Моё тело осталось дома

Он приподнял голову.

— Тебя утром спросят, куда ты дел того, живого.

Я оторвался от окна. Во дворе занимался день. По верхним камням арки уже ходили птицы, а под нею ещё было темно. Всё утро до меня доносилось, как какая-то женщина перечисляла имена у ворот. Каждое имя она произносила дважды. Иногда из-за ворот отвечали, тогда женщина замолкала и приходилось ждать, пока она соберётся с силами для следующего.

Я предложил соседу крикнуть ей в окно.

— Я своих ещё вчера позвал. Мать пришла. Её и спрашивали, согласна ли.

Он повернул ко мне здоровую сторону лица. Больше я про утро ничего не спрашивал.

Когда за мной пришли, я успел решить, что назову полное имя, адрес, профессию и попрошу известить близких. Вместо этого сказал:

— У меня дочь.

Караульный, который ночью разрезал верёвку, отодвинул лампу от решётки.

— Терен, мне приказано отвести тебя. Отведу сам, без верёвки. Не мешай.

На свету он выглядел моложе. Взял меня за локоть там, где не было рубца, и я почти обрадовался этому мелкому соображению. Потом дверь закрылась за нами. Сосед так и остался сидеть у стены.

Через двор мы пошли вдоль арки. Я повернул голову, и караульный чуть не сбил меня с ног.

— В обход.

Никто не шёл под нею напрямик. Весь двор пересекала широкая полоса земли, на которой ничего не строили и даже не складывали пустых корзин. Справа, за низкой стеной, двое детей гоняли обруч. Мальчик, потеряв его на полосе, остановился, как у края воды. Сестра поймала обруч палкой и только тогда позволила ему заплакать.

В комнате, куда меня привели, сидели женщина с книгой на коленях и мужчина в расстёгнутой куртке. За его спиной было зарешеченное окно, чуть выше человеческого роста. Единственный свободный стул стоял под ним. Я подошёл к стулу, и мужчина вытянул ногу, загородив мне путь.

— Здесь садился тот, кого ты вёл через северные ворота. Посмотри хорошенько. Вспомнишь?

Я посмотрел на спинку. Она была подломлена. Кто-то, сидевший на этом стуле, сильно отклонился назад или попытался отодвинуться.

— Я не вёл никого через ворота. Меня зовут Илья Серов.

Женщина открыла книгу.

— Повтори фамилию.

Я повторил. Она записала её. От этого стало легче и очень захотелось прибавить всё остальное, пока она ещё держит перо над строкой.

— Вчера я уснул в театре. В гримёрной, на диване. Я там работаю. В двадцать тридцать пять у меня стоял будильник, дочь должна была прийти через десять минут.

— Сколько ей лет?

— Пятнадцать.

Мужчина убрал ногу. Я не сел: только теперь понял, что он предложил бы стул человеку, ответившему по-другому.

— Я Варс. Если тебя и правда зовут Ильёй, тебе лучше помочь мне найти человека, у которого ты забрал тело. А пока я вижу Терена Роя, который вчера клялся, что ничего не знает о Порогах. Так и передай ему, если увидишь.

Женщина при книге едва заметно усмехнулась. Я уже собирался доказывать, что не понимаю, что такое Пороги. Усмешка вернула мне слух: Варс задал мне задачу, на которую рассчитывал получить именно этот ответ.

— Покажите, где я вчера стоял.

— Зачем?

— Хочу понять, откуда вы на меня смотрели. Позвольте минуту. Если не будет толку, можете спрашивать дальше.

Женщина посмотрела на Варса. Он указал на полоску затёртого камня у двери.

Я встал туда. С этого места окно оказалось за спиной у Варса. Из-за света лица не разобрать, зато видно, когда он ставит ноги ровнее и подаётся вперёд. Женщина сидела боком, с прямой спиной, точно боялась, что в книге у неё перепутаются строки, если она устроится удобнее.

— Скажите, я начал сразу или ждал, пока меня спросят?

Никто не ответил.

— Можете ничего не говорить. У меня было похожее положение, когда я проснулся ночью. Человек напротив. За ним дверь. Я смотрел, кто первый отойдёт от двери. Когда вам врут, кстати, не все отводят глаза. Некоторые как раз смотрят слишком долго.

