Гроссмейстер

Сауле Калдыбаева

Гроссмейстер

Посвящается моему папе

Роман

Если ты думаешь, что я тебя не люблю и с тобой только шучу,

то возьми фонарик и посвети мне в сердце.

Лилианна Лунгина, перевод чьих-то немецких стихов

Такие предметы нельзя изложить ни сжато, ни по-французски.

Гегель

Бланк – мой сосед. Очень грамотный, похож на воспитанного бомжа. Любит Фишера. Восхищается Талем и Капабланкой. У них яростный стиль игры. Они делают вдох, а потом без выдоха атакуют, жертвуют фигуры и пешки за позиционное преимущество. Странно, конечно. Я имею в виду – странно, как рассудительность и драчливость сочетаются в одном человеке. Все равно что свет и тьма ужились бы в одной комнате.

Вечером Бланк пришел, как и обещал, в семь часов. В руке маленькая доска с первыми сделанными ходами.

– Грюнфельд?

– Да. Карлсен играл эту защиту черными с Винсентом Кеймером в 2023 году пятнадцатого января в Вейк-ан-Зее.

Магнус Карлсен – все еще чемпион мира по шахматам. А что до турнира в Вейк-ан-Зее – поражает, как Бланк умещает в голове столько событий. Я спросил однажды, верят ли шахматисты в счастливые числа. Сосед ответил, что Каспаров был тринадцатым чемпионом, жил в тринадцатой квартире и родился тринадцатого апреля.

Сначала я думал, что Бланк учит партии чемпионов, чтобы блеснуть эрудицией в мужской компании. Но нет. Он помнит фотографию дохлой мухи, найденной в кресле Фишера, когда тот играл со Спасским в 1972 году в Рейкьявике. Все яркое легко. Это как салют после пандемии. И первый танец с «той самой» девочкой. Пока я вспоминал девочку, Бланк готовился подорвать пешечную структуру белых.

Я пригласил соседа в комнату. Он кивнул и вошел. Сел в кресло. Закурил сигару, срезал столбик пепла в пепельницу. После жертвы черной пешки на с5, Бланк дернул ногой, заметил дырявый носок, но не смутился, а глубоко затянулся.

Потом отложил доску с фигурами, взял чашку с чаем и кивнул, давая понять, что готов слушать. Мне кажется, я многое знаю о нем. Весной он не замечает, как почки раскрываются навстречу теплому солнцу. А осенью не слышит ворон и как шуршат под ногами мокрые листья. Он смотрит на позицию в целом, видит объем, а не детали, здание, а не парадный вход.

Любит музыку. Фишер – это Моцарт. А Таль похож на Паганини. Будто у восьмого чемпиона был волшебный смычок и интуиция зверя перед охотой. Я спросил Бланка, что он думает об этом. Смычок или зверь? Сосед сказал, что на руке Таля было три пальца и при этом он прилично играл на рояле. Чтобы играть, нужно чувствовать, а не давить, сказал сосед. Ответ удивил, мне казалось, что Бланк уважает силу больше изящества. Он был интересен, его природа была непонятна. Я доложил в вазу лимонных яблок, разлил в чашки горячий чай, достал из стола пухлую тетрадь и прочел название:

Сплав

Бланк сказал, что сплав – это намеренный проигрыш, когда спортсмен готов «сплавить» партию. Тогда я спросил, можно ли сплавить партию, чтобы получить что-то взамен. Ведь нельзя играть против себя, это неестественно. Должна быть какая-то идея. Бланк ответил, что если я про деньги, то они серьезного шахматиста не интересуют. И вспомнил случай, когда Фишеру предложили рекламировать дорогой автомобиль, но чемпион мира изучил свойства машины и отказался от гонорара, объявив, что «не собирается рекламировать автомобиль для самоубийц». Говорят, Фишер потерял на неподписанных рекламных контрактах десять миллионов долларов.

При этом Бобби сознательно ставил себя в ущербное положение, когда опаздывал на игру и терял время на запущенных судьей часах. Цель – заставить противника волноваться. Ожидание, ерзанье на стуле, изматывающее поглядывание на дверь.

Я выслушал соседа и сделал заметки в тетради. Потом спросил, как ему название «Новая звезда», и он ответил, что пешка может стать ферзем, если дойдет до восьмой линии. Тогда она звезда. А если шла и не дошла, то партию можно выбросить в мусорную корзину.

