Гроссмейстер

Слон равен по силе коню.

Ладья сильнее слона и коня.

Пешка – самая слабая фигура.

Пешка – волшебная фигура.

Потому что только она может превратиться в ферзя.

И в любую фигуру, кроме короля.

Король может съесть пешку.

И любую другую фигуру.

Пешка может поставить мат королю.

Цель игры №1 – защитить своего короля.

Цель игры №2 – поставить мат королю противника.

Цель игры №3 – сделать это красиво.

– Отлично! – ответил я. – Я бы хотел, чтобы девочка знала то же, что знаем мы с вами – чистая сверкающая победа бывает только в боксе и шахматах, а в жизни победителей нет. Что еще. Жить будете вдвоем, все необходимое будет появляться в квартире само – стоит только составить меню и вложить его в наружный карман холодильника. И еще. Вы верите в Бога?

– Конечно, ведь кто-то там точно есть.

– И он все видит?

– Да. Только Бог не судья.

– Но ему все видно?

– Конечно.

Она показала кулон на своей шее.

– Видите? Мне его подарила Лиза Лейн, чемпионка Америки.

Я вгляделся в мелкие вдавленные буквы на серебре. Там было три слова.

God ıs Love.

***

С этого дня девочка стала жить с няней в квартире, которую я для нее купил. Няня читала сказки про белых лебедей и добрых королей и учила играть в шахматы. Девочка была маленькой, поэтому садилась с ногами на шахматный стол и смотрела на фигуры с клетками сверху вниз. Двигала слонов по косой, как научила няня, и выучилась рубить пешек на проходе. Читал где-то, что Роберт Фишер играл сам с собой, когда был маленьким, делал ход за белых, потом переходил на другую сторону и делал ответный ход за черных. Так все играют, хоть и не догадываются об этом. Сегодня на стороне зла, завтра на стороне добра. Кто победит, интересно? Если хочешь обыграть самого себя, играй в шахматы.

По правде говоря, я уверен, что эта игра нужна не только детям и пенсионерам в парках. И не для того, чтобы коротать время и тренировать мозг, а чтобы учиться планировать хотя бы на десять ходов вперед. Учиться делить слова политиков на два, чтобы не перепутать в темноте белое с черным, а черное с белым. Люди часто путают эти два цвета, каждый по своим причинам. Не люблю политиков и людей тоже не люблю. Я их спасаю не из гуманности, а из желания узнать, как все устроено. Мне интересно, когда и кем будет закончена эта партия. Кто ее начал, тоже неизвестно. Самое неприятное – я не могу ничего изменить и, в отличие от многих, четко это осознаю. Я могу влиять на события на своем операционном столе, тогда я король, а вне этого стола я всего лишь жалкая пешка, впрочем, как все остальные граждане и прохожие. И если меня, как любого другого, могут в любую минуту вызвать повесткой на фронт – не о чем говорить. Я не хочу никого убивать на войне, тем более на операционном столе, хоть теоретически могу это делать, и тем более не хочу погибать за странную, кажущуюся кому-то великой идею, поэтому я буду говорить те слова, которые от меня ждут, когда берут интервью.

Так обычно и происходит – сначала журналист спрашивает, похоже ли сердце человека на картинку с открытки к Дню Валентина и есть ли разница между сердцем мужчины и сердцем женщины, а на последней минуте он вдруг задает вопрос – как вы относитесь к войне с инопланетянами. И тогда я отвечаю: «Это сложный вопрос, смотря, с какой стороны доски посмотреть, но я точно знаю, что мы боремся за мир. К тому же уверен на триста процентов: наш король знает, что делает».

Есть фраза, не помню, кто ее сказал: «Я ненавижу людей, но люблю человека». Считаю, что при создании благоприятных условий любой «хороший» способен совершить подлость. Как брат и сестра Меллы. И как я когда-то. Старики говорят, что ошибки делают от молодости. Бедные думают, что низость растет в домах богатых. Богатые верят, что преступления поднимаются из нищеты.

Конечно, я не был романтиком. Перед покупкой квартиры девочке я сдал генетический тест, получил результат, но так и не открыл его. Там будет ноль или один. Или ничья. Отец, подлец или дурак. Я боялся узнать, что меня надули, и боялся стать отцом создания, сердце которого я обещал королю.

