Человек, который всех смешил

На снимке осталось только то, что удалось вместить в прямоугольник. Он отправил без подписи. Долго подбирать слова было бы почти так же страшно, как ждать, что на них ответят.

Телефон на столе завибрировал.

— Привет, изобретатель! — Голос отца заполнил мастерскую: Егор случайно задел громкую связь. — Как там наш пылесос с высшим образованием?

Захар обернулся.

Егор отключил громкую связь.

— Нормально.

— Ты чего шёпотом? Государство уже интересуется?

— Я занят, пап.

— Слушай, хотел спросить. Вот эта штука на фотографии — она что делает?

Егор уже открыл рот.

— Потому что если она может по утрам убедить мать не идти на работу, я её первым куплю. Домашняя экономика требует реформ.

— Сортирует детали.

— А. Это мы пока не умеем. У нас детали семьи обычно лежат кто где.

— Я потом наберу.

Он закончил звонок и увидел собственное отражение в чёрном экране. Выглядел так, словно сейчас соврал.

Три года назад за этим же столом, ещё в другой комнате кружка, он записывал короткое видео для Алины. Хотел объяснить, почему в роботе нужны два датчика. На самом деле хотел, чтобы она увидела его лицо, а не только сообщения. Отправить не решился. Показал отцу: спросил, нормально ли звучит, не слишком ли глупо.

Отец тогда сказал:

— Глупо — это если она после двух датчиков не поймёт, что ты влюблён.

Егор покраснел, но засмеялся. Ему было хорошо от того, что отец понял и не начал читать нотацию.

Через неделю на семейном дне рождения Антон рассказал за столом про «самую технически оснащённую попытку познакомиться с девушкой». Все смеялись. Егор тоже сперва растянул рот: он сидел напротив бабушки, и она смотрела на него с тёплой улыбкой. Потом отец показал жестами, как сын записывал обращение.

— Датчик приближения, датчик освещённости. Пацаны в моё время просто спрашивали: «Тебя проводить?» А тут девушке ещё гарантийный талон дадут.

Егор попросил выключить камеру. Дядя сказал: «Да я для себя». К вечеру видео оказалось в общем семейном чате, через два дня — у одноклассника, чей отец работал с дядей.

Алина написала: «Зачем ты это всем рассказал?»

Он отвечал долго, стирал, снова отвечал. Ни один из вариантов не объяснял, почему ему так стыдно за то, чего он не делал.

— Ты чего завис? — спросила Арина.

— Смотрю код.

— Экран выключен.

— Мысленно.

Она подвинула ему блок питания.

— Тогда мысленно помоги мне разъём найти. Он тут самый скрытный участник команды.

Егор улыбнулся и вернулся к роботу. С механикой было легче. Если захват не держал деталь, можно было выяснить причину. Ему не объясняли, что деталь слишком обидчивая.

После занятия Егор и Арина вышли вместе. Ей надо было к остановке, ему — в другую сторону, но несколько кварталов путь совпадал, если не очень старательно сравнивать карту.

Она несла пакет с остатками пластин. Егор предложил взять. Арина сначала отказалась, потом передала половину, потому что держать всё одной рукой действительно было неудобно. Теперь каждый нёс по пакету. Он успел придумать, как будет шутить о тяжести науки, но Арина уже рассказывала про учительницу физики, и реплика не пригодилась.

У остановки купили по пирожку. Арина выбрала с капустой, затем стала жаловаться, что попалась почти одна оболочка. Егор сказал, что это оптимизация веса. Она предложила передать разработку их роботу, которому тоже не мешало бы полегчать.

Они смеялись, стоя под козырьком. Машины шуршали по мокрому асфальту, рядом женщина громко объясняла по телефону, в какой пакет положила ключи. Мир был заполнен неудачно организованными вещами, и почти всё можно было обсуждать без страха, что тебя сейчас выставят перед всей семьёй.

— Ты куда после школы хочешь? — спросила Арина.

Егор назвал несколько вариантов, тут же начал объяснять, почему ни один пока не окончательный. Привык, что взрослые слышат в неопределённости недостаток серьёзности. Арина просто сказала, что сама ещё не решила.

— Ты же лучше всех механику делаешь.

— Это здесь. Я ещё много чего не пробовала.