Я не говорил о том, что испугался, обнаружив другую руку. Говорил о двери, свете, о том, как караульный положил лампу на пол, чтобы развязать мне руки. Варс за всё это время ни разу не перебил. Женщина перестала писать. Плечи у караульного опустились, как опускаются у человека в зале, когда он забывает, что пришёл сюда по чьему-то приглашению и сидит не на своём месте.

Минуту я получил. Очень хотелось получить вторую.

— Теперь я посмотрю, где он стоял, — сказал я, кивнув на караульного. — Отступи от двери.

У него опять поднялись плечи.

— Вот как?

— Мне нужно только увидеть.

— Я тут свободный человек. Если тебе нужно пройти, попроси.

Я и сам не сразу понял, почему сказал ему «отступи». В здешней речи у слова было твёрдое, приятное окончание, будто сказавшему уже уступили. Так говорили через решётку. Мне на мгновение показалось, что из двух сторон решётки я наконец выбрал нужную.

— Простите. Отойдите, пожалуйста.

Караульный не двинулся. Варс теперь прекрасно различал моё лицо: он повернул стул к окну.

— Сначала ты знаешь про ворота, спрашиваешь, кто стоял у двери, потом даёшь приказ моему человеку. Зачем тебе узнавать, что мы видели, если тебя здесь не было?

— Про ворота сказали вы.

— И про стул тоже, а ты на него так и не сел.

Женщина снова взялась за перо. У меня возникло то самое чувство, которое бывает на репетиции, когда уже слышишь, как должен был произнести реплику, а партнёр успел ответить на ту, что произнёс.

За стеной грохнуло железо. Варс посмотрел на караульного, тот вышел и вскоре вернулся с другим, старшим. Старший был без лампы, зато с верёвкой, похожей на вчерашнюю. Она висела у него на поясе, белая посередине от частого трения.

— У ворот собрались, — сказал он Варсу. — Век едет.

— Пусть едет.

Старший выслушал это, затем подошёл ко мне. Он подал мне конец верёвки, как если бы я сам должен был знать, что с ним делать. Я не взял. Тогда он развернул меня к стене и завёл руки за спину.

— Он ходит без этого, — сказал молодой.

— Вчера тоже ходил.

Верёвку пропустили через кольцо у двери и потянули. Я попытался удержать пятки на полу. Когда это перестало получаться, мне захотелось любой ценой назвать живого человека, которого они ищут. Сказать, что он убежал в лес или утонул. Лишь бы старший вернул мне пол.

— Опустите, — раздалось из коридора.

Никто не спросил, кто приказал. Верёвка провисла. Я прислонился к стене, ещё не решаясь доверить вес ногам.

Человек, вошедший в комнату, был невысок. Он снял мокрый плащ и отдал его женщине, шедшей следом. Та повесила плащ на тот самый подломленный стул. Вошедший оглядел нас всех и обратился к старшему.

— Кто поставил это кольцо?

— Оно здесь всегда было.

— А вы верёвку оттуда уберите. И развяжите ему руки.

Старший посмотрел на Варса. Тот кивнул.

— Ты как? — спросил вошедший меня.

Я смог разжать пальцы только на второй попытке. Хотел кивнуть ему, улыбнуться, хоть чем-нибудь ответить на то, что больше не больно. Он подождал, пока я сам отойду от стены, и только потом представился:

— Эрдан Век. Я поручусь за тебя. Если хочешь.

* * *

Век вышел во двор вместе со мной, а Варс повёл нас в комнату над воротами. По лестнице я поднимался боком: руки ещё не слушались, и мне всё казалось, что я снова полечу вниз, не успев ухватиться за перила. Век заметил это и прошёл мимо меня, оставив всю лестницу свободной. Снизу старший караульный позвал молодого. Я услышал, как они разминулись, ничего друг другу не сказав.

Комната над воротами была похожа на ту, что оставляют при большом зале для людей, опоздавших к началу спектакля. На лавках сидели женщины, звавшие людей во дворе, и два мальчика, один в чулках, другой босой. Над лавками на верёвке сушились рукавицы. Сквозь отверстие у пола тянуло ветром с реки. Люди пришли за кем-то и ждали, когда можно будет выпрямиться, снять рукавицы и забрать пришедших в них людей.