– Ты видел шахматный бланк? – спросил Бланк. – На оборотной стороне есть графа «Результат». White won или Black won. Остальное лирика.

– А если ничья?

– Хм. Знаешь, что сказал Таль? Играть на ничью белыми – все равно что совершить преступление против шахмат.

– Ладно, – согласился я. – Теперь я начну читать свой роман, если ты не против.

– Понимаю. Ты сел однажды за письменный стол и теперь хочешь покорить мир. Все равно что встать на эскалатор. Обратной дороги нет.

Бланк был когда-то бухгалтером в трехзвездочном отеле, но за последние пять лет сделал неплохую карьеру и теперь трудился редактором и переводчиком в солидном финансовом журнале. Очевидно, он гордился своими успехами.

– Я не хочу победить весь мир, – заметил я, – только немного его улучшить, если это вообще возможно. Послушай, моя история состоит из нескольких рассказов, как матрешка из вложенных кукол.

***

Мы познакомились в рюмочной, когда пили пиво. Это был смуглый худой человек с блеклыми глазами. Видно, мало осталось событий, способных зарядить эту батарейку. Он представился кардиологом. Я подумал, что про кардиолога он врет. Он выпил три кружки пива, а потом стал рассказывать, и я слушал. Всегда интересно слушать людей с блеклыми глазами, в которых пробежит иногда живая искра.

Рассказ кардиолога:

Знаете, в детстве я совсем не боялся крови, наоборот, она меня завораживала. Легко поступил в медицинский, а пока учился, подрабатывал на скорой помощи, ставил «бабочки» в вены, и никогда от вида красной жидкости не кружилась моя голова. Иногда мы ездили в морг, разрезали там сердца, учились определять причину остановки или инфаркта. Иногда это были сердца детей, ведь дети тоже смертны. Редко, но встречались сердца красивых женщин. Я представлял их живыми, когда они могли еще смотреть на меня и разговаривать со мной и я мог слышать запах их духов. Каждый раз, вскрывая грудную клетку, я хотел понять, о чем думал человек перед смертью и почему у одних после смерти сердце еще бьется, а у других уже остановилось. И как отличаются сердца разных людей, может, у бедных оно больше, чем у богатых, а у скупых меньше, чем у щедрых?

Я не боялся вида человеческих тел. Наоборот, в морге все успокаивало. Лица людей на столах были добрыми, ничто их не тревожило, и для меня это было знаком того, что бояться будущего не надо. Если после жизни мы улыбаемся, значит, потом все будет хорошо. Может быть, даже лучше, чем при жизни на земле, где идут бесконечные войны и как только закончится одна война, сразу начинается другая. Мне казалось, что в морге люди блаженнее, чем на улице, в магазине и в метро. Разве только в редкие минуты жизни мы не хотим никуда уходить, но эти минуты ведь такие короткие.

Потом я искал такие лица в толпе, среди идущих мимо прохожих, мне казалось, что если найду такое лицо, то заговорю с ним и пойду рядом, чтобы понять, как лицу удается ходить, не касаясь земли. Это очень важно – не быть приземленным. Не иметь грубого голоса, хрипоты и лица большинства, на котором светлого не прочтешь.

И это случилось, правда, всего два раза в жизни. Однажды в субботу хорошенькая студентка театрального института пригласила меня на спектакль про «все наоборот». Если суть спектакля выразить коротко лозунгами, то смысл его примерно такой:

Оружие – хорошо, его можно продавать.

Хлеб – плохо, потому что в нем глютен.

Смерть – свободна, потому что приходит когда захочет. И забирает кого захочет.

Жизнь грустна и ничтожна.

К тому же все дорого.

Люди эгоисты.

Бога нет.

Студенты веселились, пили пиво из банок и топали обувью о деревянный пол, когда на сцене творили любовь, а когда им что-то нравилось, они свистели, вставали с мест и вопили:

Долой хлеб!

Иди на войну!

Она игрушечная!

Ба-бах!

