Моё тело осталось дома

Сара Ульянова

Моё тело осталось дома

Глава 1. Неправильный выход

В Никином фильме я умер на третьей минуте, а на четвёртой испортил весь дубль.

Нужно было лежать. Просто лежать на полу пустой автомастерской, пока моя дочь обходит меня с камерой. Я умел лежать. Два сезона в театре меня выносили со сцены, и ни разу покойник не подвёл коллег. Но теперь Ника наступила на шнур, свет погас, и в полной темноте она сказала:

— Вот теперь хорошо.

Я засмеялся.

— Папа!

— А что? У тебя получилось авторское решение.

Она включила свет и посмотрела на меня сверху. Взгляд у неё был Алинин: им обычно проверяли, нельзя ли вернуть меня по гарантии.

— Ты до этого нормально лежал. Очень. И зачем?

— Смешно стало.

— Мне тоже. Я же не смеюсь в кадре.

На самом деле смеялась. Мы оба это знали, но я не стал предъявлять запись: у режиссёра должен оставаться хотя бы один послушный человек. Я вернулся в исходное положение, и Ника пошла к двери, откуда начинала проход.

Автомастерская принадлежала отцу её подруги. По четвергам он закрывался рано и разрешил нам снять здесь конец фильма — при условии, что никто ничего не станет переставлять. Поэтому мой герой, ночной охранник, погибал возле стойки с рекламой зимней резины. В Никиной истории никакой резины не было. Были незнакомые шаги в здании, телефон, с которого нельзя позвонить, и работник, слишком поздно заметивший открытую дверь.

Она придумала это сама. Я предлагал две версии конца, обе более эффектные; обе Ника отвергла. В её варианте охранник просто не успевал понять, что случилось. Открыв рот для ещё одного предложения, я увидел, как она заранее набрала воздух.

— Молчу, — сказал я.

— Только не с таким лицом.

— Я лицом тоже молчу.

Она спряталась за камерой.

В этот раз я не пошевелился. Слышал, как она обходит меня, осторожно переносит ногу через шнур. На секунду представил, что она действительно подходит к лежащему отцу, и захотел открыть глаза. Дождался её голоса:

— Всё.

Ника присела рядом, включила просмотр и придвинула экран так, чтобы мы оба видели. В кадре свет не погас, зато тень от её руки прошла по стене раньше, чем сама девочка приблизилась ко мне. Получилось, будто в комнате ещё кто-то был. Мы посмотрели это место второй раз.

— Не переделывай, — сказал я.

— Я и не собиралась.

— Я бы сам не придумал.

— Тут ещё звук плохой. Но можно отдельно записать.

После этих слов я окончательно обрадовался: значит, похвалу она приняла.

До прослушивания оставалось полтора часа. Мы успели убрать за собой, запереть мастерскую и дойти до остановки. Обычно Ника сразу надевала наушники, но сейчас рассказывала, где обрежет проход, чтобы зритель успел заметить тень и не успел решить, что так и задумано. Я слушал и понемногу переставал играть в хорошего отца, который интересуется детским занятием. Мне правда хотелось увидеть, что у неё выйдет.

— В субботу в шесть, да?

Она остановилась.

— Ты опять забыл?

— Я уточняю.

— В шесть. Сначала три других фильма, потом мой. Но приходить нужно к началу.

— Приду к началу.

Она кивнула и пошла дальше, уже рассказывая про девочку, снявшую целый фильм без единого человека. Я успел спросить, как это, и получил длинное объяснение. На остановке мне даже стало жаль, что подошёл её автобус.

Мы договорились встретиться в театре без четверти девять. Борис разрешил записать там тихие шаги для фильма; после репетиции маленький зал должен был освободиться. Ника успевала поесть дома, а Алина — закончить работу и потом забрать её. Мне предстояло только не уйти раньше.

— И не начни там сам всё озвучивать, — предупредила Ника с подножки.

Я уже собирался предложить три разных варианта шагов и поэтому просто помахал.

