Человек, который всех смешил

Сотрудник действовал спокойно. Объяснил следующий шаг, уточнил, удобно ли, не торопил там, где движение давалось трудно. Для него это было частью работы. Для Антона — вторжением в последнюю область, о которой прежде можно было не думать.

Он отвернул лицо. Очень хотелось, чтобы человек не смотрел на него потом так, будто знает слишком много. В голове одна за другой возникали бессмысленные фразы: я вообще-то сам, я просто сейчас, со мной обычно не так. Сотрудник поправил одеяло и спросил, удобно ли теперь. Антон кивнул, всё ещё глядя в стену.

Закончив, сотрудник поправил нужное, напомнил про кнопку и ушёл. Торопился: за дверью уже звали к другому пациенту.

Антон остался лежать, чувствуя горячие уши. В коридоре кто-то спрашивал про чистые полотенца, звонил служебный телефон. Для отделения произошла обыкновенная минута. Для него разделилась жизнь на ту, где такие вещи делаются незаметно, и ту, где приходится просить незнакомого человека подождать.

Он попытался подумать о работе, но сразу представил гостей, смеющихся над его невозможностью подобрать слово. Так никто здесь не смеялся. Это он сам принёс с собой воображаемый зал, который теперь смотрел на каждую неудачу.

Понадобилось много времени, чтобы повернуться обратно к комнате. Сосед спал с открытым ртом. На столике лежала расчёска, стакан был наполовину полон. Антон подтянул стакан ближе. От воды ещё немного пахло пластиком.

К вечеру другая сотрудница принесла лист с крупными словами и картинками. Не всё подходило. Он показывал, она уточняла, иногда возвращалась к началу.

На вопрос «Хотите, чтобы мы позвонили жене?» он сначала кивнул. Потом покачал головой. Жену он уже видел. Нужен был сын.

Они добрались до букв не сразу. Он находил взглядом нужную, указывал, терял строку. В какой-то момент раздражённо ударил левой ладонью по одеялу. Сотрудница не стала хвалить его за терпение, которого не было. Просто сказала, что они могут сделать перерыв.

Он не хотел перерыва. Слишком много вокруг решалось без него, и ещё один перерыв казался согласием.

На бумаге появилось «ЕГ».

— Егор? Ваш сын?

Антон кивнул. У него дрожала шея от усилия.

Она сказала, что передаст просьбу Ирине, а завтра они продолжат подбирать способ общения. Слово «завтра» прозвучало для него почти как угроза: ещё один день, в котором всё придётся добывать по букве.

Ночью он проснулся от собственного плача. Сначала даже не понял, что это он. Воздух выходил неровно, лицо было мокрым. Он смотрел на шуруп в потолке и думал о микрофоне, лежавшем теперь где-нибудь в Пашиной машине.

В зале всегда найдётся человек, который подхватит мелодию, если остановится музыка.

Здесь он очень долго не мог нажать кнопку.

Глава 7. На парковке

Машину Ирина нашла со второй попытки. Сначала подошла к чужой — такой же серой, только без царапины возле дверной ручки. Нажала на брелок и разозлилась, что ничего не происходит.

Когда наконец села за руль, руки перестали слушаться уже у неё. Она держала ключ, не попадая в замок, и нелепость этого короткого движения окончательно её добила.

Слёзы текли на подбородок. Рядом проходили люди с пакетами, один мужчина жевал пирожок. Ирина старалась плакать так, чтобы не пришлось с кем-нибудь разговаривать.

Утром Антон лежал с очень серьёзным лицом. Восемнадцать лет он приезжал домой разным — сонным, злым, выпившим на чужом празднике, перевозбуждённым после удачного вечера. Она знала его спину, когда он сердился, и затылок, когда делал вид, что спит. Но это лицо было новым. Он смотрел на неё с просьбой, которой она не понимала. Попыталась угадать, поняла неправильно и увидела злость. На мгновение ей стало так обидно, будто он просто снова остался недоволен тем, как она справляется.

Потом она почувствовала стыд за эту мысль. Потом разозлилась на стыд.

Телефон зазвонил.

— Ир, ты за рулём? — спросил Паша.

— Нет. Стою.

— Тогда по заказам. Я четырёх обзвонил. Два согласны на замену, один подумает. Одна женщина спросила, будет ли скидка, раз ведущий другой.

— Что ты ответил?