Интересный спектакль, подумал я. И стал разглядывать зал. Студентки театрального института были не такие, как девушки медицинского. Они были красивые и легкие, могли с места вдруг запеть песню, захлопать в ладоши, поцеловать понравившегося парня и вообще ничего не боялись. Скоро я заметил девушку, она сидела так, что я мог хорошо разглядеть ее нос и низкий вырез на платье. Она сидела в нижнем ряду по диагонали от меня. Еще и еще я смотрел на нее. Нос, вырез, волнистые волосы. Я стал представлять, каким могло быть ее сердце. Два раза незнакомка повернулась в мою сторону и улыбнулась. Ее лицо было похоже на лица тех, чьи сердца я держал в ладони. Безмятежное, будто знающее ответы на все вопросы.

После спектакля все пошли в чью-то квартиру, чтобы обсудить спектакль. Мою хорошенькую знакомую позвали вместе со мной. И ту девушку из нижнего ряда тоже. Ее звали Мелла. Мы пробыли в чужой квартире ночь с двадцатого на двадцать первое марта, это была ночь весеннего равноденствия, и один студент предложил загадать желание в честь астрономического прихода весны. Мы с Меллой загадали что-то под смех и звон стеклянных стаканов. Один стакан упал и разбился. На счастье, сказала Мелла, и я оставил немного денег в прихожей – компенсацию за разбитый стакан. Потом мы три месяца встречались в кафе и квартирах моих друзей. Наш роман прервался в июне. Моросил холодный грустный дождь. В тот день Мелла сказала, что ждет ребенка. Я засмеялся.

Она посмотрела на меня внимательно и ничего не ответила. В ответ на мой смех она раскрыла зонтик и ушла в дождь. Я искал ее долго, звонил, но она бросила институт, сменила адрес и номер телефона.

Прошел год или около того. Я окончил институт и стал работать в известной клинике, учредителя которой никто из сотрудников не видел. Но это не было интересно. Главное, я теперь мог сутками улучшать и создавать сердца, менять их форму по заказу клиентов, имплантировать в них металлы для прочности и раз в месяц делал бесплатные операции детям. Да, я мог себе это позволить, ведь я уже прилично зарабатывал, несмотря на мой возраст и небольшой стаж, медицинские журналы писали, что я гроссмейстер в кардиологии, а астрологические – что я родился под полной Луной.

Однажды в свободный от практики вечер мне показалось, что сегодня я увижу Меллу, бывают такие предчувствия, ничем не объяснимые. Я надел кашемировое пальто, повязал теплый шарф и вдруг увидел себя в зеркале прихожей. Смуглая кожа, непослушный вихор надо лбом, гладко выбритые виски. Успешный ученый, известный хирург, почти гений. Я вышел из дома, у подъезда ждал мой водитель-китаец, я сказал ему подъехать к рыночному ряду – нужно купить хороший букет, я собирался в Дом приемов в честь начала новой войны.

В начале цветочного ряда стояла девушка с показавшимся знакомым профилем. Свет фонаря падал сбоку на ее лицо, как когда-то в актовом зале театрального института. Она обернулась, и мне показалось, что это была Мелла. Но она посмотрела на меня рассеянно и уже отвернулась. Не узнала. А может, наоборот, узнала. Я не стал ее окликать.

Чтобы как следует изучить работу сердца, я работал сутками. Чтобы не прекращать работу по вечерам, я заказал плотнику широкие полки и купил лабораторные банки, в них круглосуточно бились теперь сердца. Разные, любые. Рыбьи, волчьи, куриные и свиные. Были искусственные, вынутые из клонированных собак, были облагороженные серебром и бронзой, золотом и алмазной крошкой. Иногда они останавливались и не заводились снова, иногда барахлили, поднимая вокруг пузырьки, и тогда раствор протухал и делался через время мутным.

Лучше всех вели себя золотые. И я понял— нужно еще много золота. Сердце – полый орган, для создания приличного экземпляра достаточно каких-то трехсот граммов, но, чтобы создать совершенное сердце, нужно тысячу раз ошибиться. Для этого нужны килограммы. Я не знал, где достать слитки в достаточном количестве, и не хотел рассказывать никому о своем открытии. Я мог бы купить золото у спекулянтов, деньги не были для меня проблемой. Но как все сделать, чтобы не навлечь подозрений?