– Неизвестно, какая правда расстроила бы меня больше, – закончил кардиолог, допив свой темный Хайнекен.

Потом он встал, надел пальто и вышел из рюмочной. Есть такая порода людей, они резко входят в твою жизнь и так же резко из нее выходят. Откровенничают с незнакомцами о вещах, которые нельзя даже вспомнить, не покраснев.

Кардиолог был из этого ряда. Умный, как змей, талантливый, не умеющий любить.

***

– Хмм, – сказал Бланк.

Я отложил тетрадь и ответил:

– После рюмочной я пришел домой и позвонил тебе, чтобы сказать, что пишу новую книгу. На следующий день, когда на улице зажглись фонари, то есть ровно в семь вечера, в мою дверь позвонили. Это был ты. С тебя начнется моя история.

Бланк удивился.

– Откуда ты знал, что я приду вовремя? Ведь первая страница была написана до моего прихода.

– Ты ведь не Фишер.

– Если бы моя фамилия была Фишер, я бы тоже опаздывал.

– Тогда отвечу тем же. Если бы я мог писать эти абзацы, я бы здесь не был.

После этих слов я открыл барный шкаф, достал пятую бутылку холодного пива. Налил Бланку. И продолжил читать следующую главу.

***

Кардиолога я больше не видел. И некогда было его вспоминать, пока не случилось жить в маленьком арендованном доме на краю города. Я писал там серию рассказов.

И каждый день видел, как незнакомая девочка гуляет во дворе с рюкзаком и белым зайцем за спиной. Ей было десять лет, она сама это сказала, когда я подарил ей зонтик. Иногда она заходила ко мне посмотреть фотографии, развешанные на стенах.

Черно-белые фотографии – мое хобби. Такие фотографии репортеры снимали во время войны, когда цветной мир в пленку еще не пришел. Я не раз думал об этом – почему так, ведь цветные снимки появились еще в 1861 году. Потом понял: это логично, ведь на войне все делится на два. День и ночь, белое и черное, добро и зло. Нельзя занять нейтральную серую, всех устраивающую позицию. Солдат, пришедший с войны, скажет, что не стрелял в людей, а был музыкантом, но ему не поверят. Он снова скажет – я был на войне музыкантом, но ему не поверят. Тогда он напишет симфонию звуков, которые хочет забыть. А писатель, когда вернется с войны, напишет сказку или сразу несколько сказок, потому что писать о боли, пока она живет в раненых, страшно.

В тот вечер я расставил источники света по углам комнаты и установил штатив. Свет падал на игрушки и создавал за ними серую тень на стене. Я начал фотографировать, вспышка работала выстрелами. Бык, обезьяна, крокодил – по очереди. Когда съемка закончилась и я включил верхний свет, девочка подошла к крокодилу, погладила по зеленому бугристому уху и спросила:

– Как думаешь, он живой?

– Нет, – сказал я, но поправился, когда увидел глаза девочки.

– Ладно, – согласился я, – он живой.

– Да, – кивнула девочка, – все живые.

– Возьми его себе.

– У меня дома есть фрезии.

– Крокодилы просто обожают фрезии.

***

Прошло несколько лет. Я встретил ее в метро и сразу узнал. Она была похожа на многих девушек мира – смуглая, глазастая. С тонкой талией и крепкими икрами. Такими могут быть испанки, итальянки, турчанки и индианки. Везде ее могли бы принять за свою. Я спросил, где ее рюкзак, но она ничего не ответила. А когда я пришел домой, то какая-то женщина позвонила на домашний телефон, уточнила фамилию и сухим голосом, каким объявляют отправление поезда на вокзале, сообщила – вам посылка. Я сходил на почту, она в двух кварталах от моего дома. Расписался в бланке и принес домой пакет весом в триста граммов, заклеенный скотчем. Сверху девичьей рукой был написан адрес отправителя:

Море. Остров. Лодка №7.

Внутри пакета я нашел необычный черный камешек, высохший букет фрезии и несколько фотографий какого-то острова. Тогда я вспомнил о девушке в метро. В руке она держала сумочку из крокодила.