— Что если он окажется хуже, я сам ей доплачу. Не оценила.

Ирина шмыгнула носом.

— Паш, а удлинители ваши где?

— В машине. А что?

— Мне вчера звонил ресторан. У них пропали три.

Помолчал.

— У нас как раз нашлись три. Очень неприятное совпадение.

Она вдруг засмеялась. Слёзы ещё текли, и смех вышел почти болезненным.

— Я отвезу, — пообещал он. — Ты сегодня ела?

— Да.

Сказала автоматически. Не могла вспомнить что.

На обратном пути она остановилась у магазина. Надо было купить продукты, но придумать список оказалось труднее, чем заполнить рабочую ведомость. Молоко, хлеб. Что ещё едят люди, когда дома ждут ответа, который она не везёт?

В отделе готовой еды стояла женщина с ребёнком. Мальчик хотел большую котлету, мать объясняла, что дома есть суп. Он смотрел на котлету с такой надёжной надеждой, что Ирина почувствовала щемящее раздражение на весь разговор. Тут же стало стыдно: чужой ребёнок имел право хотеть совершенно обыкновенную вещь.

Она взяла две порции еды. Потом подумала об Антоне и поставила третью. Через несколько шагов вспомнила, где он сейчас. Вернулась к полке, долго искала пустое место, хотя поставить контейнер можно было куда угодно.

На кассе спросили карту. Не банковскую — скидочную. Ирина протянула не ту, потом другую. Кассир ждала, человек за спиной громко выдохнул. От этого выдоха она снова перепутала карты и выложила обе перед кассиром.

Телефон снова позвонил. Клиент Антона хотел уточнить, что будет с заказом. Ему уже объяснили, но он опасался, что замена не знает их программу. Ирина стояла возле пакетов, слушала, как чужой человек волнуется из-за фамилий гостей, и старалась не сказать то, за что потом придётся извиняться.

— Я передам Паше, — ответила она. — Все договорённости соберём. Сейчас по выступлению нужно общаться с ним.

— А ваш муж не может сам подтвердить?

Она закрыла глаза.

— Сейчас нет.

Человек наконец понял, неловко пожелал здоровья. У Ирины не осталось сил решать, был он бестактен или просто не разобрался с первого объяснения. Записала имя, отправила Паше. В пакете накренилась еда, крышка запотела.

Доехав, она ещё минуту сидела перед подъездом. На втором этаже в окне горел тёплый свет. Дома был сын. Надо было войти к нему человеком, который не знает всего, но может сказать правду достаточно спокойно.

Дома Егор сидел на кухне. Рядом лежал робот в открытой коробке, а на экране телефона шёл записанный кем-то воскресный показ.

— Как ты? — спросила Ирина.

— Нормально. Он как?

Она села напротив, поставив больничный пакет на пол.

— Стабильно. Врачи наблюдают. Будут заниматься с речью и рукой.

— Он понимает?

— Многое понимает. Устаёт. Иногда надо повторить проще.

Егор выключил экран.

— Я могу к нему?

— Договорюсь, когда можно. Только недолго для начала.

— Он теперь всегда так будет?

Ирина смотрела на сына и видела, как он старается задать вопрос обыденным голосом. С таким лицом обычно спрашивал, не разобрали ли уже нужную деталь в магазине.

— Мы пока не знаем.

— Но поправится?

Она хотела сказать «конечно». Слово стояло рядом, лёгкое, доброе, почти бесплатное. Стоило его произнести, и на несколько минут обоим стало бы проще.

— Восстановление возможно. Насколько — никто сейчас честно не скажет. Мы будем помогать.

Сын кивнул и потянул к себе коробку. Ирина подождала, не спросит ли ещё. Он открыл крышку, посмотрел на детали, снова закрыл.

После ужина Егор ушёл в мастерскую забрать оставленный инструмент. Ирина попросила купить хлеб по дороге. Список лекарств и звонок врачу оставила себе.

В кошельке нашёлся сложенный вчетверо листок: адрес квартиры, телефон хозяина, приписка «окна во двор». Встреча должна была состояться завтра. Она написала, что прийти не сможет, и положила лист в ящик письменного стола.

Там лежали старые открытки. На одной Антон нарисовал карандашом пальму и подписал: «Отпуск состоится при любой погоде. Если денег не хватит, пальму увеличу».