Как раз тогда мне позвонил человек с солидным голосом и пригласил в загородную резиденцию короля в пять утра. Я удивился приглашению и еще больше удивился раннему времени, хоть и забыл, что такое спать всю ночь, и завидовал людям, умеющим засыпать без снотворного. Конечно, я ни разу не бывал в королевской резиденции. И, конечно, я не мог заснуть в ту ночь. Ходил из угла в угол, представлял свой будущий разговор. В три часа принял душ, надел чистую рубашку, новые туфли и вышел из подъезда – там ждала черная бронированная машина с вооруженными людьми.

Меня посадили на заднее сиденье, завязали глаза. Примерно через час мы приехали на место. Пока вели под руки, я слышал, как тяжело раздвигаются двери в коридорах, и чувствовал подошвами холодный каменный пол, пока мы спускались по бесконечным лифтам и ступенькам вниз. Когда слегка, но ощутимо придавили плечи и я оказался в кожаном кресле, мне разрешили снять повязку. Тогда я увидел его. Судя по глазам, ему больше ста лет, но кожа на лице и даже шее гладкая, как на барабане.

Он предложил кофе, потом виски. Мы молча выпили, стакан, потом еще. Пока я не почувствовал, как кровь становится в венах жаркой, и как бьется во все углы горячая мысль, все равно что сердце в пакете со льдом. Но человек, сидевший напротив меня, не начинал разговор. Он изучал меня. Скоро я осмелел и спросил, в чем цель моего визита. Человек наконец улыбнулся, надел темные очки. А потом сказал, что знает: я провожу научные опыты буквально на коленке, как кустарь-самоучка, но он готов мне помочь. Он откроет мне царские возможности, и заветную дверь тоже, «эта дверь находится тут», сказал он и показал на темную штору за своей спиной.

– Ты сможешь взять столько золота, сколько поместится в карманах твоего нового пиджака, как в хорошей народной сказке. Если не хватит и слитки закончатся, просто позвони моему помощнику – тебя допустят к двери снова.

Я чуть не задохнулся от счастья, стал благодарить и уверял, что готов расписаться на любых бланках, на любых кредитных договорах. Но он остановил меня. Он вытянул вперед руку, чтобы я замолчал. Потом дал знак охраннику удалиться, придвинулся ближе и прошептал:

– Только одно условие – как только встретишь человека с настоящим золотым сердцем, а не выращенным как огурец в дешевой банке, ты отдашь его мне. Ты посадишь это сердце в мою грудь, как цветок в благодарную землю. Донора жаль, конечно. Но жизнь короля для страны важней, надеюсь, ты понимаешь.

***

Через пару лет ко мне на прием пришла женщина с трехлетней дочкой.

– Какая проблема? – спросил я, не поднимая глаз, дописывая что-то в медицинский блокнот.

Женщина сказала, что ее дочь слишком доверчива, она всех чужих и знакомых обнимает и целует в нос. Я осмотрел девочку, изучил ее карту. Что-то было не так. В темной соседней комнате я сделал исследование груди через просвечивающий аппарат и увидел, как материя внутри светится. Я понял, почему она светится, хоть в это было трудно поверить. У девочки золотое сердце. С таким можно жить, радоваться цветочкам и совсем не огорчаться тому, как мир устроен. Я уже знал, как он устроен, и мне не нравилось это знание. Ван Гог отрезал себе ухо в тридцать пять лет, Стефан Цвейг и Хемингуэй поняли, что лучшие романы они уже написали, и решили уйти без помощи войны, болезни или несчастного случая. А сердце из золота мягкое, оно может биться хоть триста лет, правда, только в идеальных, если можно так выразиться – в нечеловеческих условиях. Если быть в изоляции и не выходить из комнаты. Тогда я предложил маме девочки встроить в золото немного железа или чего-то другого, более подходящего. С ним сердце станет крепче и подешевеет.

О моей докторской диссертации и возможности жить со сплавом в сердце лет триста уже писали в электронных газетах. К моим услугам прибегали очень богатые люди, арабские шейхи, короли, принцы. Обычные люди не имели ни средств, ни надежды.

– Ваша дочь ничего не потеряет, – сказал я, – наоборот, обретет шанс, ведь жить с таким сердцем – все равно что гулять в бриллиантах Графф по бедной индийской улице.

