Рассвет огненной птицы

– И ты должна снять их. Они дешевые, все погнутые и совсем не похожи на столичные украшения из цветов. Их неприемлемо носить при дворе.

– Ошибаешься. Я надела то, что ты дала. Но и вещи моего племени – тоже. – Я провожу рукой по расшитому лотосами платку, торчащему из-под жилетки из кожи яка и верблюда. – Мой наряд объединяет наши миры.

– Почему ты такая упертая? – Андалиб окидывает меня неверящим взглядом.

Я смотрю в зеркало и прикусываю губу, чтобы сдержать дрожь. Как мне ей это объяснить? Что, несмотря на данное императору обещание, я цепляюсь за прошлое так же, как за будущее. Я не должна была пережить набег. Заслуживаю ли я жить? Нет. Но я поклялась сохранить историю и традиции племени. Башах сказала бы, что забыть – значит предать.

– Она упрямая, – соглашается ума, куда менее встревоженная.

– И ты это поощряешь?

– Вовсе нет, – говорит ума, но при этом морщит губы, и я понимаю, что она врет. Ей хочется, чтобы я выглядела так, словно во мне живет все то, что она потеряла на Пути Верблюда.

Моя служанка качает головой, неизменно хмурясь. За три дня, что я здесь, она, кажется, хмурит брови все сильнее и сильнее в моем присутствии.

– Это дорого обойдется тебе, девочка, – предостерегает она. – Разные ветви азаднийского двора защищают свое. А в глазах членов великих кланов ты – чужачка, дикарка из степей. Ты должна заслужить доверие своего клана. Не позволяй на себя напасть. А если тебя попытаются убить в процессе, – уголки ее губ опускаются, – ты должна заметить угрозу до того, как она тебя поразит.

– Мои единокровные братья и сестры захотят мне навредить? – Я недоверчиво смотрю сквозь ширму.

– Они принадлежат к кланам Азадниабада. Они используют дары природы и глины – цветы, травы, растения… Яды — как для исцеления, так и в качестве оружия. Лишь Божеству ведомо, сколько раз братья и сестры пытались убить императора, когда мать провозгласила его наследником трона. Учитывая, как ты себя сейчас ведешь… Другие его жены точно попытаются тебя убить.

На меня накатывает легкая тошнота. Это все для них нормально. Убийства. Ухищрения. Что-то сжимается у меня в груди, и мне отчаянно хочется спокойно поработать с Башах…

Я обрываю эти мысли.

– Не бойся, – говорю я служанке. – Сам император обучал меня обнаруживать яды в эти три дня. Он сказал, что яды – оружие его двора.

Не ответив, служанка отворачивается к ажурным прорезям в ширме и наблюдает за дворцовым приемом. Он тянется долго и медленно. Это еженедельный ритуал, в котором принимают участие многие аристократы. Я с трудом понимаю его суть, осознавая лишь то, что просители из самых отдаленных земель обращаются к старейшинам клана Зар, и император дает ответ лишь на самые сложные прошения. Пока он терпеливо слушает, его писцы яростно записывают все на многочисленных свитках папируса. Все заканчивается долгой молитвой, и дворцовые двери со скрипом закрываются позади последнего просителя.

И наконец император взывает:

– Внимание, мой клан Зар!

Служанка выводит нас из-за ширмы и ведет в тронный зал через еще одну голубую арку, такую низкую, что приходится склонить голову, прежде чем войти. Служанка объясняет мне, что так было сделано по велению императора и на случай нападения.

Мы проходим в центр зала, к группе женщин, облаченных в почти такие же одежды, что и ума. Должно быть, это другие жены императора.

Выйдя из-за ширмы, я вижу знакомый тронный зал. В отличие от войлочных юрт, его стены сложены из твердого камня. Над нашими головами многочисленные кобальтовые купола подхватывают остатки лучей угасающего солнца, подсвечивая резные панели на стенах. Под потолком вьются покрытые шипами ветви и голубые полевые цветы. Они тянутся по округлым углублениям стен главного зала, выполненных из слоновой кости, и все это выглядит так, будто растения – живые существа.

Среди деревьев движутся темные тени. Птицы. Крохотные щебечущие голубые синицы, порхающие черные фазаны, светлые майны и нежные зимородки-альционы на ветвях оливкового дерева, тянущихся из заросшего трона. Я не вижу ни земли, ни воды, будто магия течет из журавлиного трона к подрагивающим корням деревьев и цветов.

