Рассвет огненной птицы

– Если он не может окрасить мои руки или дать мне имя, то и пусть. Но почему ты никак меня не назвала?

Склонившись над моими руками, ума поделилась со мной тем, что стало нашим главным оружием:

– Дочь моя, ты знаешь, что твой дада – император Азадниабада. Он запретил мне называть тебя, когда я носила тебя во чреве. Это значит, что придет день, когда сам император даст тебе имя.

Азадниабад был огромной империей на западе, которой наши земли присягали на верность. Я знала, почему старейшин волновало мое существование, ведь я была дочерью императора, который отверг собственное дитя. Это то же самое, как если бы я была безродной.

– Император должен дать мне имя, – заявила я.

Но она покачала головой, и дюжина черных кос качнулась из стороны в сторону.

– Он живет далеко, вместе со своим двором.

– Тогда почему император взял тебя в жены? И когда?

– Могущественные мужчины многим жертвуют ради великой цели. Император отправил своих воинов через эти горы, чтобы договориться с нашим племенем о защите. Взамен его солдаты охраняли наши пастбища, а мы стерегли и сопровождали караваны с товаром на этом пути. Из всех сестер хана он выбрал в жены меня, и я согласилась. Не помню точно, сколько мне было. В этих краях мы умираем столь молодыми, что возраст не запоминается. Может, пятнадцать лет.

– Но, если ты нравишься императору, он мог бы забрать нас к себе.

Нефритовые глаза умы потемнели.

– Если Богу угодно, однажды мы отправимся к нему. Но азаднийские дворцы не годятся для людей из племени, подобных нам.

Ладонь умы задрожала на моей руке, игла впилась глубоко в кожу. Капля крови проступила наружу, и мои глаза наполнились слезами. Я сморгнула их, стиснув зубы.

– Когда ты обретешь силу, – прошептала ума, – он примет тебя. Для императора могущество – все равно что Святое Писание для верующего. И лишь оно способно завоевать его расположение.

Я уставилась на свои руки. Какая сила есть во мне, что могла бы впечатлить моего даду, Великого Императора?

Но ума не переживала. Теперь я понимаю, что она вспомнила сон о моем рождении, тот, в котором был Небесный свет. Она знала, что однажды я подчиню себе силу нура.

– Айсенор, – вмешался хан. Когда он вошел в юрту, мы обе повернулись. Он все слышал. Хан Усур был жестким, хотя и молодым человеком, обладал крепким телосложением и грацией как у снежного леопарда. Его плотная раскрасневшаяся кожа подрагивала, когда он говорил, а заплетенные в косы волосы были завязаны в крепкий узел.

Я склонила голову.

– Мир тебе, хан.

– И тебе, племянница. – Он потрепал меня по макушке, касаясь бородой шерстяной одежды. – Император Азадниабада и вправду избрал твою уму одной из своих жен. Но она объяснила это тем, что очаровала его своей красотой и сказаниями, завлекла легендами. Она была искусной ученицей!

Ума наклонила голову.

– Возможно. Но если он и говорил с восхищением о моих сказаниях до нашей свадьбы, то лишь потому, что в его империи эти традиции были утеряны. Он бы не понял, хорошим ли было сказание, если бы ему на это не указали. После этого я поклялась больше никогда не рассказывать историй.

Хан захохотал и обернулся ко мне.

Он осторожно забрал у умы иглу и молоко кобылиц. Она отошла назад, глядя на него с любопытством. Хан взял мою руку.

– Твоего дады здесь нет, но, даже будь это так, знал ли бы он, как украсить тебя нитью по нашим традициям? – пожурил меня он.

– О, хан, мы должны его научить!

– Дочь сестры моей, император сидит на своем троне и порабощает людей по своей прихоти не для того, чтобы рабы навязывали ему свои желания. Императора нельзя научить. И уж точно не его вассалы будут это делать.

У меня закружилась голова оттого, сколько всего я не знала и не могла себе вообразить.