***

Бланк кивнул, потушил сигару, встал с кресла, и я предложил сходить в кафе поужинать. Мы ушли в кафе, на столе осталась тетрадь. Я в ней перед уходом кое-что поправил. Названия «Новая звезда» и «Сплав» были несколько раз зачеркнуты. Вернувшись домой после ужина, я стал писать продолжение романа.

***

Зажглась лампочка на холодильнике, Дая подошла к дверце, открыла ее. На полке с молоком появилась чашка малины. Слева в стеклянной прямоугольной тарелке блестел пятнышками жира холодец.

– А где сырники? – спросила Дая, и лампочка замигала, Дая закрыла дверцу и пошла одеваться, чтобы сходить за хлебом.

О булочках она не спрашивала, потому что двухметровый агрегат снова поставит на полку черный зерновой хлеб, а ей сегодня хотелось белую булочку с изюмом и сходить за ней самой.

Дая вышла в коридор и нажала кнопку, зеленый лифт ждал ее, как обычно. Вообще, все в квартире было давно кем-то устроено и продумано: холодильник наполнялся через пять минут после заказа сырников, пол пылесосился – пыль улетала в тонкие и почти невидимые решетки по периметру комнат.

Лифт приехал. Двери открылись, и Дая вышла на улицу. Спустилась по ступенькам и отворила дверь в хлебный магазин, который, как и все остальное или почти все, был встроен в дом, где она жила на последнем этаже. Самый последний этаж, ничего особенного. Ей нравился запах свежей выпечки, это не то, что брать из хлебницы готовое. Дая любила неожиданности, если в квартире утром из крана не бежала вода, – а это было всего два раза в жизни, – ей казалось, что сейчас вслед за поломанным краном произойдет нечто значительное, вырванное из контекста привычного будничного дня.

Тогда придется вызвать сантехника, ждать его, а не делать уроки. С учебой Дая была на «вы», кроме астрономии с математикой, ей мало что нравилось. Она писала «арбита» вместо «орбита», а в слове «соблазн» ставила ударение на первый слог. Ничего страшного, если хорошенько подумать.

По вызову оба раза пришел человек в рубашке и галстуке, он уверенно заменил какую-то штучку в кране, но не был похож на сантехника, скорее на тех, кто охраняет короля. Дая видела похожих людей в ютубе – они носили одинаковые короткие стрижки, строгие плечистые костюмы и ходили в паре почтительных шагов позади главного человека страны. Когда лил дождь, они носили за ним зонт. Странно, но король будто был знаком Дае, будто она видела его где-то. Однажды она спросила учителя математики – а где живет король? Учитель сказал – не надо таких вопросов, девочка, нас это не касается. Когда тот же вопрос Дая задала училке французского, та быстро заморгала и предложила закончить урок, потому что испортилась связь.

***

До исчезновения няня часто поддавалась Дае – «случайно» подставляла пешки под бой или «нечаянно» зевала ферзя. А после робкого и еще неуверенного девочкового мата разводила удивленно руками:

– Ай-ай-ай! Какая девочка! Как ты так быстро меня обыграла?!

Дая болтала ногой от удовольствия. Позже, когда высокий холодильник перестал казаться таким высоким, няня стала проигрывать Дае по-настоящему, и в такие минуты она обращалась к воспитаннице на «вы»:

– Двойной шах, говорите? Хорошо. Все идет по плану.

Или:

– Цугцванг? Некуда ходить? Отлично!

Как-то раз Дая села за шахматный стол и стала доставать белые фигуры из бокового ящика. Король на e1, ферзь на d1, слоны по краям от ферзя с королем, кони рядом со слонами, а ладьи стоят в самых углах доски на a1 и h1. Осталось поставить пешки, это легко, они всегда стоят на второй линии и вместе с конями первыми готовы идти вперед. Потом то же самое нужно повторить для черной стороны.

– Няня, кто придумал шахматы? Может, наш древний король?

Няня сделала гроссмейстерскую паузу и ответила:

– Ты права. Такая игра не могла появиться ни с того ни с сего, на ровном месте, всегда что-то становится толчком и началом. Но придумал ее не король, а кто-то другой. Послушай.