Зал полон собравшихся аристократов. Они лежат под оливковыми деревьями на толстых белых коврах из войлока и диванах, попивая розовый чай из чашек размером с ладонь. Некоторые держат в руках длинные ручки шикарных вееров, сложенных из синего пергамента и украшенных монетками. Другие же, на чьих плечах сидят небольшие голуби, разговаривают с писцами.

Все внутри сияет от лучей заходящего солнца. Мое отражение искажается на витражном стекле, ярко-синем, как озера после Потопа Нуха, и уголки моих губ ползут вверх.

Но когда я понимаю, что губы в отражении не движутся, по рукам начинают бегать мурашки. Мои глаза, отражающиеся в стекле, становятся темными, и я могу поклясться, что вижу позади себя знакомую тень. Я тут же отшатываюсь, споткнувшись.

– Т-ты это видела? – спешу я к служанке.

– Соберись, – велит Андалиб, разворачивая меня лицом к трону.

Император обходит вокруг дивана, на котором стоит клетка с дворцовыми журавлями. В отражении его суровых темных глаз сияют цветы и деревья, окружающие постамент.

– Мир дочери моей четвертой жены, третьему ребенку клана Усур, вернувшейся в Азадниабад по моему приказу. Девочка доказала, что достойна носить имя Зар, противостоя саджамистанским захватчикам в долине Тезми’а и защищая наши границы. – Император оборачивается, чтобы поприветствовать меня, и замирает в недоумении. По залу проносится шепот.

– Одна из нас? – говорит неприятная женщина, стоящая возле умы. – Девчонка вырядилась, как принято в ее племени.

Другой голос, слева от меня, спрашивает:

– Может, она сомневается в том, кому служит? В том, где ей место?

Глаза императора, будто залитые чернилами, разглядывают меня.

– Она прекрасно знает, где ей место, Дунья, – но его полный безмолвного гнева взгляд скользит по моей темной кожаной жилетке, по украшенным перьями ястреба косам и наконец останавливается на моем лице.

Должно быть, членам правящего во дворце клана я кажусь странным, чужеродным существом. На холодных пастбищах Пути Верблюда наши одежды были продуктом охоты и уроком нужды. Мы носили то, что лучше всего защищало от стужи, в чем удобнее всего было охотиться: окрашенную верблюжью кожу, украшенную перьями, скромные кожаные одеяния рыжих и красных оттенков. Мы всегда старались выменять ткани, но они не были такими яркими и тонкими, как на платьях дворцовых слуг.

Я встречаю холодные взгляды придворных, не дрогнув, принимая последствия своей жалкой попытки.

Одна из женщин выходит вперед, и остальные расступаются, давая ей пройти. Это ее император назвал Дуньей. Она выглядит столь же тонкой и бледной, как журавль. Ее лицо скрыто под белой вуалью, а волосы – под головным убором. Она одета в расшитое серебряными нитями и стеклянными бусинами цвета морской волны верхнее платье. Ее тонкая талия плотно перевязана бархатным кушаком.

Подняв руки к лицу, она смеется, укрывшись рукавами, и звук ее смеха лишен теплоты. Стоящая рядом с ней ума бросает мне предупреждающий взгляд.

Дунья подзывает меня к себе. Она вынимает из ножен на руке кинжал из слоновой кости и постукивает его краем по моей шапке.

– Нет никакой нужды носить меховую шапку ханского племени. – Легкий щелчок по золотым нитям на моих руках. – И на тебе золотые нити, как у степных племен. Они очаровательны, но, когда верность императорской дочери оказывается под сомнением, это опасно. – Щелчок по моим косам. – И ты не похожа на одну из женщин клана Зар. Даже твои волосы пропитаны запахом пастбищ. На самом деле, раз ты так пренебрегаешь символами империи твоего отца, с тем же успехом можешь быть одной из наших врагов из Саджамистана. Тебя привели сюда силой, дитя?

Я смотрю на императора, но он молчит. Ума тоже ничего не говорит. Мое тело вспыхивает от того, что все члены клана безучастно смотрят вперед. Стоящая позади со склоненной головой, моя служанка глядит с понимающим блеском в глазах, и от ее взгляда я чувствую новые волны жара. Однажды хан сказал, что я стою между двух миров. «Я должна сделать выбор», – понимаю я.