Она спросила, как это работает. Я объяснил, что при сильном землетрясении из кирпичных стен вылетят кирпичи, поэтому у строителей есть два варианта – стены льют из бетона или армируют. А японцы делают дома на японской сейсмостойкой подушке. Женщина заметила тихо, почти шепотом – хорошо, у нас ведь нет выхода. Я возразил, что выход всегда есть, и впечатал данные ребенка в операционный график, компьютер посчитал параметры и размер детского организма и выдал результат. Я прочел его и сказал:

– Через семь лет. А лучше подождать еще дольше. Сердцу нужно созреть.

Женщина переспросила под маской, скрывающей нижнюю часть лица:

– Семь лет?

– Раньше не получится.

Она неловко вынула из кармана мятый конверт и положила его на стол.

Я спросил:

– Что это?

– Сказали, без денег не сделают.

– Сделают. Я и сделаю.

– Да, но сказали… – опять начала женщина.

– Операция бесплатная.

– Возьмите, пожалуйста.

– У вас деньги лишние? – краем глаза вижу ее сапоги на тонкой, почти картонной подошве.

– Нет, – сказала она.

Она устало опустилась на стул и сняла маску. Когда-то у Меллы были глаза, как глубокое озеро. Но сейчас берег обмелел и зарос камышом. Куда делись гладкая кожа, нарядное платье и свежий румянец. Наверное, каждый день смотрит новости о войне.

– Мелла? – спросил я, не зная, что сказать.

– Я сильно изменилась?

– Нет, совсем нет.

Взгляд снова упал на тонкие сапоги. Мелла заметила взгляд и сказала, что год назад ей предлагали роль в королевском театре, там ставили какой-то важный спектакль, где каждую реплику нужно произносить глядя на портрет вождя, но она отказалась от этой роли. Сейчас в холодильнике пусто, и она не смогла утром сходить за молоком, поэтому сделала кашу на воде. Я сказал, что если буду жив, то через несколько лет у девочки будет другое сердце. Оно поможет ей выжить в этом безумном мире.

Мелла поблагодарила. Стала одевать дочку. Меня удивило, как девочка хмурит брови, когда разговаривает с игрушкой. Точно так же я хмурился на детских фотографиях, но мне не хотелось обдумывать причины этого удивительного сходства. Я записал на бланке свой телефон и спросил электронный адрес, чтобы выслать нужную информацию и список анализов, которые нужно сдать.

Они ушли. А через месяц мне написала в вотсап незнакомая женщина, она сказала, что ее младшая сестра умирает. Сестру зовут Мелла. Я спросил, куда прийти, чтобы попрощаться, женщина написала в мессенджер адрес с двумя ошибками. Наверное, тоже артистка, подумал я.

Это был дом на краю города, в каком-то блеклом районе, с окнами, похожими на птичьи клетки. Я поднялся по темной лестнице на второй этаж, и ни одна лампочка не загорелась при виде моей фигуры. В подъезде пахло дешевым супом, мертвыми жуками и застрявшим в створках окна дохлым воробьем. Дверь открыла женщина с подозрительными глазами и сеткой морщин на щеках, при этом она была удивительно похожа на Меллу.

Сестра провела меня в небольшую старую комнату. Там лежала Мелла. Я подошел к ней. Я никогда не знал, что надо говорить уходящим, и еще меньше был уверен, какие нужны слова родственникам умерших. Успокоить – там лучше? Они бы не поверили.

Я стоял у кровати Меллы и молчал. Это очень трудно, говорить что-то, когда слишком много надо сказать. В комнату зашел мятый мужчина. Сказал, что он брат Меллы. И еще сказал старшей сестре: «Я возьму ее дочку». Сестра зашипела:

– Опекуном буду я!

– У тебя своих сопляков трое!

Мне показалось, что Мелла позвала меня к себе. Я склонился над кроватью, и она сказала неслышно сухими губами: «Забери ее, она ведь…»

Через два дня я предложил на похоронах Меллы: «Отдайте девочку, а квартиру оставьте себе. Я напишу отказную». Брат с сестрой согласились после пары часов нудного торга. Заплатил им немного денег и написал отказ от квартиры.

В конце добавил три слова. «Претензий не имею».

***

Наутро, после подписания отказной одиннадцать опрятно одетых женщин ждали в моей просторной приемной.

– Двенадцатая едет, – сообщила мой секретарь, – она предупредила заранее, что задержится.