Егор задумался. На вопрос о будущем он каждый раз готовил ответ, словно к доске вызвали. Арина смотрела на дорогу и спокойно доедала пирожок.

Подошёл её автобус. Арина забрала пакет, едва не оставила пирожок на лавке, засмеялась собственной забывчивости. Егор придержал дверцу, пока она поднималась, затем отошёл, чтобы не мешать другим.

Она помахала из окна коротко, без особенного смысла. Он ответил и пошёл домой, продолжая держать в руке салфетку, которую уже давно можно было выбросить.

По дороге несколько раз собирался написать ещё что-нибудь про проект. Ничего срочного не было. Просто хотелось продлить разговор. Палец уже лёг на значок голосового. Он вспомнил Алину, убрал телефон и ещё несколько кварталов шёл, сунув руки в карманы.

Дома отец уже спал после дневной встречи. На столе лежали распечатанные анкеты заказчиков. Егор прочёл одну строку: «О чём не шутить: развод, вес, фамилия невесты». Всё было подчёркнуто.

Он долго смотрел на лист. Потом взял приглашение на школьный показ и положил рядом.

На обороте написал время. Проверил дважды.

Глава 4. После выходных

В понедельник корпоративный заказчик сообщил, что коллектив у них необычный.

Так начиналась каждая вторая встреча Антона. Необычными коллективами обычно оказывались тридцать семь обычных людей, которые хотели выпить за счёт руководства и не вспомнить утром ничего увольняющего.

— У нас все интеллигентные, — сказала женщина из отдела персонала. — Пошлость исключена.

— Конечно.

— Но чтобы оторвались. Генеральный любит, когда народ лежит.

— А пол с подогревом?

Она не сразу поняла, потом засмеялась и записала что-то в блокнот.

— Только эту шутку лучше без генерального.

— Разумеется. При нём уточним про ковровое покрытие.

После встречи они с Пашей зашли в зал, где предстояло работать. Под потолком висели светящиеся шары, у стены стояло пианино с картонной табличкой «Не играть». На крышке лежали папки администратора — надёжнее любой таблички.

Паша проверил розетку возле сцены, потом вторую. Администратор сообщил, что первая «иногда выбивает, но если не включать много, всё хорошо».

— Очень музыкальный подход, — сказал Антон. — Главное, на припеве всем резко перестать.

Администратор засмеялся и пошёл искать электрика.

Паша пододвинул тяжёлую стойку. Антон взялся помогать, но вдруг ощутил привычную головную тяжесть и выпрямился. Не хотелось признавать, что несколько бессонных ночей уже заметны не только под глазами. Выпил воды, прислонился к стене.

В пустом зале особенно хорошо было видно устройство профессии. Провода, скотч, запасные батарейки, распечатка, на которой изменённое имя невесты вписано поверх старого. Люди потом помнили улыбку ведущего и удачный тост. Паша больше помнил, сколько лестниц приходилось проходить после полуночи. Антон не раз слышал: «Ну тебе-то легко, ты же любишь говорить».

Он действительно любил. Только за лёгкой фразой стояли встречи, анкеты, память на лица, способность заметить, что под внешней весёлостью человек уже начинает злиться. Всё это он считал собой. Выходить к людям без голоса он не пробовал никогда.

— Помнишь, как мы первый раз здесь вели? — спросил Паша.

Антон посмотрел на пианино. Тогда на нём ещё разрешали играть, но пианист опаздывал, поэтому он изображал человека, способного спеть. Спеть не смог, зато заставил зал помочь. Из общего шума вышел почти хор.

Ирина сидела на том вечере возле окна. Ей было двадцать два, она пришла с коллегой. После программы подошла не за номером и не за автографом — спросила, как он запомнил имя женщины, которую все называли просто бухгалтером. Он ответил, что перед началом заглянул в список гостей.

— Значит, подготовился, — сказала она. — А я думала, вы просто такой внимательный.

Антон тогда засмеялся и ответил, что за внимание, подготовленное заранее, следует брать двойной тариф. Она попросила не раскрывать эту бизнес-модель людям, которые приглашают её на свидания.

Он помнил её лицо в тот момент очень ясно. Умное, чуть насмешливое, не пытающееся понравиться любой ценой. Влюбился, вероятно, позже. Но именно тогда впервые захотелось, чтобы после вечера кто-нибудь остался не за столом клиента, а рядом с ним.