– Чтобы отпраздновать приезд этой дочери, – объявляет Дунья, – мы устроим пир, когда закончится пост. – Члены клана бормочут в знак согласия и встают, когда она взмахивает рукой. После того как придворные расходятся, Дунья тянет меня за рукав. – Иди к моей дочери, Жасне. Сегодня будешь есть вместе с нами. – Ее победная улыбка предназначается не мне, а уме.

* * *

Обеденный зал выглядит странно. Он представляет собой длинную комнату с несколькими круглыми низкими столами. Все аристократы сидят вокруг этих столов, мой отец – в самом дальнем конце. Жасна, которая представилась после приглашения ее умы, подводит меня к стоящему в центре устланной коврами комнаты столику, накрытому роскошной красной скатертью. Я прохожу мимо сидящих скрестив ноги членов клана. Жасна показывает мне двоюродных и единокровных родственников. Вон там – Йюн, второй по старшинству сын Дуньи, Азра, еще одна наследница, и бесконечные двоюродные братья и сестры. Джирджиз, Наид, Бельззар. Я теряю им счет.

Жасна показывает рукой на многочисленных советников и военачальника, приехавшего из западной префектуры. Среди них я узнаю дядю Хайята. Советники бросают на меня любопытные взгляды. А вот военачальник пялится и пялится.

– Почему он так смотрит на меня? – вздрагиваю я.

Жасна кидает на него быстрый взгляд и с отвращением кривит губы.

– Тебе лучше держаться подальше от этого военачальника. Его зовут Акашун, Волк префектуры Кайяк.

Потом Жасна усаживает меня на лежащую на полу подушку напротив Дуньи и умы. Я узнаю, что Жасна старше меня на два года, и ее мягкий тон куда более приятен, чем холодный голос ее матери. Она ниже, пухлее и здоровее меня, и оттенок ее светло-карих глаз напоминает чай из корицы.

– Мир вам, – говорит Дунья нам с умой. – Мы прерываем пост каждый день во время восхода и захода солнца.

Несмотря на волнение, мои глаза округляются при виде яств, которыми уставлены круглые столы. Слуги приносят латунные подносы и длинные шампуры с мясом. Здесь есть баранина в масле гхи, присыпанная розовыми лепестками и толчеными фисташками, расписанные голубыми узорами керамические блюда с пловом, рис, приправленный шафраном и куркумой, яхни[9] из ягненка, поданный со спелыми абрикосами и сочным круглым виноградом.

Множество корзин, полных посыпанных белыми и черными семечками кунжута вытянутых лепешек длиной с мое туловище, стоят на плетеных ковриках из тростника. Я касаюсь вышитого на краю колоска пшеницы… Его очертания напоминают перо. В центре лепешки изображен огненный лотос, окруженный фазанами, и это совсем не похоже на те круглые лепешки, которые мы выменивали на Пути Верблюда. Следом слуги выносят медные чайники с кипящим зеленым чаем.

Жасна ставит передо мной небольшую тарелку, пахнущую семенами лекарственного абрикоса и горькими ягодами. Потом Дунья накладывает мне в тарелку кусочки кебаба из ягненка, рис и острый соус из масла, вместе с полукруглой лепешкой.

– Это все мне? – недоверчиво спрашиваю я.

Дунья ухмыляется.

– Твое племя могло позволить себе лишь то, что добыли на охоте или выменяли. В Азадниабаде нам доступны дары всех наших префектур. Столица покупает конину и баранину у степных племен. Хлеб мы выращиваем здесь, в житнице империи. Рис растет в болотистых землях на западе…

Я едва слушаю ее затянутый ответ. Вместе с тем я отламываю кусочек хлеба, масло гхи тает у меня на ладони. Помолившись, я трижды дую на хлеб и передаю его уме. Но остальные члены клана начинают смотреть на нас, и Жасна перехватывает мою руку.

– Ты больше не среди своих соплеменников в долине Тезми’а, – тихо говорит Жасна. – Моя ума рассказала мне о ваших странных традициях, принятых там, высоко в горах. Вы трижды благословляете еду и передаете ее родственникам. И еще едите, сидя у огня.