Легенда о богине шахмат

Девушка Каисса была очень красивая. Она была красива настолько, что даже боги отводили глаза, когда ее видели и только бог войны Марс встретив девушку глаз не отвел, а сказал:

«О, прекрасная Каисса, я готов ради тебя на любое сражение, только скажи, где мне со своим войском пройти, и там живого зеленого места не останется, а будет только гореть жаркий огонь, и от этого огня взмолятся скалы, из них потекут слезы, из этих слез соберутся ручьи и создадут они море, а потом и глубокий большой океан. Хочешь, я назову его твоим именем?»

Но Каисса ответила Марсу, что такое море ей не нравится. И ушла к чистому роднику за горой.

А Марс решил во что бы то ни стало завоевать сердце красавицы. Он сел в тени большого дерева и стал вырезать маленькие фигурки из дубовых поленьев. Марс думал о Каиссе, сидя под деревом, а пока он так думал, возле него собралась целая армия боевых фигур. Всего тридцать две. Пешки, слоны, кони, ладьи и короли с королевами. «Это армия Каиссы, а это моя, – шептал он, – они будут равны по числу и силе».

Потом Марс выкрасил половину фигурок соком дубовой коры, а вторую половину оставил прежней. Только он расставил их на клетчатом лоскутном платке, подаренном любимой бабушкой Геей, как вновь увидел Каиссу – она возвращалась с кувшином воды от родника, напевая какую-то тихую песню про море. Был жаркий день.

Марс вышел перед девушкой и волнуясь показал ей фигурки. Он предложил сыграть одну партию в тени дерева и сказал, что в этой игре можно делать ходы по очереди и побеждать в ней будет умный, а не сильный, смелый, а не осторожный.

Король может ходить на любую клетку рядом с собой, а пешка будет ходить только перед собой. Показывая правила игрушечной войны, юноша так увлекся и был так светлодушен, что тень дерева поспешила скрыть от него быстрый румянец на щеках Каиссы.

И она стала играть с Марсом в необычную игру под названием «шахмат» – так бог войны эту игру назвал, и после пятого хода она подумала, как идут ему эти брови, сведенные не от гнева, но мысли. На седьмом ходу Марс зевнул от волнения пешку, на пятнадцатом провел остроумную комбинацию, но густо покраснел и предложил ничью.

Тогда Каисса сказала: «О, божественный Марс, подари мне игру шахмат, я расскажу о ней земным людям, и они начнут играть, сидя в тени деревьев и научатся строить мосты там, где их раньше не было, чтобы привести своих детей туда, куда сами давно хотели попасть.

И любовь тоже появится там, где не было для нее никакой причины».

С того дня люди стали звать Каиссу богиней, а она каждые триста лет придумывала новые правила, потому что уже бегали по зеленой траве дети богов и просили научить их чудесной игре шахмат.

***

Однажды рано утром, когда Дая еще спала, няня вышла на балкон посмотреть, какая будет погода, но откуда-то сверху бесшумно спустилась летающая тарелка, села на перила и заморгала неоновым светом. И няня исчезла.

Дая потом искала ее во дворе, в магазине, спрашивала у соседей. На следующий день она приклеила к беседке и качелям объявление: «Пропала няня. Особые приметы – шелковая пижама, красные тапочки, на шее цепочка с кулоном. Прошу звонить по номеру…». Но никто так и не позвонил.

Няня рассказывала, что кулон – это подарок Лизы Лейн. Лиза была старшей и очень красивой подругой няни, несмотря на то что жила в Америке. Может быть, няня тоже жила когда-то в Америке, а может, в какой-то другой стране. Няня никогда не говорила об этом, только по легкому акценту можно было догадаться, что она не совсем здешняя и, может, даже иностранная. Она рассказала, что, встретившись однажды с Лизой на большом турнире, она сразу атаковала ее в «принятом королевском гамбите» – предложила пешку на f4, а когда Лиза ее «съела», сразу вывела ферзя в бой. Лиза могла не брать пешку на f4, ведь есть еще «непринятый королевский гамбит», в нем черные отказываются принимать жертву пешки. Но Лиза ее взяла и уже через несколько ходов чемпионка Америки тихо остановила часы, признавая свой проигрыш. В следующем турнире Лиза Лейн предложила мирный размен ферзей еще в дебюте, а через два хода спросила:

– Ничья?