Тогда они действительно поехали. Жили в маленьком номере с шумным холодильником. По утрам он приносил ей кофе и совершал с подносом церемонию, достойную вручения государственной награды. Ирина ещё неделю после возвращения смеялась, открывая дома холодильник.

Она положила открытку обратно. Воспоминание было хорошим, целым. От этого не становилось понятно, как жить дальше.

Перед сном открыла письмо о собеседовании. Нажала «Ответить» и долго смотрела на пустую строку. Затем попросила перенести встречу на две недели.

Утром нужно было отвезти Антону удобную майку. У первой оказался узкий ворот.

Глава 8. Чужие упражнения

Нина Сергеевна представилась, села так, чтобы Антон видел её лицо, и спросила, как удобнее к нему обращаться.

Он хотел сказать: «Ваше Сиятельство. Раз уж лежу, пользуюсь положением». На листе получилась первая буква имени, потом что-то похожее на крючок. Он провёл по бумаге ещё раз, порвал её и отвернулся.

— Антон? — уточнила она.

Он кивнул.

— Хорошо. Я Нина Сергеевна. Работаю с общением после таких заболеваний. Сейчас посмотрим, что получается и что мешает. Когда устанете — остановимся.

Ему не понравилось «посмотрим». Он хотел «исправим».

Она не дала длинного объяснения. Показала, попросила попробовать, подождала. Некоторые простые действия получались. Стоило намеренно повторить их ещё раз, как рот словно начинал искать неправильный путь. Антон сердился, двигался быстрее, и выходило хуже.

— Давайте не торопиться.

Он закрыл глаза. За двадцать лет ему столько раз говорили обратное — ещё одну реплику, ещё один тост, паузу короче, пора выносить горячее, — что медленное действие казалось профессиональным поражением.

В упражнении было короткое слово. Он понимал, какое. В какой-то из попыток почти получилось. Нина Сергеевна отметила удачный кусок и предложила отдохнуть.

Антон мотнул головой.

Ещё.

Она поняла. Дала ещё одну попытку. Снова не то.

В груди поднялось горячее, и он резко отодвинул карточку. Ему хотелось встать, выйти из кабинета, хлопнуть дверью — сделать хоть что-нибудь, что получилось бы целиком. Тело не предлагало подходящего варианта.

Нина Сергеевна не стала убеждать его улыбнуться.

— Злиться можно. Сегодня это трудно.

Он посмотрел на неё с ненавистью за слово «сегодня». Она спокойно убрала лишние предметы со стола. Дала время прийти в себя. Потом показала набор простых просьб, где можно было выбирать, не заставляя рот проделать невозможное немедленно.

На одном листе было «Я хочу отдохнуть». Антон указал на него так резко, словно подписал заявление об увольнении.

— Хорошо, — сказала она. — На сегодня достаточно.

Через два дня понадобилось изменить таблицу. Часть знаков Антон находил быстро, на других застревал. Он пробовал двигаться тем же способом, каким разбирал когда-то неудачную программу вечера: устранить лишнее, крупнее написать нужное, оставить один понятный шаг.

Только собственная голова не соглашалась стать банкетным сценарием. Сегодня работало одно, завтра при усталости терялось другое. Удача не обещала повтора. Это выводило из себя сильнее любой отдельной неудачи.

Нина Сергеевна записывала наблюдения. Иногда за дверью кто-то стучал, требуя подписи или уточнения. Она отвечала, что подойдёт после занятия. Однажды в конце посмотрела на часы и честно сказала, что задержать его ещё не может: дальше другой человек. Антон сперва воспринял это как отказ заниматься с ним достаточно серьёзно.

Потом в коридоре увидел пожилую женщину с дочерью. Та тоже держала пакет с домашними вещами, тоже смотрела на дверь. Взрослая дочь передала матери бутылку и поправила воротник. Женщина раздражённо отвела её руку.

Это раздражение оказалось мучительно знакомым. Антон отвёл взгляд, не желая видеть в чужом разговоре учебный материал о себе.

В следующую встречу они пробовали короткие сообщения для дома. Ему предложили самому выбрать, что требуется чаще всего. Антон упрямо показал на длинную фразу, которую пока было трудно собрать. Можно было попросить тишины гораздо проще. Но он хотел сказать так, чтобы было похоже на прежнего его, с интонацией, с обращением.

Нина Сергеевна уточнила:

— Сейчас важнее передать просьбу или именно эту формулировку?