* * *

Борис Мельников встретил меня в зрительном зале. Я знал его лет десять: играл у него соседа, врача, одного из братьев, про которого все забывали, пока он не выходил с важным письмом. Теперь Борис ставил комедию с единственной большой мужской ролью, и письмо приносили уже этому человеку.

Роль называлась «хозяин». Ему предстояло за один вечер потерять деньги, дом, невесту и почти всех гостей, продолжая настаивать, что праздник удаётся. Я прочитал пьесу два раза. На втором понял, как сильно хочу её сыграть.

— Ты зубы бережёшь? — спросил Борис.

— Что?

— В прошлом спектакле ты всё время улыбался. Я решил, новое поставили.

Улыбка исчезла сама. Борис удовлетворённо кивнул и пошёл на сцену читать за моего партнёра.

Я начал хорошо. Знал, где замедлиться, когда не договорить, где позволить зрителю догадаться раньше героя. В пустом зале сидели администратор и молодая актриса, ждавшая своего отрывка. Актриса засмеялась в нужном месте. Потом ещё раз. На третьем смешке я почувствовал, что всё получается, и чуть подержал паузу, чтобы она успела оценить следующий поворот.

Борис закрыл пьесу.

— Дальше не надо?

— Пока нет.

Я стоял посреди сцены. Было слышно, как в коридоре катят что-то тяжёлое. Очень хотелось, чтобы это что-то проехало быстрее.

— Я слишком много делаю?

— Не знаю. Меня ты вообще не заметил.

— Я смотрел на тебя.

— Ну да.

Он спустился со сцены, принёс стул и поставил в дверном проёме.

— Давай отсюда. Ты меня не выпускаешь. Я уже оделся и ухожу.

— Мы же с другого места начинали.

— А теперь с этого.

В пьесе хозяин удерживал приятеля, который только что узнал, что его деньги исчезли. Я приготовился сделать сцену про неловкость, но Борис открыл дверь и шагнул за неё, даже не дождавшись конца моей реплики. Пришлось догонять. Он ушёл снова. Во второй раз я успел загородить проход, а слова уже договаривал ему в плечо.

— Да отойди ты, — сказал он своим голосом.

И я вдруг почувствовал этого человека. Не печального смешного хозяина, которого удобно было показывать из зала, а человека, у которого сейчас уйдёт последний друг. Все остальные потери можно будет пересказать потом. Эту нужно было остановить.

Я перестал ждать смеха.

В конце сцены Борис остался. Мы оба молчали чуть дольше, чем требовалось. Потом он постучал пьесой по моей груди.

— Ещё раз придёшь завтра. С партнёршей.

Я понял, что получил роль, и сразу испугался, что понял неправильно.

— Это проба или репетиция?

— Тебе очень важно название?

— Сейчас — да.

Он улыбнулся впервые за вечер.

— Репетиция. Не испорти мне её подготовленным успехом.

Я мог бы уйти из театра до того, как Борис передумает. Вместо этого задержался: хотелось ещё побыть на сцене. Посмотрел в пустой зал, отыскал взглядом место, где обычно сидел, ожидая выхода. Оттуда меня часто видно не было.

Администратор подошла с расписанием.

— Илья, у нас в субботу выезд в два. Сможете?

Я ещё смотрел на своё старое место.

— В эту субботу?

Она показала пальцем дату. Послезавтра.

Первое чтение с труппой, знакомство с площадкой, вечером — маленький показ для организаторов. Борис весь следующий месяц подстраивал под эту поездку. Мне достаточно было сейчас сказать про Никин фильм. Может быть, он нашёл бы выход. Может быть, выбрал бы другого актёра, который не начинал работу с просьбы отпустить его в первый день.

— Да, — сказал я. — С выездом смогу.

До субботы оставалось два дня. Ника показывала фильм здесь, поездка была в другой город. Я это понимал. Просто на сцене всё ещё стоял стул, и мне хотелось завтра снова не выпустить из той двери Бориса.

Администратор вписала мою фамилию и перешла к следующему человеку.

Нике я пока ничего не написал.

* * *

В гримёрной я сел на диван и закрыл глаза.