Век попросил женщину подвинуться, сел среди них и развязал шнур на дорожной сумке.

— Грет, сапоги велел взять. Принёс один. Второй дед твой догоняет, если ему уже объяснили, зачем я вёз первый.

Босой мальчик засмеялся, взял сапог и сунул в него обе ноги. Соседний перестал смотреть на меня. Варс тем временем переговорил с женщиной у двери. Она позвала несколько человек во двор. В комнате осталось четверо взрослых, включая старика, который всё это время сидел у открытого окна и настраивал трёхструнный инструмент. Заметив, что я на него смотрю, он дёрнул одну струну.

— Слыхал?

— Да. Ниже остальных.

— Ниже, — подтвердил он. — А мальчишке говорили, не клади возле печки.

Он ослабил другую струну и тронул обе разом. По тому, как он послушал их в тишине, я узнал занятого человека, которого привели сюда ради чужого дела и который пытается хоть сколько-нибудь времени у этого дела отнять.

— Сай, — представил его Варс. — Давно живёт в Равени. Пришёл в своё время с Земли.

Это слово я узнал не сразу. Такого ответа, когда ждёшь его всю ночь, боишься почти так же, как любого другого. Я смотрел на Сая. От удивления у меня дрожала верхняя губа.

— Откуда?

— С Земли, — повторил Сай. — Город тебе что-нибудь скажет? Я из Рыбинска.

Я знал только название. Зато теперь мог представить, как он стоит на платформе или идёт вдоль воды, как на его месте никогда не было этой одежды и странного инструмента. Спросил, сколько он здесь. Старик закрыл струны ладонью.

— Дольше, чем там. Ты какого года?

Я назвал год. Сай переспросил. Повернулся к окну, будто за ним было что-то, по чему можно сосчитать. Потом положил инструмент на лавку.

— А помнишь, когда билет в автобусе ещё отрывали?

— Помню, когда компостировали. Мелкий был. Папа давал мне самому пробить. Мне нравилось, что стоять можно на ступеньке и видно, как дорога бежит прямо под дверью.

— Мои не давали. Над самой ступенькой было окно? Такое косое, внизу?

— Было. Зимой запотевало, и видно только в те дырки, где ботинком протёрли.

Он тихо фыркнул, точно вспомнил конкретного мальчишку, которого мог бы за это отругать. Потом спросил, зачем у меня будильник в театре, и я рассказал про Нику и шаги. Сай не понял, как она собиралась снимать и отдельно записывать звук. Когда я сказал, что у неё камера помещается в руке, он раздвинул ладони на ширину двух пальцев, потом ещё немного и спросил, куда же помещается плёнка. Варс слушал, стоя возле двери. Никто из нас не предложил ему сесть.

— Я тебе сейчас должен сказать, что мы до вечера разберёмся, — проговорил Сай. — Только я обещать не буду. Много ты проспал, по-твоему?

— Дома? Полчаса, может. Здесь я почти не спал. Ночью всё думал, что утром приду в себя.

Варс отошёл от двери.

— Вернёшься на Землю, и Рой проснётся на своём месте. На нём прежний приговор. Это я обещаю не забыть.

— Я не прошу его отпускать.

Слова вышли слишком быстро. Теперь я сам себя услышал. Где бы ни был Рой, он пока никого из нас не просил разрешить ему вернуться.

Сай подтянул инструмент ближе.

— Терен знал, кого я здесь ищу? — спросил он у Варса. — Знал Рыбинск, ступеньку? Где с ним было такое разыграть?

— Знал гостя из купеческих конюшен, того могли научить.

— А ты на ступеньке стоял?

Варс помолчал.

— Нет.

— Вот и я про вашу тройную упряжку всё понять не мог, пока меня вожжами по спине не огрели.

Век так и сидел возле места, где мальчик мерил сапог. На лавке осталась одна рукавица. Он перевесил её на верёвку и сказал Варсу:

— Отдай его мне до понедельника. Если врёт, привезу сам. Если нет, свидетеля получишь в своём теле.

Варс ответил ему не сразу. Попросил меня назвать свой адрес. Я назвал, и он записал сам, медленно, на отдельном листе. Номер квартиры повторил вслух. В его голосе он прозвучал как расстояние, которое можно отмерить, если когда-нибудь будет понятно откуда идти.