Он сердито показал на оба варианта.

— Понимаю. Будем работать с обоими. Только не обязательно в одну минуту.

Антон сидел, глядя на два листа. Один давал возможность действовать уже сегодня. Другой обещал желанное сходство с собой, для которого понадобилось бы неизвестно сколько времени. Выбирать первый казалось предательством второго. Он согласился не сразу.

В палату вернулся с несколькими новыми готовыми просьбами. Положил их рядом с зелёным полотенцем. Сходства с прежней жизнью было мало. Зато одна вещь лежала там, куда он сам решил её положить.

Позже, в палате, он попробовал вспомнить, когда последний раз сам приходил к человеку, который чего-то не умеет. Обычно люди приходили к нему. Говорили, что не умеют выступать, боятся микрофона, никогда не танцевали перед публикой. Он отвечал: «Со мной получится», — и подталкивал. Они смеялись, соглашались, выходили. Иногда он замечал, что им нехорошо, и всё равно говорил бодрее: «Не переживайте, это же весело».

Антон долго смотрел на карточку с просьбой отдохнуть. Для чужого отказа у него раньше всегда находилась шутка.

Когда пришла Ирина, он показал ей листы. Она стала читать слишком внимательно, как читала рабочую инструкцию. Он ткнул в короткое «холодно».

— Принести одеяло?

Кивнул.

Она накрыла ему ноги. Не спросила, зачем открылся. Не сказала, что и так лежат два одеяла. Просто сделала то, о чём он просил.

В этот момент он чуть не заплакал снова. Ужасно было, что слёзы теперь подступали от вещи, которую прежде можно было решить одним движением.

На следующий день Нина Сергеевна спросила, готов ли он показать способ общения сыну. Он хотел отказаться. Представил, как Егор будет переводить взгляд с листа на его лицо, искать там прежнего отца, а найдёт взрослого человека с детской на вид таблицей.

Потом вспомнил маленький чёрный браслет на чужой руке с фотографии. Он не спросил даже имени.

Антон выбрал «да».

Глава 9. Авансы

Паша принёс папку на кольцах. В ней раньше хранились сценарии, и Антон сперва почувствовал радость: друг наконец принёс что-то снаружи, где он ещё работал.

На первом листе стояло: «Возвраты и замены».

Паша положил папку так, чтобы не приходилось удерживать её рукой.

— Я всё написал. Можем по одному. Если устанешь — продолжим завтра.

Сентябрь был покрыт чужими фамилиями. Антон знал этих людей. Рыжова искала ведущего на юбилей матери полгода. Дымов торговался за каждый пункт программы, но потом доплачивал официантам за задержку. Молодые Синицыны разрешили приводить на свадьбу даже бывшую собаку невесты — пёс жил у прежнего жениха, зато его все любили.

Возле трёх дат стояло имя другого ведущего. Антон указал на него.

— Да, Серёга. Они согласны.

У Серёги были белые зубы, дорогие кроссовки и привычка говорить заказчикам «сделаем вау». Антон знал пару его удачных номеров. Ещё неделю назад мог беззлобно шутить, что в слове «вау» удобно прячется отсутствие подробностей.

Теперь захотелось вычеркнуть имя так сильно, что он надавил пальцем на бумагу.

— Антох, свадьба у них в субботу. Людям нужен человек.

Он отвернулся. За окном выгружали постельное бельё. Жизнь выполняла свои хозяйственные операции с пугающей точностью.

Паша посидел молча.

— Я пока никому не обещал, что ты скоро вернёшься. Не знал, что говорить.

Антон взял левой рукой карандаш. После нескольких попыток появилась кривая короткая запись: «Что говорят».

— Всякое, — ответил Паша. — В основном нормальное. Синицыны сказали, чтобы не парился. Дымов просил номер счёта. Хочет помочь. Та женщина с юбилеем волнуется за мать. Мать, говорит, настроилась именно на тебя.

Это было приятно и невыносимо одновременно. Ему требовалось, чтобы его ждали. Но он не мог обещать, что придёт.

Они позвонили Рыжовой. Паша включил громкую связь, предупредив её, что Антон рядом.

— Ой, Антон, здравствуйте. Как же так… Вы поправляйтесь. Вы только скажите: у нас через три недели. Может, всё-таки получится?