Обычно там было тесно: кто-нибудь ел, кто-нибудь переодевался, один человек непременно рассказывал то, что рассказывал уже вчера. Сегодня все разошлись. До Никиного прихода оставалось полчаса. Я поставил будильник на двадцать тридцать пять и решил пока не репетировать разговор о субботе. Слишком хорошо знал, какие слова начнут в нём появляться.

Сон пришёл сразу.

Разбудило меня то, что я не мог опустить руку.

Хотел повернуться и не смог. Руки были заведены за спину. Под щекой оказался камень. В гримёрной не было ничего каменного, кроме небольшой пепельницы, которой давно никто не пользовался.

Я открыл глаза.

Свет падал откуда-то сбоку, слишком низко. Передо мной тянулась стена, уходившая в темноту. Я лежал на полу и смотрел на чужие босые ступни.

Человек сидел напротив, привалившись к стене. Увидел, что я проснулся, и убрал ноги.

— Тише, — сказал он. — Они только ушли.

Я приподнялся. Верёвка больно потянула плечи, и дальше пришлось подниматься боком. У сидевшего была опухшая щека. Он выглядел так, словно провёл здесь больше одной ночи и ни одной не хотел бы повторить.

— Что это?

Он не ответил.

Я спросил громче, и тогда понял, что с голосом что-то не так. Он шёл ниже, царапал горло. Я попытался откашляться — чужой кашель, незнакомое усилие груди.

За решёткой появился мужчина. На нём была одежда, которой я не мог подобрать названия: длинная кожаная безрукавка поверх короткой куртки, без единого предмета, выдающего реконструктора. Он держал лампу. Пламя двигалось, пока сам он стоял неподвижно.

— Опять отвязать?

— Да. Пожалуйста.

Мужчина не сдвинулся.

— Я не понимаю, что происходит, — сказал я.

Сидевший напротив закрыл глаза.

Я попробовал заговорить спокойнее. Так можно было разговаривать с пьяным зрителем, забравшимся на сцену: признать его присутствие, убрать из голоса приказ, предложить понятное действие.

— Давайте сначала развяжем руки. Потом вы мне объясните. Я никуда не побегу.

— Уже бегал.

— Вы меня с кем-то путаете.

Он выставил лампу вперёд. Я увидел собственное предплечье, насколько позволяли вывернутые руки: тёмный рубец от запястья почти до локтя. Никогда такого не было.

Я вывернул шею, пытаясь рассмотреть запястье лучше.

— Хватит дёргаться. Рой!

Я продолжал смотреть на руку.

Он ударил ладонью по решётке, и я вздрогнул всем телом — настолько чужим, что не угадал даже, как удержать равновесие. Завалился на плечо. Мужчина выругался, поставил лампу и вошёл в камеру.

Я отодвинулся от него раньше, чем успел решить, надо ли это делать.

— Не трону. Повернись.

Он разрезал верёвку. Я подтянул колени, вцепился освободившейся рукой в другую и нащупал рубец. Выпуклый, старый. Настоящий настолько, что стало стыдно за следующую мысль: грим. На левой руке не было моей небольшой кривой татуировки — первой буквы имени дочери, которую она уже несколько лет предлагала закрыть чем-нибудь приличным.

— Меня зовут Илья.

Мужчина посмотрел на моего соседа. Тот всё ещё не открывал глаз.

— Терен Рой тебя зовут. И приговор твой никто не отменял.

— Какой приговор?

Слишком быстро спросил. Он отступил за решётку, забирая лампу.

— До понедельника время есть. Господин Век завтра придёт, расскажешь ему, куда делся человек. Может, ещё поможет.

Я успел схватить его за край куртки. Сразу отпустил, увидев, как он потянулся к оружию.

— Постойте. Где я?

— В гостевом дворе.

Он закрыл дверь.

В стене напротив решётки было узкое окно. Я дотянулся до края и поднялся. За окном проходили люди, но видел я только ноги: сапоги, колёса тележки, длинный подол. Потом тележка отъехала, и через двор открылась каменная арка — такая большая, что за ней терялось всё остальное. В её боку светилась тонкая белая полоса.