— На понедельник назначено исполнение, — сказал Варс. — Я попрошу судью остановить его, пока мы устанавливаем, кто вышел из камеры. Оправдывать Роя я не уполномочен. Тебе от этого тоже пока никто двери не откроет.

— А если откажут?

Он сложил лист, и записанный адрес оказался снаружи.

— Тогда я пойду снова.

Ему пришлось уйти ненадолго. Век, похоже, рассчитывал ждать дольше. Он достал хлеб. Мне хотелось сказать, что я ничего у него не возьму, пока он не ответит, где мы и что он собирается получить. Когда он отрезал первый ломоть, я уже протянул руку.

Во дворе снизу вынесли одежду кого-то из задержанных. Через отверстие возле пола хорошо было слышно, как женщина спорит, что куртка не того цвета. Ей предложили другую. Она ответила, что у неё дома есть вещи сына, и попросила привести сына.

Я ел. Сай играл мелодию, которую можно было услышать, только если ветер в окне на секунду стихал.

Варс вернулся со сложенным листом. На сгибе стояла печать, похожая на отметину от ногтя.

— Исполнение приостановлено. Будет новое разбирательство. Ты под надзором гостевого двора до передачи поручителю. С моей стороны никаких верёвок. С твоей — никаких уходов.

Он протянул мне лист, подержать самому. Я прочёл каждое слово, хотя ещё вчера не смог бы отличить ни одного из этих знаков от царапины. Прочёл снова первое предложение и только тогда отдал.

Век поднялся. Сказал, что пришлёт за мной завтра после полудня. На переправе у него есть малый Порог. Там тихо, семьи гостя не ищут под воротами, можно будет лечь и дождаться ночи. Слово «домой» он произнёс так просто, что я успел представить чёрный экран телефона на диване и Нику, которая стучит в дверь.

— Ты вернёшься, — сказал Век. — Остальное я возьму на себя.

Во дворе его уже ждали. Он спустился первым. Варс пошёл за ним, и я остался у открытого окна с Саем. Снизу было видно, как Век подал кому-то руку, помогая перелезть через бортик телеги. Он умел дождаться, чтобы человек нашёл ногой ступеньку, прежде чем потянуть его вверх.

— Я могу сегодня просто лечь там, где проснулся? — спросил я Сая.

— Можешь попросить. После вчерашнего вряд ли оставят тебя в той камере.

— Тогда хорошо, что у него другая арка.

Сай шагнул ближе. Струны тихо отозвались, когда он опёр инструмент о подоконник.

— У Вековой арки ты можешь услышать Роя. Если оба уснёте. А вернуться можно только здесь, у той самой арки, где вас поменяло.

— Значит, надо, чтобы меня пустили во двор.

— И чтобы вы оба во сне согласились вернуться, — сказал Сай.

Век проехал под воротами, и кони разом прибавили шаг. Я уже смотрел не ему вслед, а на караульного у ворот. С Веком меня выпустят. Я не спросил, как войти обратно.

Глава 4. Нельзя сыграть отца

Утром Терен проснулся от скрипа за стеной и решил, что проспал раздачу воды. За изголовьем как будто сдвинули засов. Потом оттуда заговорила женщина, попросила кого-то убрать из прохода велосипед. Слово он понял. За ночь это свойство здешних слов ему не стало привычнее.

В квартире Ильи не было ни женщины, ни велосипеда. Из театра сюда его привёл Борис, знавший дорогу и дом. Ключи нашлись в кармане куртки. Один открыл квартиру. Другой был круглый и гладкий. Борис показал, куда его приложить, чтобы открылась дверь внизу.

Вчера Алина отвела Нику в зал и вызвала скорую. Приехавший врач попросил Терена назвать своё имя и сказать, где он сейчас. Терен ответил. Потом врач спросил, что было перед тем, как он уснул. Про камеру Терен промолчал.

— Поедем, — предложил врач. — В больнице разберёмся.

Терен встал у двери. Борис спросил, будет ли легче, если он поедет с ним. Терен всё равно отказался. Тогда Борис предложил отвезти его домой и остаться на ночь. Врач сказал, при каких переменах нужно сразу звонить снова. Когда Терен среди ночи проснулся, из кухни ещё падал свет.