Няня подумала и согласилась. После партии они пошли в буфет выпить горячий шоколад, а когда встали из-за стола, Лиза сняла с шеи цепочку с серебряным кулоном и протянула новой подруге:

– Нравится? Дарю!

На кулоне была надпись «God is Love». Няня потом протирала его специальной тряпочкой, от этого кулон становился блестящим и почти белым. Все-таки подарки очень важны, с ними, хоть сто лет пройдет, будешь так же пить в буфете горячий шоколад с Лизой Лейн и болтать обо всем на свете. На фотографиях в шахматных книгах Лиза носит короткую стрижку и курит, как актриса в немом кино. Рядом с ней на краю стола стоит стеклянная пепельница, а свет на доску льет круглая настольная лампа. Лиза Лейн была очень похожа на кинозвезду.

***

Дая каждый день ждала. Выглядывала в окно, заказывала меню холодильнику на двоих и после каждого шороха взлетающих птиц бегала на балкон. Она не знала, куда исчезла няня, но отлично видела, как белая тарелка забрала недавно соседа. Он стоял во дворе возле качелей в кепке с надписью: «Давай улетим!». Ярко светило солнце. Это все видели – солнце очень ярко светило и любое несовпадение было бы заметно.

Но тарелка прилетела по заявлению местного дворника, приземлилась рядом с кроссовками соседа, и через пару секунд его затянула внутрь глубина белой машины.

Жена соседа видела все, она открыла кухонное окно и хотела что-то крикнуть, но не смогла, потому что собственной ладонью закрыла свой рот. А когда ладонь побелела и пальцы разжались, тарелка уже улетела. Дая видела такое не раз. Большие белые штуки забирают тех, кто хочет не то, чего хотят все. Перед тем как в городе появились летающие тарелки, на стенах города специальные люди развесили плакаты с точными портретами инопланетян, составленными со слов депутатов, придворных и мэра города.

Портреты этих странных уродливых существ висели теперь на стенах почти каждого дома. Говорили, что инопланетяне не умеют разговаривать – только мычать и извергать жар изо рта. Говорили, что если они победят, то жизнь в стране сразу закончится. В доказательство новости сообщали, что один худой, но бдительный мальчик подбил бутылкой вражеский корабль, тот упал на большое поле за городом и сгорел вместе с травой.

Власти решили, что это поле – место для будущей высадки инопланетян и его надо оградить железным забором. А по периметру надо посадить героев с оружием. На поле стали отправлять добровольцев и нелояльных королю граждан, кто-то возвращался обратно глухой, слепой или раненый. Кто-то не возвращался совсем, будто граждан затягивала гигантская безжалостная воронка и больше не отдавала. А кто-то говорил, что вовсе не видел инопланетян, а только героев с оружием и выглядели эти герои так, что ночью можно было запросто спутать одних с другими.

Между тем королевские ученые в каждом интервью заявляли, что если к нам прилетит еще один вражеский корабль, то сразу сгорит весь город, а потом вся страна. А возможно, и вся Земля. Ведь мы не знаем, как эти вредные существа размножаются.

А пока мы будем готовить запасную звезду на всякий случай, говорили новости, но торопиться нам некуда. «Просто помните, что звезда у вас есть. Вы же верите в Бога, вот так же верьте в звезду. Она должна быть в вашей кладовке всегда, даже если кладовки у вас пока нет».

Но сосед не верил в новости. Когда тарелки появились над городом, он сразу сказал жене:

– Давай полетим на звезду. Я буду работать там грузчиком, буду разгружать апельсины.

– А здесь ты работаешь учителем истории, – возразила жена.

– Знаешь, я ведь молчать не смогу, я себя знаю. Скажу, что думаю, и меня заберут. Выбирай – мы на звезде или я в тюрьме.

Жена ответила, что, если кто-то ни разу не видел инопланетян, это не значит, что их не существует. И еще сказала – подожди немного, ребенок недавно в школу пошел, а на звезде какие школы – еще неизвестно. И вот тарелка давно улетела, а жена соседа все еще стояла в окне, зажав ладонями уши, хотя никто никакого крика не слышал, тем более ее сын, потому что он уже ушел в школу.