Мои губы растягиваются в улыбке, когда я слышу, как Жасна описывает знакомые обычаи. Она встречается со мной глазами, и ее взгляд смягчается. Дальше она говорит с неохотой.

– Здесь мы отдаем дань уважения старшей из женщин, позволяя ей съесть первый кусок. Мы не разламываем хлеб.

– Почему?

– Мы следуем традициям из легенд о Журавле. Когда-то птицы, как и люди, жили в одиночестве. Потом Небесный Журавль призвала остальных птиц, чтобы они жили семьями, объединившись в круги под покровительством Птичьего Короля. Даже в битве журавли, самые грациозные из птиц, атакуют, хитро двигаясь по кругу. И мы действуем так же, как они, – едим и пьем вместе, сидя кругом с другими кланами.

– Это все… совсем непонятно, – признаю я так, чтобы слышала только она.

Что-то меняется в ее лице.

– Должно быть, да, – соглашается она. Но позади нее Дунья мрачно наблюдает за нашим разговором. Ее выражение лица хранит в себе дурное предзнаменование.

Я вижу, как за другими столами старшие женщины преломляют хлеб с короткими молитвами. Даже император, сидящий в окружении военачальников, ждет, пока это сделает старуха, кажущаяся древнее, чем духи из сказаний Башах.

После того как в нашем кругу Дунья надламывает хлеб и прерывает пост, все начинают есть и разговаривать. Я смотрю на свою тарелку, переполненную едой.

– Этого слишком много.

– Это все для тебя. – И снова лицо Жасны наполняется сомнением. Что-то не так – вопят мои инстинкты.

Сидя напротив меня, ума накладывает кусочки ягнятины в лепешку, обмакивает в общую миску с соусом и протягивает мне. Но Жасна перехватывает ее.

– М-м-м, нет ничего вкуснее, чем еда из рук умы, правда? – подшучивает она.

– Ей не нужны руки умы, чтобы стать сильнее, – вмешивается Дунья, откусывая щедрый кусок кебаба. – Ешь, дитя.

Это больше похоже на приказ. Сжав челюсть, я накладываю на хлеб мясо и изюм. И только я собираюсь откусить, как Жасна выбивает пищу у меня из рук, раскидывая ее по столу.

– Жасна! – одергивает Дунья, гневно глядя на нее. – Ешь, – повторяет она мне.

В этот раз я быстро беру еду, прожевываю и глотаю. Жасна избегает моего взгляда, а ее лицо наполняется тревогой.

– Как тебе наше угощение? – спрашивает Дунья.

– Вкусно, вторая ума.

Блюда на вкус более изысканные и не такие жирные, как те, что мы едим в степях. Через секунду мое сердце пускается вскачь, и я сгибаюсь пополам.

– Но ты выглядишь больной, – настаивает Дунья.

Живот снова сводит, но я подавляю ощущения, глотнув чаю. Тошнота не уходит. Горло наполняется желчью, но я проглатываю и ее. Сердце мчится все быстрее и быстрее, как перепуганная лошадь.

Я торопливо встаю, и очертания зала кружатся. Частое сердцебиение, желание исторгнуть содержимое желудка, черные точки, застилающие зрение, судороги, сводящие тело…

Повернувшись, я встречаю наглый, как у ястреба, взгляд Дуньи. Жасна жмется к ней с пустым выражением лица. Я думала, мы ели пищу с одного подноса…

Осознание истины обрушивается на меня. «Дело в моей тарелке», – ослабевая, думаю я. Должно быть, яд был намазан на мою тарелку до того, как Жасна поставила ее передо мной.

Колени начинают дрожать. Я падаю.

– Император! – кричит ума. Голоса, звучащие в зале, стихают. Император встает, и к нему бросаются слуги.

Я падаю головой назад на шерстяной ковер. Все вокруг меня кричат. Я не моргая смотрю на сияющие своды потолка. Кажется, будто изображение изогнувшегося журавля с любовью улыбается мне. Руки сводит судорогой, и я поднимаю их. Синюшная паутина расползается между моих пальцев. Я замираю, но мое горло сокращается. Что-то набухает в основании языка, будто твердый камень. Я сжимаю и скребу свою шею, впиваясь ногтями в тонкую кожу. Нечто на языке увеличивается, перекрывая доступ воздуха, и мои глаза расширяются. Мне нужно дышать.

Слуги переворачивают меня набок, стучат по спине.