Здесь пахло остывшим деревом. В первый раз за пять дней Терен проснулся на кровати, а не на полу, и жалко было вставать даже теперь, когда снаружи мог прийти кто угодно.

Он мог выйти в любое время. Мог закрыть дверь и уйти далеко, прежде чем Борис заметит его отсутствие. В куртке оказалось несколько бумажных денег. Вчера Борис велел ему купить на них утром хлеб и сыр, но сейчас Терен держал их в руке и думал, что ничего не знает об их цене. Он пока не успел понять, откуда на Земле узнают, что человек не тот, за кого себя выдаёт. Ему хотелось вернуться в театр. По крайней мере там он уже знал, какие двери открываются изнутри.

Перед одиннадцатью пришёл Борис, как и договорились накануне. Терен узнал его по тому, как тот постучал и отступил, освобождая проход. С ним была Алина.

— Ника не пришла, — сказала она. — И сюда не придёт, пока мы не поймём, что с вами.

Она остановилась на пороге, хотя Терен отступил. Он подумал, что надо предложить ей войти, но не знал, как в этом доме это делал Илья. Они стояли до тех пор, пока Борис не спросил, можно ли ему сесть. Только тогда Алина прошла в комнату и выбрала стул, с которого было видно дверь.

— Вы вчера сказали, что его могут убить. За что?

Терен всю ночь надеялся, что при свете дня говорить будет легче. Здесь он мог выйти из комнаты, когда захочет, и никто не собирался его хватать. Но на стуле сидела женщина, которая знала Ильино лицо лучше, чем он сам, а в ответ можно было только назвать ей человека, который больше не придёт домой.

— Убили стражника.

— Вы?

— Я был там.

Она посмотрела на Бориса. Тот не помог.

— А Илья где? — спросила она.

— В камере. Если они его уже не вывели.

— Вывести куда?

Терен подумал о том, что утром Век войдёт в гостевой двор, снимет плащ и узнает о побеге. Рассказ о нём мог бы продлить этот разговор на час, и всё равно Алина не увидела бы того, что увидел Терен: спокойное лицо человека, нашедшего замену унесённому товару.

— Я не знаю.

— Вчера вы знали.

— Про понедельник знаю. Про остальное мне не говорили.

Алина вытянула ногу из-под стула. На носке ботинка была полоска белой пыли. Терен видел такую пыль на сапогах после похода по мелким известнякам и на мгновение обрадовался, что нашёл между ними что-то знакомое. Она сказала:

— Я не знаю, с кем разговариваю. Позвонить мне по обычному номеру сможете?

— С этого телефона не могу.

Он показал ей чёрную вещь. Борис объяснил ночью, что без кода она почти ничего не сделает, кроме звонка за помощью. Алина даже не взяла её.

— Тогда через Бориса. Если вы уйдёте, скажите ему. И никаких разговоров с Никой наедине. Она вчера успела спросить, не придумала ли это сама. Ей пятнадцать, а она сидела на кухне и боялась, что, если бы сказала что-то другое, вы бы пришли в себя.

Терен вспомнил вопрос про свет. Ему хотелось уверить Алину, что он попробовал ответить, что даже не совсем соврал. Он действительно не помнил того вечера в мастерской. Ничего с ним не происходило, когда свет погас.

— Хорошо, — сказал он.

Алина повернулась к Борису.

— Я на работе до вечера. Если ему станет хуже, сразу звони. Если захочет уйти, не держи, но мне напиши.

— Договорились, — сказал Борис.

Она уже собиралась встать, но осталась на стуле.

— Нике сегодня надо закончить звук. Ей разрешат снова прийти?

— Разрешат. Я буду рядом.

Алина согласилась, что приведёт её в театр сама, в обеденный перерыв. Терена об этом не спросили. Он ждал, что ему предложат остаться здесь, и тогда до вечера опять не будет дела, ради которого можно идти по улице, не изображая человека, идущего домой.

— А мне можно с вами? — спросил он у Бориса.

Алина перестала поправлять сумку.

— Не к девочке. В театр, — уточнил Терен. — Там у меня было время с одиннадцати до трёх.

— У Ильи, — сказал Борис.

— Да.