— Помню, — ответил он Паше. — Хорошо помню.

Электрик пришёл с отвёрткой и спросил, где тут иногда хорошо. Они показали розетку. Работа продолжилась.

К вечеру разболелась голова. Антон проверил пришедший аванс на телефоне; Паша предложил снять один из заказов.

— Ты чего как осенняя муха? Лето отработали, а ты всё разгоняешься.

— Кредитов у тебя нет — философствовать легко.

— У тебя тоже нет.

— Зато есть привычка жить с чувством перспективной задолженности.

После встречи с заказчиком Антон ещё долго отвечал на сообщения. У отдела кадров оставались вопросы: можно ли сделать программу активной, но чтобы уставшие сотрудники отдыхали; душевной, но без личного; неожиданной, но все реплики согласовать заранее.

Он написал, что неожиданность тоже можно включить в приложение к договору, если перечислить, в каких местах люди собираются удивляться. Женщина прислала смеющийся значок и сразу спросила, правда ли можно.

Паша заглянул в экран и покачал головой.

— Сам приучил. Они теперь думают, что ты из воздуха делаешь всё, кроме счёта.

Антон убрал телефон. Вода в бутылке нагрелась, но пить всё равно хотелось. На парковке мужчина в дорогом пальто пытался впихнуть букет в слишком маленький багажник. Цветы сопротивлялись молча, но убедительно.

— Вот нормальное описание нашей работы, — сказал Антон. — Человек принёс готовую жизнь, а ты её уложи в полтора часа между салатом и горячим. И чтобы ни одна роза не помялась.

— Можно отказываться, — ответил Паша.

Он знал, что можно. Несколько лет назад даже отказался от вечера, где требовали публично «разыграть» новенькую сотрудницу. Заказчик объяснял, что девочка своя, всё нормально, она потом оценит. Антон попросил спросить её заранее. Выяснилось, что именно спрашивать и не хотели. Сделка сорвалась, некоторое время он гордился собственной границей, рассказывал Паше, что людей нельзя делать реквизитом без разрешения.

Дома при этом не видел ничего особенно страшного в семейной реплике, над которой один человек не смеялся. Свои — значит, поймут. Они ведь знали, как он их любит.

Он закрыл рабочий чат и пообещал себе, что после выходных они с Ириной спокойно поговорят. Прежде чем ответить новому клиенту, действительно убрал телефон минут на пять. Ему казалось, это уже похоже на начало перемен.

Паша убрал провода в багажник.

В четверг вечером Антон нашёл приглашение сына. До воскресного показа оставалось три дня. Субботний корпоратив закончится поздно, но к четырём следующего дня он вполне успевал прийти в школу. Даже выспится, если не затянется разгрузка.

— Егорыч! В воскресенье я твой.

Сын появился в дверях. В руках у него был кабель, который он наматывал на ладонь.

— Ты посмотрел время?

— Посмотрел. Четыре часа. Наш школьный робот восстанет ровно после обеда.

— Он не школьный. Он наш.

— Ваш. Я же без притязаний на интеллектуальную собственность. Только отцовский процент с прибыли.

— Там прибыли нет.

— Тогда точно наше семейное предприятие.

Сын улыбнулся краем рта. Антон почувствовал облегчение и сразу захотел закрепить его ещё одной репликой, но Егор уже пошёл обратно к себе.

Ирина стояла у окна, разглядывая мокрый асфальт.

— Мне надо с тобой поговорить.

— О чём?

— О том, как мы живём.

У него неприятно сжалось под рёбрами. Этот разговор уже несколько раз подходил к нему в коридоре и каждый раз оказывался срочно занят чем-нибудь другим.

— Сейчас самое время? Завтра тяжёлый день.

— У тебя завтра всегда тяжёлый день.

— Ир, давай после выходных. Сядем, нормально обсудим. Может, съездим куда-нибудь вдвоём?

— Ты меня сейчас куда-нибудь отправишь, чтобы здесь ничего не обсуждать?

— Почему отправлю? Поедем. Вместе. У меня международный опыт молчания у бассейна.

Она не улыбнулась.

— Я хочу пожить отдельно.

Антон посмотрел на её руки. Она держала подоконник, будто он мог уехать.

— Ты серьёзно?

— Да.

— А мы, значит, как сезонный аттракцион? Летом работаем, зимой разбираемся на хранение?