– Хорошо, – сказал я, входя в кабинет, – пока есть из кого выбирать.

В кабинет стали по очереди заходить потенциальные няни. Первая была слишком полной. Одышка, плохое питание и, совершенно точно проблема с сердцем. У второй выражение на лице такое, будто ей трудно жить. Всегда не любил таких, они самые сложные пациенты, любой мелкий обсчет продавца во фруктовой лавке ложится мрачной печатью на их лицо. Я сразу попрощался с печальной няней. Мне не хотелось морочить никому голову вежливым обращением, к тому же, через полчаса ко мне записан на прием министр военной культуры.

Третьей в кабинет вошла худая высокая женщина, похожая на уличный фонарь. Четвертая женщина была слишком стеснительна. Могу без грудного разреза сказать, что есть уже вредные изменения в структуре ее сердца. Пятая заявила с порога – я научу девочку вкусно готовить. Я ответил, что мне бы хотелось больше внимания уделить математике и, возможно, игре в шахматы. Она сказала, что шахматы вредны, они учат самостоятельному мышлению.

– Это плохо? – спросил я и услышал ответ:

– Конечно.

Шестая стала наполнять меня цитатами из психологических книг, прочитанных на бесплатных сайтах. Седьмую, восьмую и девятую не буду описывать, потому что не запомнил их, к тому же секретарь доложила, что министр военной культуры уже выехал. У десятой был грубый голос, у одиннадцатой дрожали от волнения руки. Видимо, предыдущие десять не слишком лестно отозвались обо мне.

Я встал и вышел в приемную сказать секретарю, что на сегодня достаточно. Но она попросила минутку подождать, сказала, что двенадцатая няня играла в шахматном турнире, уже закончила игру и сейчас поднимается в лифте. Я вернулся в кабинет и снова сел в кресло. Через минуту в комнату вошла стройная женщина с длинными, чуть раскосыми глазами.

Она была в легком цветочном платье и красных туфлях на каблуке, несмотря на то, что на улице все еще лежал снег. Села, извинилась за опоздание. Я спросил, какой у нее разряд по шахматам. Она ответила – я мастер спорта.

Будете ли вы учить девочку игре? Она ответила, что это желательно, ведь шахматы учат справедливости, в них в отличие от художественной гимнастики не засудят и не снизят баллы. Я спросил, в чем заключается справедливость. Она ответила:

– В том, что результат партии зависит от твоих ходов. Вернее, от ходов вашей девочки, – сказала она и улыбнулась.

Я спросил еще, потому что хотел окончательно убедиться:

– Как вы думаете – я сейчас не имею в виду игру, – победителей судят?

– Конечно, – ответила няня. – Ведь победители несут на руках кровь побежденных. Вольно или невольно, они ее несут. В этом трагедия любой войны. Не все мужчины это осознают, но это ясно понимаем мы, женщины. Война вне нашей природы, мы не хотим разрушать, а хотим строить мир внутри своей комнаты, юрты или пещеры, если хотите. Мы умеем защищать, но нам генетически сложно нападать.

– Думаете, генетика важна?

– Я не генетик, но знаю, что садовая вишня не похожа на вишню в лесу. И ваша девочка, скорее всего, похожа на свою маму, возможно, сейчас она жалеет зайчиков, а когда вырастет, захочет спасать людей и делать им операции ради спасения. При этом генетика может не все, она лишь задает границы. Как говорят врачи, гены только заряжают ружье, но спускают курок привычки и способ мышления.

Я сказал, что нанимаю ее.

– Хорошо, – ответила няня. – В любой незнакомой позиции нужно искать возможность.

– Возможность?

– Я имею в виду, когда есть реальная угроза, возможности находятся намного быстрее.

– Конечно.

Я снова удивился ее ответу и спросил:

– Какие главные правила у этой игры?

Няня кивнула и спросила, есть ли в моем кабинете шахматы. Я вспомнил последний визит ко мне арабского шейха и ответил – есть. Через пару минут секретарь принесла внушительный шахматный комплект – подарок арабского шейха, и няня расставила обсидиановые и платиновые фигуры на деревянной доске.

– Смотрите.

Король – главная фигура.

Ферзь – самая сильная фигура.

Шах – нападение на короля.

Мат – когда королю некуда бежать.