Борис посмотрел в окно. С улицы доносился гул, который вчера Терен принял за ветер и долго не мог понять, почему этот ветер останавливается на перекрёстке, чтобы снова подняться.

— В театре есть место, где вы можете посидеть, — сказал Борис. — Партнёрша сегодня пришла на репетицию. Если хотите, попробуйте прочитать с ней одну сцену. Про поездку пока ничего не обещаю.

— Что я должен сделать?

— Дождаться её реплики. Для начала не опаздывать с ответом.

Терен справлялся с этим всю жизнь. Кивнул. И только когда Борис тоже кивнул, понял, что между ними впервые состоялось соглашение, которое его можно будет попросить исполнить.

* * *

В театре Терену сказали ждать в маленьком зале. На сцене стояла лавка, до неё от двери было два шага. Вдоль стены лежал толстый чёрный провод, через который вечером хотела переступать Ника. Он помнил её лёгкий шаг на пороге гримёрной. Теперь девочка вошла и придержала дверь, чтобы Алина прошла за ней.

— Вы тут? — сказала Ника.

Вчера в её голосе было «ты». Она умела менять это так легко, что Борис, сидевший в первом ряду с бумагами, не поднял головы.

— Жду, — ответил Терен.

Ника поставила на лавку камеру, потом достала маленький прибор с чёрным хвостом. Алине пришлось уйти за шнуром, который забыл выдать кто-то за сценой. Борис поднял руку, давая понять, что видит их. Терен посторонился, чтобы Ника могла разложиться на лавке.

Вчера она собиралась записать шаги. Сегодня у неё было другое решение: пройти по доскам один раз медленно, потом быстрее и закончить возле двери. Дверь открывалась в коридор, где кто-то готовился петь. Первые два звука Ника записала как хотела, на третьем за дверью взяли высокую ноту. Она выключила прибор.

— Закрыть? — предложил Терен.

— Тогда слышно замок.

Он прижал дверь плечом. Она упёрлась в косяк, оставив щель шириной с ноготь. Певца стало едва слышно, замок молчал. Ника прошла половину пути, но Терен по привычке убрал руку, увидев движение с другой стороны. Дверь толкнули, и перед ним оказалось лицо женщины с нотами.

— Извините, — сказала она и захлопнула дверь.

Замок щёлкнул. Ника, стоявшая посреди зала, не ругалась. Она послушала запись и сказала:

— И так не пойдёт.

Рядом с дверью на стене висел афишный щит. Между ним и дверной ручкой оставалось столько места, что можно было встать боком, удерживать ручку с прижатым к стене локтем и пропустить человека, едва отведя плечо. Терен показал Нике это место. Теперь он видел в щель до самого поворота.

— Сколько нужно?

— Ну секунд двадцать. Если там никто не запоёт.

— Если кто пойдёт, я услышу.

Ему приходилось ждать дольше. На одном дворе под Равенью он стоял в щели между телегой и стеной, пока люди искали хозяина украденного коня. Там нужно было не просто переждать: если хозяин вернулся бы раньше посланного за ним работника, Терен должен был открыть ему ворота. Он до сих пор помнил, как скрипел у коня зуб, когда тот жевал что-то невидимое в пустой кормушке. Тогда Терен спасал человека, который увёл коня, а в конце получил половину просимого и нож в доску у своей руки. Он всё ещё любил минуты перед тем, как подойдут к воротам. Можно было устроиться так, что по звуку каблука ясно, кто идёт и торопится ли.

В коридоре женщина повторила ноту, потом поправилась и ушла. Терен кивнул. Ника подняла прибор, прошла от лавки к двери и остановилась. Несколько секунд слышно было, как далеко в зале переворачивает страницу Борис. Терен ждал её знака, но она по-прежнему стояла, выставив вперёд прибор. У него начинало сводить бок, край щита давил через куртку в плечо, и захотелось хоть немного поднять грудь.

— Теперь можно дышать?

Ника прыснула. На записи должно было остаться и это. Она выключила прибор, но продолжала смеяться, пока он выбирался из-за щита. Борис оторвался от бумаг.

— Получилось?

— Почти. Ещё раз, — сказала она, перевела дыхание и добавила: — Вы тогда просто так же стойте. Я рукой покажу.