Император стоит надо мной, грозно сжав губы. Я ожидала чего угодно, но не жуткого унижения на его лице. Ему за меня стыдно.

Я представляю, как Дунья восклицает: «Было легко отравить его дочь, которую он с гордостью представил императорскому двору, своему клану. Она была одета как дикарка и умерла еще до того, как успела доесть».

Слезы обжигают мои глаза. Кажется, время останавливается. Я с ужасом чувствую, как слабеет мое сердце.

Черная тень – тот же мутный призрак, которого я видела в ночь гибели нашего клана – появляется из моей груди и стекает на ковер. На лице ее нет никаких черт, кроме глаз, белых и грустных, как полная луна. Она указывает на мое сердце.

– Я хочу жить! – пытаюсь закричать я, но в этом странном переходном состоянии между жизнью и смертью не могу издать ни звука.

Черная тень затекает обратно в мою грудь. Тепло проникает в мои конечности, и воздух медленно просачивается мне в рот. Все чувства быстро возвращаются.

Слуги несут меня в комнаты врачевателей. Меня укладывают на лежанку на полу. Император говорит с целителем, но я не могу разобрать слов.

Император просовывает два пальца в мой рот. Что-то черное и похожее на мел, будто шарики из глины, которые я лепила и варила, когда мы голодали, проскальзывает в мое горло. Мои глаза дергаются, и все передо мной плывет.

Я больше не у врачевателей. Я лежу, дрожа, возле очага в юрте из войлока, и на моем лбу лежит теплая ладонь. Длинные тени, отбрасываемые огнем, танцуют на полу со мной рядом.

– Лишь надежда поддерживает в нас жизнь, маленькая воительница, – раздаются слова, принадлежащие женщине с серыми глазами и резким голосом. – Живи и расскажи о наших надеждах.

Мое племя живо. Они лечат меня.

– Обещаю, – клянусь я ей.

– Что ты обещаешь? – прорывается сквозь вызванный ядом бред чей-то грубоватый голос.

Я тяжело моргаю и возвращаюсь в холодные комнаты врачевателей. Едкий запах трав бьет мне в ноздри. Надо мной возвышаются бледно-золотые своды потолка, увитые лианами.

Перед глазами появляется император. Он стоит ко мне спиной.

– Тебя отравил кто-то из моего двора. У тебя будет много таких врагов, – спокойно сообщает он. – Я полагал, ты умнее. Я даже лично обучал тебя науке о ядах.

– Но… мы занимались всего три дня, – запинаясь, говорю я. Мне хочется, чтобы он повернулся ко мне. Обнял, как положено отцу.

– Повтори? – Он оборачивается, и вместо тревоги я вижу на его лице закипающий гнев. – Три дня? Трех дней достаточно, чтобы поумнеть. Я сам обучал тебя. Я предупреждал тебя насчет наших традиций. И все равно ты поддалась простейшей уловке на глазах всего моего двора. Другие мои дети не настолько глупы, чтобы верить незнакомке, предлагающей еду. Они учатся сами и готовы к встрече с врагом. Мы, азаднийцы, перенимаем хитрость Небесного Журавля, пользуемся дарами природы для исцеления и делаем яды нашим оружием.

Я пытаюсь сесть и схватить его за руку, но император делает шаг назад.

– Ты опозорила меня. Ты – не одна из Зар. Я пожалел тебя лишь потому, что ты – эйджиз, что защитила наши границы от нападения саджамистанцев. Я ошибся. Я не могу дать тебе больше внимания, защиты и продолжить обучать. Я окружен верными военачальниками, просителями, аристократами и префектами, которых нужно контролировать. Я должен охранять наши границы. Ты немедленно уедешь и будешь жить в восточном гарнизоне, пока не станешь старше и умнее. – Его слова становятся воплощением моих страхов.

Мне хочется закричать: «Мы оба знаем, кто отравил меня!» Вместо этого меня рвет углем на собственные колени.

– П-пощадите, мой император, – хриплю я.

Его улыбка холодна, как лезвие ножа.

– Уголь и вытяжка из глины, что я дал тебе, не спасут от такого быстродействующего яда. – Император поднимает ко рту кусок корня арака и начинает его жевать. – Через пару минут тебя парализует. Попытайся пошевелиться, дочь. Ты не сможешь.