Ирина отпустила подоконник.

Он понял, что сказал плохо, ещё до того, как увидел её лицо. Хотел вернуть фразу, но на языке уже стояла следующая, объясняющая первую. Механизм работал быстрее совести.

— Я просто не понимаю. Что случилось-то?

— Я пытаюсь тебе рассказать.

— И я слушаю.

Она посмотрела на него так устало, что он на мгновение почувствовал себя посторонним, пришедшим слишком поздно.

— После выходных, — повторил он тише. — Пожалуйста. Я сейчас не вывезу.

Она кивнула. Не согласилась, а перестала говорить — разницу он почувствовал, но не захотел рассматривать.

В субботу, перед выходом на корпоратив, Антон проверил микрофон и положил запасную рубашку поверх проводов. Написал Ирине: «Завтра к Егору. В понедельник всё обсудим. Обещаю».

Перед словом «обещаю» поставил точку, чтобы выглядело серьёзнее.

Глава 5. Не тот номер

В начале вечера всё получалось.

Сотрудник отдела снабжения пришёл с женой и долго объяснял, что она вообще-то тоже имеет отношение к компании: именно она каждое утро находила его пропуск. Антон попросил выдать женщине премию за бесперебойную работу службы допуска. Генеральный сам первый захлопал.

Потом бухгалтерия подарила директору игрушечный калькулятор размером с поднос.

— Теперь любые расходы будут казаться мелкими, — сказал Антон. — Очень тонкая работа коллектива.

Он знал, что генеральный любит выглядеть человеком, который понимает шутки. Поэтому дал ему возможность засмеяться раньше остальных. Это тоже было частью профессии — незаметно расставить людям удобные места даже тогда, когда стулья уже стояли.

На третьем коротком выходе он попросил поднять руки тех, кто работает в компании больше десяти лет.

— Оставьте руки поднятыми, если вы до сих пор помните, чем собирались заниматься в жизни.

Несколько рук опустилось, зал засмеялся. Антон начал следующую фразу.

Слово было простое. Он произносил его сотни раз. Оно стояло перед ним целиком, со знакомым ударением, но рот сделал что-то чужое.

Антон остановился.

Кто-то в первом ряду улыбнулся, ожидая продолжения.

Он хотел сказать: «Коллеги». Вышел короткий, вязкий звук. Правый угол губы будто перестал слушаться. Микрофон внезапно сделался тяжёлым. Антон попробовал переложить его в другую руку, и пальцы разжались раньше, чем он успел это сделать.

Паша выключил музыку.

Антон увидел, как друг быстро идёт к нему между столами. Захотел спросить, зачем он ломает паузу: сейчас надо спокойно добрать фразу, и всё будет нормально. Но вместо вопроса получилось дыхание.

Лицо Паши изменилось.

— Вызывайте скорую. Сейчас. — Он уже подхватывал Антона под локоть. — Скажите: внезапно нарушилась речь, слабость руки. Время… восемнадцать сорок семь. Антох, слышишь меня?

Антон слышал прекрасно. Слышал, как девушка из кадров повторяет адрес, как у кого-то падает вилка, как генеральный говорит слишком громко: «Дайте воздуха».

Он хотел объяснить, что не выпил ни капли. Зачем — не знал. Всё происходило слишком быстро, чтобы выбирать важное, и мозг подсовывал привычную профессиональную задачу: сохранить впечатление.

Его усадили. В руке остался след от микрофона, круглая красная полоска на коже. Паша говорил с ним коротко, глядя в лицо. Никто больше не смеялся.

За окном ресторана светилась надпись «Ваш праздник — наша забота». Буква «ш» давно работала через раз, и Паша всё собирался снять её на телефон для их коллекции рекламных несчастий.

Сейчас она горела ровно.

В машине Антон попытался показать на телефон. Рука не выполнила движение как надо. Сотрудник скорой наклонился, понял не сразу. Паша, оставшийся снаружи, держал его сумку и говорил кому-то по телефону: «Ира, слушай меня внимательно».

Антон хотел попросить не пугать её раньше времени.

Машина тронулась. Кто-то задавал вопросы, кто-то отвечал. Ему требовалось только вставить в разговор одну фразу, простую и совершенно необходимую.