Я стоял, пока на улице не прошли ещё двое. Ни автомобилей, ни фонарей, ни стен соседнего дома. Над аркой виднелось узкое пятно звёзд.

— Не смотри, — сказал человек у стены.

— Почему?

— Спать всё равно не дадут.

Я повернулся к нему, но он лёг, укрыв голову руками.

В чужой груди начинало колотиться сердце. Я приложил ладонь к рёбрам, будто мог проверить, что хоть внутри осталось моё. Ничего не узнавалось. Ни руки, ни дыхание, ни голос, которым я несколько минут назад пытался успокоить тюремщика.

Ника придёт без четверти девять. Ей откроют служебную дверь. Она поднимется в гримёрную, где я оставил телефон с будильником и уснул на полчаса.

Я не знал, кого она там найдёт.

Глава 2. Человек без роли

Первым делом Терен проверил дверь.

Она открылась. За ней оказался коридор с таким ровным светом, что стен было почти не видно. В конце коридора мужчина разговаривал с женщиной; ни один не повернулся. Терен закрыл дверь и встал спиной к ней.

Получилось.

Он освободился так легко, что несколько мгновений не мог придумать следующего действия. Пять ночей в камере, чужие крики сквозь сон, обещание Века прийти завтра. И вот дверь, которую можно открыть самому.

Терен засмеялся. Смех оказался негромким и лёгким, совсем не таким, какого он ожидал. Он поднёс руку к горлу, повернул ладонь. На запястье, ближе к большому пальцу, была маленькая чёрная буква.

Всё остальное тоже принадлежало другому.

Терен подошёл к зеркалу. Мужчина в нём выглядел усталым, но не избитым. Волосы были короче, чем у Терена, кожа светлее. Он обнажил зубы, заставил лицо улыбнуться, и стало хуже: лицо мгновенно приобрело выражение человека, который рад тебе и знает, что делать.

Терен улыбаться перестал.

В комнате стоял диван. На нём он проснулся; рядом лежала плоская чёрная вещь. Теперь вещь пела. От звука он отшатнулся раньше, чем разглядел засветившуюся поверхность. Там было написано: «20:35. Подъём».

Цифры он понял сразу. Понял и слово, хотя никогда прежде не видел таких знаков. Он смотрел на них, ожидая, что заодно вспомнит, как вещь выключить. Ничего больше не вспомнилось.

Терен накрыл её диванной подушкой. Песня стала тише.

В дверь постучали и, не дожидаясь ответа, вошли.

— Илья, ты здесь?

Это был мужчина из коридора. Седой, с небольшим брюшком, он не нёс оружия и не остановился у порога, как посторонний. Терен отступил от зеркала, освобождая ему путь, и тот нахмурился.

— Уснул, что ли? Мы тебя потеряли.

Терен кивнул.

Из-под подушки продолжало петь.

— Будильник на телефоне убери.

Он посмотрел на диван. Мужчина проследил за взглядом, достал чёрную вещь и провёл пальцем по свету. Песня оборвалась.

— Что с тобой?

— Ничего.

Мужчина подождал.

В Равени такого ожидания следовало опасаться: значит, человек уже знал ответ и хотел услышать, насколько далеко ты зайдёшь. Терен заставил себя посмотреть ему в лицо.

— Не сразу понял, где нахожусь.

— Ещё и заблудился у себя в гримёрной. Сядь.

Терен не сел. Между ним и дверью оставался один шаг. Он мог выйти, мужчина наверняка попытался бы задержать, но в коридоре были ещё люди, и пришлось бы объяснять. Пока его принимали за здешнего, лучше было сохранить это преимущество.

— Голова кружится?

— Нет.

— Тошнит?

— Нет. Я здоров.

Мужчина смотрел уже без раздражения. Это было плохо: раздражённые торопились уйти, озабоченные оставались надолго.

— Илья, давай я кого-нибудь позову. Ты какой-то...

— Не надо, — перебил Терен. — Пожалуйста. Я просто не выспался.

