голосе — странная смесь.

— Твой, — подтвердила Алёна. — Самый что ни на есть твой. Без доноров, без ЭКО, без посредников. Прямой ручной труд. Можешь гордиться.

Он смотрел на неё. Долго. И вдруг — протянул руку. Коснулся её щеки. Легко, почти невесомо.

— Ты плачешь, — сказал он.

— Я в порядке, — Алёна отшатнулась. — Это слёзы радости. Я так счастлива, что прямо умираю.

— Не умирай, — сказал он. — Ты теперь носишь моего ребёнка.

— Ах да, — усмехнулась она. — Точно. Ценный груз. Чур, не ронять.

Он убрал руку. Сделал шаг назад. Снова стал тем самым — холодным, непроницаемым.

— Завтра переезд, — сказал он деловым тоном. — В девять утра. Машина будет у подъезда.

— Буду ждать, — кивнула Алёна.

— Алёна, — он остановился в дверях. — Я… спасибо.

— За что?

— За то, что сказала.

— Не за что, — она улыбнулась. Криво, но улыбнулась. — Это бесплатно. Можете не включать в контракт.

Он смотрел на неё. И вдруг — уголок рта дёрнулся. Почти улыбка.

— Ты невыносима, — сказал он.

— Я знаю, — ответила Алёна. — Спокойной ночи, Георг.

— Спокойной ночи, Алёна.

Дверь закрылась. Шаги стихли в коридоре.

Алёна стояла посреди комнаты, смотрела на дверь и чувствовала, как внутри всё дрожит.

— Ну что, мелкий, — прошептала она, положив руку на живот. — Кажется, папа нас вспомнил. Правда, не факт, что это к лучшему. Но ты не бойся. Мама прорвётся. Мама всегда прорывается.

Она подошла к столу, открыла ящик, достала блокнот. Перелистнула на чистую страницу, взяла карандаш.

И через полчаса на бумаге появился портрет. Мужчина, сидящий на дешёвом стуле в общаге. В дорогом костюме, с каменным лицом. И с глазами, в которых впервые за долгое время было что-то живое.

— Рожки нарисовать? — спросила Алёна у живота. — Или пока подождём?

Внутри толкнулось.

— Думаешь, подождём? — улыбнулась она. — Ладно. Пусть пока походит без рогов. Посмотрим, что дальше будет.

ГЛАВА 3. Другая женщина

Дом Соболева был не домом. Он был дворцом.

Алёна поняла это в первую же минуту, когда машина въехала в ворота, и она увидела трёхэтажный особняк из светлого камня, с колоннами, с фонтаном во дворе, с идеальными газонами, на которые, наверное, молились садовники.

— Охренеть, — выдохнула она, уставившись в окно. — Это что, филиал Версаля? Или здесь снимают «Игру престолов»? А где драконы? Обещали же драконов.

Водитель — молчаливый мужик в чёрном костюме — ничего не ответил. Только покосился в зеркало заднего вида с выражением «слышал я таких, насмотришься ещё».

Её встретила женщина лет сорока пяти, в строгом платье, с уставшими глазами и аккуратно уложенными волосами.

— Инга, — представилась она коротко. — Я буду заниматься вашими бытовыми вопросами. Пойдёмте, покажу комнату.

— Очень приятно, — Алёна протянула руку, но Инга на неё даже не взглянула, развернулась и пошла в дом.

— Весёленькое начало, — пробормотала Алёна себе под нос и поплелась следом. — Надеюсь, хоть унитаз здесь разговаривает, раз люди не хотят.

Комната оказалась размером с её бывшую общагу, только умноженную на три. Огромная кровать под балдахином, гардеробная размером с прихожую, своя ванна с джакузи, выход на отдельную террасу. Из окна открывался вид на сад и фонтан.

— Ничего себе инкубаторские апартаменты, — присвистнула Алёна, оглядываясь. — Тут даже телик есть. И, кажется, позолоченный унитаз? Инга, скажите честно, тут унитаз правда золотой или мне мерещится? А то я могу начать его коллекционировать.

Инга поджала губы.

— Ваши вещи принесут. Ужин в семь. Георгий Владимирович редко ужинает дома, но если будет — вас пригласят. Питание по расписанию, меню составит диетолог. Прогулки — только в сопровождении охраны. Никаких гостей. Телефон — по необходимости, звонки контролируются.

Алёна моргнула.

— Контролируются? Это в каком смысле? Я позвоню маме, а вы мне потом выписку предоставите с пометкой «разговор нецелевой, рекомендовано сократить»?

— В прямом, — Инга смотрела куда-то мимо неё. — Вы здесь для одной цели. Всё остальное — второстепенно.

— Для одной цели, — повторила Алёна. — Ага. Ясно. Инкубатор в позолоченной клетке. Красиво жить не запретишь. Главное, чтобы корм был качественный и вода свежая.

Инга ничего не ответила, развернулась и вышла.

Алёна постояла посреди комнаты, посмотрела на балдахин, на позолоченную ручку двери, на идеально заправленную кровать.

— Ну, здравствуй, золотая клетка, — сказала она тихо. — Будем знакомы. Только ты не думай, я тут надолго не задержусь. Я клетки не люблю. Даже позолоченные.

Первые три дня прошли в режиме «сон-еда-туалет-рисование».