Потом были двери, холодный воздух коридора и потолок, который двигался в другую сторону. Лампы появлялись с одинаковым промежутком; Антон успел сосчитать четыре, затем потерял счёт. Кто-то спросил фамилию. Он знал ответ. Фамилия была его собственной, привычной, подписанной на каждом договоре. Язык не собрал её.

На секунду показалось, что это ошибка понимания: от него хотят совсем другое, а он упорно предлагает не тот ответ. Потом увидел лицо наклонившегося человека и понял, что вопрос был простой.

Паша шёл рядом не всегда. То появлялся, то оставался за дверью. На его шее перекрутился шнурок от пропуска. Антон очень хотел указать: поправь. Странная мелочь была понятнее всего происходящего и потому требовала немедленного исправления. Поправить шнурок — и можно будет перейти к остальному.

Он поднял левую руку. Друг взял её, подумав, что так надо. Сжал и сказал что-то короткое. Антон понял только собственное имя.

Крупная буква на двери, металлический край, чужие ладони. Ему давали задания, он пытался выполнить, не каждое понимал с первого раза. Сердился на себя за опоздание. Этот вечер уже шёл без него, гости сидели за столами, Паша должен был кому-то объяснять. Хотелось попросить выключить звук в зале, потому что в голове всё ещё играла музыка.

На короткое время стало темнее. Затем свет снова оказался прямо перед глазами. Он слышал голоса, но отдельные слова то приближались, то теряли смысл раньше, чем удавалось соединить их вместе. Легко было ошибиться, приняв это за собственную невнимательность. Достаточно сосредоточиться, хотел сказать он себе. Так он говорил на репетициях людям, которые путали две строки.

Сосредоточиться не получалось.

Кто-то снял с него часы. Их ремешок оказался тяжёлым, знакомым. На запястье остался более светлый участок кожи. Антон смотрел на него и вспоминал, как Егор маленьким просил дать часы поносить. Клацал застёжкой, прижимал руку к уху, говорил, что внутри тихо. Электронный механизм не тикал. Антон тогда изображал звук сам, и сын долго ловил его на обмане.

Зачем вспомнилось это сейчас — он не знал. Воспоминание было цельным, добрым, доступным без усилия. На его фоне собственный неподвижный рот казался ещё более чужим.

Паша наклонился снова. На этот раз Антон разобрал: Ирина едет. Не надо волноваться, она уже едет.

Он хотел сказать, что она будет волноваться как раз потому, что едет. Что дома лежат документы, на кухне надо выключить свет, в сумке рубашка, которую нельзя стирать с тёмным. Мелкие семейные сведения теснились в голове вместо главного. За каждое можно было ухватиться, почувствовать себя человеком с прежними обязанностями.

Когда рядом на несколько секунд никого не осталось, он попробовал произнести имя сына. Без свидетелей, шёпотом, чтобы никто не начал помогать раньше времени.

Получился воздух и короткий ненужный звук.

Антон замер. Сын мог в эту минуту взять телефон и увидеть на экране «Папа». У него самого не получалось даже позвать Егора.

Завтра в четыре он обещал прийти к сыну.

Он набрал воздух.

Ничего не получилось.

Глава 6. Ответ уже дали

Первое, что он смог рассмотреть как следует, был шуруп в потолочной панели. Он выступал на пол-оборота. Совсем немного, но теперь Антон уже не мог перестать его видеть.

Слева кто-то дышал тяжело, с коротким присвистом. Справа стояла тумбочка. На ней лежали часы, которых он не узнавал, пока не сообразил, что смотрит на изнанку собственного ремешка.

Всё было устроено без его участия. Рука лежала на одеяле в положении, которое он не выбирал. Сумку поставили туда, куда он не мог дотянуться. На запястье появилась бумажная полоска с фамилией.

Антон пошевелил пальцами. Левые послушались. Правые ответили с опозданием и не все.

Он хотел позвать кого-нибудь. В горле возник звук, непохожий даже на собственный кашель.

Медсестра подошла сама, поправила провод, спросила, не больно ли ему. Он отрицательно качнул головой. Она задала другой вопрос, дождалась ответа, затем показала кнопку.

— Вот здесь. Нажмёте, если понадобится.

На кнопку пришлось посмотреть несколько раз. Он ненавидел, что несколько раз — уже много.