Рукой он скользит под кушак, достает оттуда небольшой пузырек и покачивает им.

– К счастью, целитель осмотрел твою тарелку и определил яд. В этой бутылочке – противоядие.

– Противоядие, – повторяю я, приказывая пальцам взять ее, но они отказываются подчиняться. Мне хочется, чтобы здесь была ума, но я одна. Со мной лишь император и его воля. – Пожалуйста, дада! – Я перевожу на него взгляд. Он – мой дада, и поэтому я доверяю ему. Он спасет меня. Он не станет причинять мне боль…

– Сила, – тихо говорит он. – Тебе нужно лекарство? Тогда ты должна распознать яд. У тебя есть три попытки, чтобы сказать, как тебя отравили. – В его глазах отражается ночь. На лбу у него проступает пот, и он его вытирает. – Я предупреждал тебя, дочь. Я велел тебе забыть, уничтожить твою прошлую жизнь и создать себя заново – для меня. Для клана. И все же ты предстала перед моим двором как… как дикарка, которой неведомы структура и порядок, наш уклад жизни. И, несмотря на то что мы изучали яды, ты поддалась им так быстро.

В панике я сглатываю слюну, вместо того чтобы сплюнуть, и снова начинаю задыхаться. Но император попросту стоит и смотрит, жуя криво свисающий изо рта и покачивающийся корень арака. Его едва заботит, что перед ним дочь задыхается от яда, вцепившись в шею и умоляя о лекарстве.

Думай. Я вспоминаю исходивший от тарелки запах, абрикос и… Почему я сразу не поняла?

– Сок пряженики и толченые абрикосовые косточки, – как-то умудряюсь выдавить я, но действующий яд превращает слова в невнятное бормотание.

Император резко наклоняется вперед, протягивая пузырек, и в его выдохе слышен оттенок облегчения.

– Верно.

Глава вторая

Первая жена императора – женщина подлая и суровая. На следующий день она не тратит ни одной лишней минуты, прежде чем отыскать меня в комнатах врачевателей, где я восстанавливаюсь на своей лежанке. В это еще темное время, когда другие смертные склоняются в молитве и просят о милости в первых священных лучах рассвета, должно быть, она уже нашла ее у себя под ногами.

Дунья усаживается на диван около моей лежанки и наблюдает за моим восстановлением с плохо скрываемым интересом. Она прогоняет придворных докторов и велит им оставить меня страдать.

Я готова к ее приходу. Я не спала. В эту ужасную ночь, когда ветер завывал среди дворцовых стен и ему вторило мое сердце, я свернулась калачиком, цепляясь за свое смертное тело, которое чуть не потеряла ранее. Создать себя заново. Это я могла бы сделать.

Я представляла, как разрываю свою душу на куски, беру воспоминания о детстве, о степях и прячу их в самые темные глубины моего существа. Я подняла палец и призвала свою силу. Используя свою боль, подчиняя ее, я поглаживала искорку нура, появившуюся у меня на ладони.

Потом я обернула свою силу против собственного сердца, потому что стало ясно: чтобы выжить, я должна стать врагом самой себе. Я велела холодному Небесному свету разрушить все, что знала о прошлой жизни, – воспоминания о кровопролитии, полные боли легенды племени и призрак Башах, что преследовал меня.

И теперь перед рассветом я смотрюсь в латунное зеркало на противоположной стене. Подняв руку, я снимаю четырехугольную шапочку – последнее напоминание о хане и моем племени. И вместе с ней избавляюсь от всего, что делало меня той, кем я была раньше.

На мгновение мое отражение в зеркале меняется. На короткий миг что-то позади меня обращается в тень. Я опускаю руку. Мое отражение движется с задержкой, насмешливо глядя на меня.

Я вздрагиваю, и отражение снова становится нормальным. Расплетаю дюжину кос на голове, напоминая себе: я больше не дочь сестры хана, не преемница Главной Сказительницы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Нух – пророк в мусульманском мире, библейский Ной. (Здесь и далее – прим. пер.)

2

Канюки – хищные птицы.

3

Дэвы – демонические существа, чаще всего великаны с множеством глаз.

4

Мариды – аристократы среди джиннов, гордые повелители водной стихии, обожающие подчинять себе талантливых магов.

5

Гули – оборотни, принимающие облик привлекательной женщины, чтобы заманить добычу.

6