В тот вечер няня пришла в комнату пожелать Дае спокойной ночи.

– Расскажи, пожалуйста, сказку.

– Давай я лучше расскажу одну давнюю историю. Она случилась, когда мои прапрапрапрапрапрабабушки и мои прапрапрапрапрапрапрапрадедушки еще не родились. Прости, нужно точнее потом подсчитать сколько нужно приставок «пра», чтобы показать, как давно это было. Так вот. Я расскажу тебе историю одной восточной царицы, ее звали Томирис. Садись удобнее.

Легенда о Томирис

В одной далекой стране, где снежные горы меняются со степями, а широкие степи – с горами, где лесные озера тихие, а горные плещутся даже ночью, жила-была девочка, звали ее Томирис. Она жила в белой высокой юрте вместе со своим папой, массагетским царем Спаргаписом. Мама девочки умерла, поэтому женщины из других юрт готовили для Томирис сладкий чай с поджаренным просом, поили верблюжьим молоком, купали в кобыльем и шили платья из тонких самаркандских шелков. Царь Спаргапис учил дочку находить путь домой по звездам, метко стрелять из лука и драться на равных с мальчишками.

– Зачем? – спросила Дая.

– Небо не дало Спаргапису сыновей, и он хотел научить дочь искусству, которое знал лучше всех. Он рассказывал ей о тактике и стратегии боя, о том, что иногда малым числом можно победить огромное и, если твоя армия меньше, можно сделать вид, что отступаешь, а когда враг приблизится, вдруг обернуться и выстрелить ему прямо в сердце. Отец учил дочку узнавать точное время по солнцу и разбираться в географических картах. Он рисовал на песке безымянные горы, реки, озера и города, и Томирис узнавала их по очертаниям.

Царь массагетов говорил, что в бою день иногда похож на секунду, а секунда похожа на длинный день. Он готовил дочку к серьезным битвам, и кто скажет, что он был неправ. Томирис выросла, влюбилась в храброго массагетского воина и родила сына. Все шло так, как должно идти. Но однажды перед рассветом неизвестные люди убили царя Спаргаписа и защищавшего его зятя.

Сразу после получения этой печальной вести Великий царь Кир отправил лучших послов к массагетской царице, чтобы выразить соболезнование. «Большое горе, но на все воля Всевышнего», – сказал главный персидский посол и достал из пурпурного кафтана письмо своего господина. Он развернул его с важным видом и обошел с посланием всех, кто был в юрте, чтобы все, кто там был, увидели: письмо написано не простым бренным соком черной каракатицы, а настоящей золотой краской на тончайшей шелковой бумаге. Но никто не был потрясен желтым сиянием. Все, кто был в юрте, молчали.

А когда посол Персии стал читать вслух послание своего господина, то даже глухой столетний дедушка Спаргаписа, сидевший в дальнем ряду юрты, услышал эти слова:

«Великий Кир, завоевавший полмира, предлагает прекрасной Томирис стать своей девятой женой».

После этих слов дедушка Спаргаписа крякнул, как утка. А посол продолжил сладким голосом слова своего господина:

«И тогда страна массагетов станет частью Великой Персидской империи!

– Эммм, – сказала Дая, нахмурив брови.

– Да, девочка.

После сытного угощения, положенного у кочевников каждому гостю, Томирис ответила послам холодным отказом и отправила их обратно в Персию, оставив себе только маленький золотой слиток, подарок царя Кира.

– Чтобы не забыть?

– Нет, чтобы запомнить, моя девочка.

Когда послы вернулись в свою страну с огромной повозкой подарков, вес которой стал меньше на крохотный золотой слиток, Кир пришел в ярость. Он сказал своей мощной армии: собирайтесь! И армия собралась очень быстро.

– Они так любили воевать?

– Вряд ли. В древних книгах пишут, что Кир знал своих воинов по именам, а какому человеку не ласкает слух его имя.

И вот персидский царь снова пришел с войском на чужую землю. Он не верил в силу молодой царицы, в ее способность направить стрелы в сторону его расшитой жемчугом и рубинами бархатной накидки. Он не знал, какой может стать женщина, когда ей нужно защитить свою черную юрту.