Рядом лежал мужчина с очень коротко остриженными волосами. Ночью ему несколько раз помогали повернуться. Антон слышал, как тот сердился на подушку, на одеяло, на человека, который осторожно спрашивал, так ли теперь удобно. Слова вылетали неразборчиво, но их намерение угадывалось без труда.

Утром мужчина попросил открыть штору. Антон понял не сразу, потом попытался помочь: дотянуться до края, показать медсестре. Вышло суетливо и бесполезно. Сосед раздражённо отвернулся.

Антон снова остался с собственными руками. Ещё недавно помощь была чем-то, что он оказывал без размышления, с хорошей шуткой и лёгким перевесом в свою пользу. Теперь даже предложить её было трудно. На соседа стало обидно. Тот уже закрыл глаза, отвернувшись к стене.

На столике лежала пластиковая расчёска. В ней застряли короткие седые волоски. Кто-то привёз её человеку из дома, вложил в пакет, вспомнил, что понадобятся именно такие зубья, а не другие. Антон смотрел на эту мелочь с неожиданной завистью. У соседа было подтверждение прежнего лица — вещи знали его привычки даже тогда, когда он сам никому не мог рассказать о них.

Когда принесли его собственный пакет, он узнал зелёное полотенце. Ирина брала его в поездки, потому что быстро сохло. Он всегда ворчал, что выглядит как служебная тряпка, а она отвечала: зато не занимает весь чемодан, в отличие от твоего пиджака на случай мировой известности.

Полотенце оказалось именно таким же на ощупь. Антон провёл по краю большим пальцем. Долго держал, прежде чем положить рядом.

Пришла сотрудница, проверила нужное, спросила, как его зовут. Он снова попытался ответить. Внутри уже подготовился к неудаче раньше движения рта. Она показала на полоску с фамилией, дождалась кивка и сказала: «Антон, сейчас поправлю подушку».

Антон почувствовал облегчение. От того, что ничего особенного не произошло, вдруг стало легче дышать.

Днём пришла Ирина. Встала у кровати с прозрачным пакетом в руке. На пакете был логотип магазина обуви. Антон зачем-то подумал, что тапочки из такого пакета обязаны иметь особенно высокое мнение о себе.

Она взяла его за левую руку.

— Привет.

Он хотел сказать, что напугал её, что с ним такого никогда не было, что она сегодня выглядит усталой. Пока выбирал, какое из трёх важнее, Ирина уже поцеловала его в лоб.

Потом подошёл врач. Слово «инсульт» Антон расслышал сразу. Дальше улавливал слова неравномерно: начало объяснения, обрывок про обследование, чёткое «восстановление». Стоило попытаться удержать всё сразу, как понимание расползалось. Он смотрел на губы говорящего и злился на себя, будто проглядел важный пункт договора.

— Раньше подобное было?

— Нет, — ответила Ирина.

Он тоже ответил — по крайней мере, ему показалось. Врач уже задавал следующий вопрос жене. Антон попробовал поднять руку. Из-за движения соскользнул край одеяла. Ирина поправила его.

— Он всё понимает? — спросила она тихо.

Антон закрыл глаза.

Он был здесь. Он лежал прямо между ними и не знал, как объяснить, что сейчас понимает достаточно, чтобы ему было невыносимо.

Врач повернулся к нему, повторил несколько вещей короче. Дал время. Это немного помогло, но обида успела остаться. Ирина продолжала сжимать его руку так крепко, словно иначе можно было потерять его ещё раз.

После её ухода он смотрел на сумку.

Нужен был телефон. Там было приглашение, семейный чат, незаконченный разговор. Он пытался изобразить пальцем прямоугольник. Медсестра принесла салфетку. Он покачал головой, повторил. Она догадалась с третьей попытки и не сделала вид, что с первой.

Телефон был заблокирован. Правая рука не удерживала его, левый большой палец несколько раз попадал не туда. Антон положил аппарат на одеяло и надавил слишком сильно. Открылся список экстренных вызовов. Он испугался, отодвинул телефон и ощутил, как поднимается тошнота от одной только необходимости снова начинать.

Днём понадобилась помощь с самым обычным телесным делом. Антон не сразу смог объяснить, почему зовёт. Показывал, сердился, снова показывал. Когда поняли, почувствовал не облегчение, а такой стыд, будто само усилие сделало просьбу неприличной.