– Но ведь ты – хан. Ты сам подобен императору. В пятнадцать лет ты объединил четыре клана этих гор под своими знаменами.

– Хан племени едва ли может победить империю. Для них мы – букашки. Когда твоя ума стала женой императора, ее через пару недель прогнали со двора. Другие его жены и азаднийские аристократы не могли вынести того, что скромная женщина из народа степей живет в их шикарных дворцах. Они считают нас дикарями, потому что мы слушаем ветер, ходим вместе со стадами, селимся в долинах и питаемся дарами земли, выращивая лишь то, что нам доступно.

Я съежилась под его мудрым взглядом.

– Без дады я чужая и там, и здесь. Я слышала, как главы кланов во мне сомневаются.

Он поднял пальцем мой подбородок.

– Ты не ничья, ты просто принадлежишь двум мирам. Может, однажды то, что ты другая, принесет нам огромную пользу. – Он потянул за нить, изображая на моих покрасневших руках замысловатый узор из перьев.

– Знала ли ты, – обвел он пальцами рисунок, – что на твоей коже – символы Небесного Журавля? Спустя столетия после Великого Потопа жил древний журавль, который освободил потомков Нуха, включая наших предков, от захватчиков-джиннов. Небесный Журавль принадлежал первым азаднийским племенам. Теперь он – символ империи твоего отца. Когда будешь по нему тосковать, посмотри на узоры. Часть его империи и истории теперь на твоих руках.

– А как же ты, хан?

Он прижался своим лбом к моему.

– Ты говоришь на нашем языке, рассказываешь наши легенды. Ты хранишь нашу историю, а теперь, – он обрезал нить, – я украсил нитью твои руки. Тебе принадлежит частичка моего сердца, дочь любимой сестры, – подмигнул он мне.

Ветер сотряс деревянное основание шатра, укрытое слоями войлока для защиты от рассветного холода. Я вздрогнула вместе с ним.

– Тогда я буду рассказывать эти истории, вкладывая в них всю свою душу, мой хан.

Улыбнувшись, он сказал:

– Я выменял их для тебя, – и передал мне пару черненых серег, украшенных выгравированными завитками и скрепленными вместе старинными монетами и перьями ястреба.

И как только он надел их на меня, среди палаток пронесся оглушительный крик, что разрушил наше умиротворение и стер мою улыбку. Хан вскочил на ноги. Снаружи его ученик, пятнадцатилетний охотник, весь покрытый кровью, несся на лошади.

– Набег! – выпалил юноша. – В ущелье Тезми’а. Они напали на караван под охраной и проломили дамбу, затопили северный путь.

Хан бросился к своей рыжей лошади.

Вместе с соплеменниками мы устремились в центр пастбища. Грабежи были обычным делом на Пути Верблюда. Солдаты грабили оазисы в городах-государствах, империи сражались за отрезки пути. Нам всегда удавалось защититься, и я думала, что хан способен отразить любой набег. Но еще двое наших лучших стрелков вернулись на стоянку, неся с собой тела. Мертвого мальчика со свернутой шеей передали одному из моих дядьев.

– Хадж? – закричала ума, глядя как его отец баюкает тело.

– Нет… – Я попыталась подойти, но ума оттолкнула меня назад. Мой товарищ по охоте. Мой молочный брат.

– И они схватили Хаву, – тихо проговорил лучник. Тревога прокатилась по всем шатрам и пастбищам, и даже мулы разволновались.

Это было не первое нападение на нас, но первое, что затронуло моих ближайших родственников. Я не могла отвести взгляда. А потом я увидела то, что было куда страшнее мертвого тела моего двоюродного брата.

В животе что-то перевернулось, и к горлу подступила тошнота.

– У-ума, что это за тень? – заикаясь, спросила я. Потому что из шеи Хаджа струилась тьма, завиваясь, как пролитые чернила. Она поднялась, словно черный змей, и уставилась на меня единственным мутно-белым глазом.