Он не знал, мог ли человек этого мира так отвечать. Но мужчина выдохнул, и расспросы закончились.

— Завтра в одиннадцать. Не забудь. И поешь нормально.

— Хорошо.

— Твоя сейчас придёт. Я буду внизу, если что.

После его ухода Терен взял телефон с дивана. Экран снова засветился; появились четыре пустых кружка и ряды цифр. Он попробовал провести пальцем, как делал мужчина. Кружки остались. На секунду возникло отражение незнакомого лица, потом всё погасло.

Терен оставил телефон на месте.

Он снял куртку со спинки стула. Нужно было уйти, пока его не начали провожать. На стене возле двери висело расписание, и среди имён он нашёл «Илья Серов».

Так звали человека, которого он оставил в камере.

На листе Илья Серов был занят завтра с одиннадцати до трёх. Терену захотелось сказать этому человеку, что завтра у него будут совсем другие занятия. Предупреждать было поздно.

В дверь снова постучали.

* * *

Девочка вошла сама, не дав ему ответить. Поставила сумку на стул, с которого он только что снял куртку, и сразу заговорила:

— Пап, нам можно уже? Борис сказал, там ещё кто-то разбирает, но это быстро.

Терен успел спрятать куртку за собой. Бессмысленное движение; девочка не смотрела на него, вытаскивала что-то из сумки.

Она была примерно того возраста, в котором его младшая сестра перестала разрешать ему носить её через разлившуюся канаву. Вначале это воспоминание помогло: он хотя бы знал, как не напугать ребёнка. Потом дошло обращение.

Папа.

— Сейчас, — сказал Терен.

— Я думала, ты уже зал занял.

— Нет.

Девочка подняла голову.

— А что ты делал?

Он указал на диван. Она покосилась на него, потом на спрятанную куртку.

— Ты домой собирался?

Домой. Значит, она знала куда. Можно было пойти за ней, поесть, выспаться, а потом уже искать способ остаться на Земле до следующего сезона. Он обернулся к зеркалу, и девочка заметила заминку.

— Ты чего?

— Проверял, проснулся ли.

— Ну вот. У меня минут сорок. Мама скоро освободится.

За девочкой приедет мать. Терену стало легче, но ненадолго: она должна была знать своего мужа гораздо лучше, чем девочка. Он не мог провести здесь ночь, если она приедет за ними обоими.

— Знаешь, давай перенесём, — сказал он.

Девочка замолчала.

Терен приготовился к обиде. Умел с ней обходиться: согласиться, что подвёл, предложить больше завтра. Но на него смотрели уже внимательнее.

— Куда?

— На другой день.

— Мне завтра сдавать.

Он не ответил. Она перевела взгляд на диван и погасший телефон.

— Ты что-то выпил?

— Нет.

— Точно?

— Точно.

Она вдруг заговорила тише:

— Пап, если тебе плохо, скажи. Я маме позвоню.

В её голосе было слишком много доверия к одному короткому ответу. Терен почувствовал, как сейчас снова скажет «ничего» и она поверит, потому что у неё нет причины ждать другого человека на месте отца.

— Со мной не нужно оставаться, — сказал он.

— В смысле?

Он опустил куртку на диван.

— Позови мужчину, который был здесь до тебя.

— Бориса?

— Да.

Она не вышла, а достала свой телефон и набрала номер. Терену не понравилось, как уверенно она это сделала. Уже звала помощь, не разрешая ему выбрать какую.

— Мам, папе как-то плохо. Мы в театре... Не знаю. Говорит, не выспался, но он странный. Приезжай, пожалуйста.

Терен смотрел на дверь. В его мире эта просьба означала конец свободы. Но возле двери стояла девочка, которая пришла к отцу записывать шаги, и отодвинуть её, даже не коснувшись, означало оставить здесь уже совсем не то, что он хотел.

Она убрала телефон.

— Мама скоро будет. Ты сядь, пожалуйста.

Второй раз за вечер ему предлагали сесть. Он подчинился.

* * *

Борис пришёл вместе с девочкой: она вышла за ним, оставив дверь открытой. Теперь он сел сам, напротив Терена, и не спрашивал, как прошёл сон.