Алёна пыталась исследовать дом, но каждый раз натыкалась на вежливых, но непроницаемых охранников, которые объясняли, что «дальше этой лестницы проход запрещён». Пыталась разговорить Ингу — та отмалчивалась. Пыталась найти хоть какие-то книги — в комнате лежали только глянцевые журналы про светскую жизнь и дизайн интерьеров.

— Я сойду с ума, — сообщила Алёна своему отражению в зеркале. — Через месяц я буду разговаривать с унитазом. А через два — он мне ответит. И мы будем обсуждать последние новости из мира сантехники.

На третий день она достала блокнот и начала рисовать. Пейзажи за окном, фонтан, деревья, облака. Потом перешла на карикатуры — нарисовала хмурую Ингу с метлой и нимбом, потому что та была единственным человеком, который вообще с ней разговаривал. Потом нарисовала охранника Сергея — молчаливого, с квадратной челюстью, и подписала: «Говорить не умею, но стреляю метко. Имею право на один вопрос в неделю».

На пятый день Инга принесла завтрак и не ушла сразу. Замерла у двери, глядя на Алёну, которая сидела на подоконнике с блокнотом.

— Вы рисуете? — спросила Инга. Впервые за пять дней проявила интерес.

— Ага, — Алёна показала рисунок. — Вот это вы. Узнаёте?

Инга подошла ближе, посмотрела. На рисунке была женщина с уставшими глазами, но с тёплой улыбкой. Без метлы, без нимба. Просто человек.

— Похоже, — сказала Инга тихо. И вдруг улыбнулась. Коротко, но улыбнулась. — Только я не такая добрая.

— А я не верю, — Алёна захлопнула блокнот. — Добрыми не рождаются. Добрыми становятся, когда намаются. Вы намаявшаяся, я сразу вижу.

Инга посмотрела на неё странно. Открыла рот, хотела что-то сказать, но в этот момент в дверь постучали.

— Георгий Владимирович ждёт вас в малой гостиной через час, — сказал охранник. — Кристина Сергеевна приехала, хочет познакомиться.

Алёна замерла.

— Кристина Сергеевна? — переспросила она. — Это кто? Сестра? Тётя? Дальняя родственница с правом на бесплатный обед?

Инга отвела глаза.

— Знакомая, — сказала она сухо. — Близкая знакомая. Одевайтесь соответственно.

И вышла.

Алёна посмотрела на свою одежду — старые джинсы и свободная футболка, в которых она привыкла рисовать.

— Близкая знакомая, — повторила она. — Интересно, насколько близкая? Настолько, что спят в одной постели, или просто вместе завтракают по воскресеньям?

Она подошла к зеркалу.

— Ладно, посмотрим. Может, она просто подруга детства. Может, они вместе в песочнице играли. А может, это та самая, ради которой он меня в функции записал. Гадать бесполезно. Пойдём знакомиться.

В малую гостиную Алёна спустилась через час.

Она надела единственное приличное платье, которое взяла с собой — чёрное, простое, но элегантное. Волосы распустила, подвела глаза, надела серьги — дешёвую бижутерию, но смотрелось неплохо.

— Ничего так, — сказала она своему отражению в зеркале в прихожей. — Бедная родственница, но с претензией. Сойдёт. Если что — буду брать юмором.

Она толкнула дверь и вошла.

Кристина сидела в кресле с чашкой кофе и выглядела так, будто сошла с обложки журнала «Идеальная женщина: инструкция по применению». Блондинка с безупречным макияжем, в бежевом костюме, с бриллиантами в ушах размером с горошину. Нога на ногу, спина прямая, улыбка вежливая, но глаза — сканирующие, оценивающие, холодные.

Георг стоял у камина. В чёрном свитере, с бокалом в руке. Красивый, как грех. И абсолютно чужой.

Он даже не повернул головы, когда Алёна вошла.

— А вот и Алёна, — Кристина поднялась, шагнула навстречу, протянула руку. Тонкие пальцы, идеальный маникюр. — Я так рада познакомиться. Георг мне много о вас рассказывал.

— Правда? — Алёна пожала руку, отметив про себя, что пожатие слабое, вялое, как у рыбы. — И что же именно? Что я ем на завтрак? Или какой у меня любимый цвет? Спойлер: овсянка и чёрный.

Кристина замерла на секунду, но улыбку не сняла.

— Вы такая забавная, — сказала она. — Георг говорил, что у вас отличное чувство юмора. Это так важно в стрессовой ситуации.

— О, я кладезь важных качеств, — Алёна плюхнулась на диван, закинула ногу на ногу. — Умею готовить яичницу, знаю таблицу умножения до десяти и могу простоять на голове целых три секунды. Рекорд.

Георг дёрнул щекой, но ничего не сказал. Даже не посмотрел.

Кристина села обратно в кресло, изящно поправила юбку.

— Я хотела поговорить с вами по-женски, — сказала она. — Чтобы не было неловкости. Я буду часто здесь бывать, и нам нужно найти общий язык.

— Общий язык, — повторила Алёна. — Вы какой предпочитаете? Русский, английский, может, язык жестов? Я на сарказме тоже неплохо говорю, если что.

— Я вижу, — Кристина улыбнулась, но глаза остались холодными. — Вы защищаетесь. Это нормально. Новая обстановка, новые люди. Я просто хочу, чтобы вы знали: я не враг.

— А кто? — Алёна прищурилась. — Подруга? Советница? Или, может, тайный агент, внедрённый в дом с особой миссией?