– Ума! – закричала я. Тень поднялась над его телом, как стая саранчи, и повернулась ко мне.

Ума сжала мою руку.

– Беги в наш шатер. Возьми мой клинок. Не выходи наружу.

– Что это за тень? – всхлипнула я.

Она закрыла мне глаза.

– Это тело. Тебе не стоит смотреть.

– Но как же демон, джинн?

– Какой демон? Какой джинн? – Ума покачала головой. – Ты напугана. Беги в шатер. И помни мои слова. Не выходи наружу.

Почему ума ее не видела? Почему не видела тень над трупом мальчика?

Принадлежность…

Год 508 после Великого Потопа Нуха, эра Небесных Птиц

Хава так и не вернулась. Это было только начало. Нападения происходили все чаще, и трупов становилось больше. Те, кого не убили, были схвачены враждебными племенами, силой выданы замуж или отправлены в рабство.

Утром в день зимнего солнцестояния, через три недели после похорон Хаджа, ума отдала мне свой лучший, самый тонкий кинжал и велела спрятать под штанами.

– Если тебя заберут, он тебе понадобится, – объяснила она.

С колотящимся сердцем я забрала похожий на иглу клинок.

– Но я не смогу победить взрослых воинов. К тому же я лучше управляюсь с луком и стрелами. Или с птицами.

Она горько улыбнулась.

– Он не для того, чтобы сражаться, глупое дитя. Если тебя поймают, то будут использовать как прислугу или как тело. Они и раньше так делали, чтобы внушить страх остальным. На нас нападают соседние кланы, объединившиеся с вражеской империей. Они хотят завладеть этими землями и потому сначала овладевают людьми, включая их тела. Если тебя заберут, возьми этот кинжал, дитя мое.

– И что мне делать дальше, ума?

– Проведи им вот здесь, – сказала она куда мягче и ласковее, чтобы сделать легче ужасное предложение, и показала себе на горло. – Это оборвет твою жизнь, и так будет лучше. Враг никогда не сможет тобой завладеть.

Я кивнула, но меня поразила более глубокая мысль. Глаза умы так подернуты печалью потому, что враг уже забирал ее?

Вместо того чтобы спросить, я взяла клинок.

Ее мысли преследовали меня тем же вечером, в сумерках, пока я обвязывала веревкой камень, а канюки-близнецы кружили над моими плечами между верхушками елей.

Ко мне подошла Башах-Хатун.

– Хватит этого, – она отвела мои руки в стороны. – Сегодня праздник, а наш клан горюет. Им нужна надежда.

Я помедлила, оглядываясь вокруг. Из-за пробитой во время первого набега дамбы наши пастбища оказались затопленными. Следом пришла засуха. Учитывая скудный урожай, редкую торговлю с ближайшими деревнями, выросшую дань, переселенцев с запада, занимающих любые пригодные для выпаса луга, и то, как сократились наши стада… голод становился серьезной проблемой.

– Надежда не накормит животных и не насытит наши животы.

В ответ Башах стала пинать ногой камни, и канюки над нами закричали.

– Башах! – возмутилась я. – Ума велела приготовить камни для стариков, чтобы они повязали их вокруг животов и так прекратили мучения от голода.

– Это чушь, – сказала она, подавляя зевок, и распинала еще больше камней.

– Чушь? – вытаращилась я.

Перед этим я застала Шиита, моего старшего двоюродного брата, за тем, что он ловил червей возле ручья, чтобы зажарить. Мы не могли купить перемолотой пшеницы, и поэтому делали рассыпчатое тесто из сушеной травы и белой глины и лепили из него шарики, которые варили. Тем вечером двое детей умерли от запора. Мой живот был тяжелым, будто в него запихнули камень. Нашу жизнь облегчали лишь стадо тощих кобыл и выращивание жемчужной пшеницы, которую мы высадили вдоль каналов рек.