— Что случилось?

Терену было знакомо это устройство разговора. Человек садился так, чтобы ты смотрел на него, не видел выхода и не успевал заметить, кто ещё вошёл. Но Борис, наоборот, отодвинулся, освобождая проход, и сказал девочке:

— Ника, подожди в зале. Я с ним посижу.

Она осталась у двери.

— Я отсюда могу?

— Можешь.

Ника. Нужно было запомнить сразу. Не потому, что пригодится представляться её отцом. Просто не хотелось снова услышать её имя от другого.

— Я не тот, кого вы знаете, — сказал Терен.

Борис смотрел на него, ожидая продолжения.

— Не понимаю, что произошло.

Это было неправдой. Терен отлично понимал то главное, о чём сейчас говорить не хотел. Он сам уснул возле Порога, три ночи заставлял себя не бояться, что другой человек окажется слишком старым или больным. Он выбирал жизнь, которую не видел. Согласился на любую, кроме своей.

— Ты меня узнаёшь? — спросил Борис.

— Нет.

Ника переступила порог.

— Пап.

Терен посмотрел на неё. Она держала маленькую камеру, с которой пришла. Навела на него, но не включила — только проверяла, как он отреагирует.

— Что я сегодня сказала, когда свет погас?

Это был лёгкий вопрос. По тому, как она его задала, Терен понял: отец должен засмеяться раньше, чем ответит.

Он попробовал улыбнуться и остановился. Лицо легко сложилось в ту приветливую улыбку, которую он уже видел в зеркале. Но слова не пришли.

— Не помню, — сказал он.

Ника опустила камеру.

Борис потянулся к телефону, потом остановился и спросил, согласен ли Терен принять помощь. Терен согласился, не зная, что это будет означать. Лучше здесь, при них, чем в незнакомом городе, куда он не сумел бы вернуться.

— Где я буду ночью?

— Сейчас разберёмся, — сказал Борис. — Один ты отсюда не пойдёшь.

Это прозвучало обещанием, но Терен услышал запрет и с трудом заставил себя не встать.

Снаружи послышался быстрый разговор. Женщина вошла, увидела сидящего на диване человека, и в первую секунду её лицо изменилось так, будто ей показали что-то, о чём она давно боялась узнать.

— Илья?

Он поднялся.

— Сядь, — сказала она.

Ника подошла к матери. Та взяла её за плечо, не переставая смотреть на Терена. Теперь они стояли вместе, а Борис остался возле него, и Терену было ясно: если он всё ещё собирался играть хозяина тела, время для этого кончилось.

— Меня зовут Терен Рой.

Женщина не ответила. Борис произнёс её имя — Алина — и начал что-то объяснять.

— Это роль какая-то? — спросила Ника.

Терен покачал головой.

— А где мой папа?

Терен открыл рот.

Он видел перед собой камеру, в которой на полу лежал человек с опухшей щекой. Слышал скрип ворот перед рассветом. Илья Серов должен был уже проснуться. Заговорить с караульным, попросить развязать руки. Он не знал, что караульный от этого только разозлится.

— Там, где был я.

— Где?

— В Равени.

— Это город?

Терен кивнул.

Ника ждала ещё. Он знал, что должен сказать про суд и про понедельник, про стражника, который умер, про то, что господин Век не оставляет в живых людей только потому, что они больше ему не нужны. Но говорить всё это девочке при её матери было всё равно что отдать себя обратно караулу.

Алина повела дочь к выходу.

Терен успел шагнуть за ними и остановился, когда Борис тоже встал.

— Погодите. В понедельник его могут убить.

Обе обернулись.

— За что? — спросила Алина.

Он посмотрел на свои руки. На них не было ни рубца, ни следов верёвки. Такие руки ничего не доказывали, и от этого стало страшнее.

— За то, что сделал я.

Глава 3. Допрос актёра

Сосед сказал, что утром его выпустят, если он назовёт хоть одного живого человека, который согласится его забрать.

— Я бы согласился, — сказал я.