Он смотрел на папку. До этой минуты её надежда казалась доказательством его незаменимости. Теперь надо было самому от неё отказаться.

Качнул головой.

— Не сможет, — сказал Паша после паузы.

Антон вздрогнул. Слова легли на него холодной готовой формой.

Когда разговор закончился, он долго не смотрел на друга. Потом передвинул к нему лист. Возле суммы аванса поставил галочку. Возвращать.

По одному из следующих заказов позвонили не Паше, а Антону. Экран высветил знакомое имя: Сергей Дымов. Паша спросил, отвечать ли, и Антон подтвердил.

Дымов долго извинялся за звонок. Объяснял, что не хочет беспокоить, но сын с невестой волнуются. До свадьбы оставалось меньше месяца, ресторан уже оплачен, гости едут из другого города. Им предлагали другого ведущего, но молодой человек увидел в сети неудачный ролик и теперь сомневался.

Антон слушал с растущим раздражением. Ему хотелось, чтобы человек понял масштаб происходящего без дополнительных объяснений. Затем увидел в папке пометку «регистрация в другом городе, пожилая бабушка, нужен ранний выход» и вспомнил лицо невесты. Она сама болела прошлой зимой, несколько раз переносила свадьбу. Для неё этот день тоже не был пустяком.

Паша объяснил варианты. По одному можно было быстро показать программу, по другому потребовалась бы новая встреча. Дымов помолчал, уточнил сумму. Затем спросил, можно ли перевести Антону деньги отдельно, без отношений к заказу.

Антон посмотрел на друга. Паша ждал.

Отказаться сразу было приятно: не нуждается, справится, не надо его жалеть. Принять означало признать чужую помощь в ту минуту, когда сам больше не мог предложить обещанную работу. Он не знал, что из этих решений будет честнее.

Наконец показал, что сначала надо закрыть договорённость по свадьбе. Остальное — потом. Паша передал. Дымов согласился без обиды, сказал, что спросит ещё раз, когда будет уместнее.

После звонка Антон смотрел на телефон и чувствовал себя уставшим от собственных правил. Даже помощь теперь требовала разобраться, кем именно он окажется после её принятия. В больнице ему помогали постоянно, но за медицинской необходимостью можно было спрятать стыд. Другие люди помогали просто потому, что хотели. Ответить на это готовой правильной фразой не получалось.

Паша налил воды.

— По свадьбе решим, — сказал он. — Там нормальные люди. Просто всем страшно за своё.

Антон кивнул. В папке оставались ещё четыре даты. Карандаш Паша положил рядом с его левой рукой.

Они прошли так ещё четыре строки. На шестой он устал настолько, что не мог удержать взгляд на одной фамилии. Паша закрыл папку.

— Остальное завтра. Я с Ириной посчитал. Из резерва хватает закрыть эти даты. По тем, где мы передаём заказ, деньги отдельно согласуем. Моё не считай своим долгом, но и чудес я не обещаю. Мне тоже жить надо.

Антон посмотрел на него. Паша неловко потёр нос.

— Плохой из меня утешатель.

Антон нашёл в папке старую пометку на полях: «Дядя танцует только после второй просьбы. Третью не делать».

Подвинул её другу.

Паша прочитал и засмеялся. Впервые за всё посещение — без старательности.

Потом оставил папку на тумбочке. Пустые выходные торчали из неё белыми краями.

Глава 10. Пять минут

Егор пришёл с пакетом и сел на край стула, не снимая куртки.

— Тут зарядка. И носки. Мама сказала, те давят.

Антон посмотрел на носки. На них был нарисован медведь в очках и написано «Главный по отдыху». Ирина, должно быть, схватила первую подходящую пару. Или Егор выбрал сам. Он хотел спросить, но сын уже доставал из пакета телефонный кабель.

На занятии они с Ниной Сергеевной подготовили короткую записку. Антон несколько раз проверил её, чтобы всё было понятно: «Не слишком много купил? Я здесь пока только ногами отдыхаю». Шутка вышла рыхлая. Раньше он отбросил бы такую ещё до произнесения. Сейчас это был единственный приготовленный мост.

Он показал записку.

Егор прочитал, поднял глаза, быстро улыбнулся.

— Нормально.

Антон отвернул лист. Увидел, как сын смотрит на его руку. Спрятал её под одеяло и тут же разозлился на собственное движение.

— Вам тут… нормально? — спросил Егор.

Кивок.

— Мама говорила, ты занимаешься.

Кивок.

— Понятно.

Ничего ему не было понятно. Антон хотел объяснить, что в голове всё ещё звучит его голос. Что он помнит, как смеялся сын, когда ему было шесть и они собирали табуретку с четырьмя лишними шурупами. Что ему стыдно за свои звуки, страшно за работу и больно от этой куртки, в которой Егор словно пришёл только передать пакет и сразу уйти.

Он потянулся к таблице. Егор придвинул её слишком быстро, начал угадывать:

— Ты домой хочешь? Или мама? Позвонить маме?

Антон резко качнул головой.

— А что?

Надо было начать с начала. Он уже не помнил, с какого именно. Указал на букву, потерял следующую, заметил, как Егор посмотрел на часы.

И всё внутри него оборвалось.

Он отодвинул таблицу. Повернулся к окну. Не уходи, хотел сказать он, но тело показывало совсем другое: оставь меня, выйди, перестань смотреть.

Сын сидел, положив руки на колени. Большой палец шёл вдоль потёртого шва на джинсах. Антон помнил эти руки маленькими: Егор прижимал ладонь к его ладони и проверял, скоро ли дорастёт. Каждый раз разница казалась вопиющей, и Антон обещал обязательно измерить через неделю. Несколько недель они действительно измеряли. Потом забыли, как забывают почти все домашние ритуалы — без отдельного решения их прекратить.

Теперь подростковая ладонь была уже почти взрослой. Он пропустил сам момент, когда она такой стала.

Егор посмотрел на таблицу и спросил, какую букву отец показывал. Антон хотел вернуться к началу. Вспомнить просьбу. Сказать что-нибудь понятное, чтобы сын перестал смотреть на дверь. Всё необходимое начинало мешать друг другу.

За стеной звякнула посуда. Кто-то громко засмеялся в коридоре. Антон вдруг подумал, что там могла быть хорошая шутка, совершенно не связанная с ним, и от этой нелепой ревности ему стало стыдно. Мир сохранил способность смеяться без его помощи. Даже больничный мир.

Он поднял глаза на сына. Тот тоже услышал смех, но не повернулся. Продолжал ждать объяснения, которое никак не появлялось.

Нужно было показать что-нибудь простое. «Останься». Всего несколько минут, до конца дождя. Но попросить об этом означало признаться, как страшно ему остаться одному. Он привык, что гости остаются, потому что им интересно. Никогда не просил человека посидеть, если сам не мог ничего предложить взамен.

Егор тихо сказал, что на улице пошёл дождь. Можно было обсудить дождь. Антон качнул головой — не отрицая, а пытаясь прекратить собственное внутреннее метание. Сын понял иначе и замолчал.

В этой короткой неудаче не было ничего для зрителя. Ни происшествия, ни яркой реплики. Просто два человека сидели рядом, знали слишком мало о боли друг друга и боялись сделать хуже следующим движением.

Стул скрипнул. Антон зажмурился.

Сын встал. Снял куртку. Положил её на спинку стула, поднял с пола съехавший край пакета. Затем переставил бутылку и коробку салфеток ближе к левой руке отца.

— Так достанешь?

Антон кивнул, не оборачиваясь.

Егор сел снова.

Егор поднял с пакета новые носки, развернул рисунком к отцу.

— Я выбирал, — сказал он. — Только медведь не обязательно про тебя. Там размер подходящий был.

Антон посмотрел на очки медведя, затем на собственные, лежавшие возле тумбочки. Угол рта непослушно дрогнул. Сын заметил и тоже улыбнулся.

Они некоторое время разглядывали совершенно глупого зверя. Носки оказались единственным предметом в палате, который ничего не объяснял про заболевание, лечение, необходимость терпения. Купленный рисунок был нелепым сам по себе. Над ним можно было смеяться без скрытой обязанности доказать, что семья держится.

Егор положил их рядом с тапочками, выровнял. Сказал, что дома закончился хлеб, но он купит по дороге. Антон кивнул. У сына оставался путь из больницы в магазин, потом к тетрадям и собственным сообщениям. Отец не мог пойти с ним. Мог только наконец повернуться лицом к комнате и перестать делать вид, что смотрит в окно по собственному выбору.

Из коридора донеслось объявление о конце времени посещений. Сын посмотрел на дверь, потом на часы. Антон видел это отражённым в стекле.