Мы всегда кочевали по кругу с южной зимы до северной весны, по лугам вокруг озера Ксаша. Хан подумывал уйти подальше, к лучшим пастбищам, но вражеские кланы никогда бы не позволили нам осесть так далеко. Они и без того жаждали нас завоевать, чуяли нашу слабину.

– Почему хан не попросит помощи у моего дады, императора?

Башах замерла.

– Только не у этого жадного глупца.

– Император не может быть глупцом.

– Ха. – Она сцепила руки. – Он может быть надсмотрщиком, королем, да хоть избранным Богом, и я не возьму своих слов назад. Мы нужны ему больше, чем он нам. Это мы здесь важны, потому что охраняем пути, по которым идет торговля чаем и другим товаром, и сами при этом сражаемся с врагами.

– Ты его ненавидишь?

Она выглядела задумчивой. Ее ресницы, как у маленькой девочки, отбрасывали тени под глаза.

– Нет. До тех пор, пока он оставляет нас в покое после того, как мы платим ему дань. Видишь ли, дитя, этим императорам нравятся наши земли, но они не знают, как быть с людьми, что на них живут. Годы идут, появляется новый завоеватель, торгует с нами, натравливает кланы друг на друга, заставляет нас воевать ради его выгоды и защищать его границы, а когда его свергают, находится очередной надсмотрщик и делает все то же самое. Хватит с меня империй и солдат.

– Ты вышла замуж за хана.

Она наклонила голову и улыбнулась из-за завесы из темных кос.

– Мне было тринадцать лет, и он был столь же молод. Но мой хан поклялся, что он, хоть и мальчик, знает честь, – и взгляни на него теперь. В отличие от императора, хан знает границы алчности. Он – хороший человек.

– Император тоже должен быть хорошим человеком. Он мой дада.

– Возможно. Однажды я уговаривала твою уму не выходить за него замуж, но, если бы она отказалась, разве родилась бы ты?

В тот момент я немногое поняла из ее слов о политике завоевателей. Я знала лишь то, что только Башах была достаточно храброй, чтобы говорить гадости про самого могущественного человека в наших землях. Я подняла руки, чтобы спрятать за ними ухмылку.

– Я рада, что родилась.

Башах печально улыбнулась.

– Как и я. Знаешь, что я предложу тебе, дитя? Давай накормим клан надеждой с помощью сказания.

– История нас не накормит, – проворчала я.

– Надежда подпитывается сама собой, – мягко проговорила она. Ее глаза, серые, как слабый чай с молоком, согрели мою душу. – Сегодня мы напомним им легенду о Вороне и Журавле.

Вздохнув, я приложила ладонь к груди.

– Приказывай, Башах-Хатун.

Тем вечером темнота обрушилась на нас, как гром, резко и оглушительно. Грозовая туча прогнала с неба свет. Я позвала своих двоюродных братьев из центральных юрт. Многие старшие люди из нашего племени тоже пришли, услышав, что Башах собирается рассказывать историю, желая подсластить горечь непроглядной зимней ночи.

Облака висели низко, тонкая морось в воздухе жалила мои глаза. Дети сбились в толпу у огня, надев поверх кожаных одежд меховые накидки. Я взяла свою берилловую чадру, которую Башах подарила мне еще в детстве, и укрылась ею поверх шапочки из шерсти яка, монетки и бусины на которой позвякивали о церемониальную маску.

Башах также покрыла себя чадрой, прежде чем появиться перед кланом, как делали многие Главные Сказительницы. Голубая ткань была завязана сверху и струилась по ее спине. Красные бусины и перья ястреба опускались на ее лоб, а на горле покоился серебряный камень. Башах села впереди. Ее тяжелые меховые одежды, изношенные и потертые, принесли спокойствие, от которого плечи людей расслабились. Черная сурьма вокруг глаз, что оставались единственным открытым местом на лице, делала ее взгляд пугающим. Он требовал, чтобы даже сам ветер был с нами, поклонился и сел послушать рассказ.

Что-то оборвалось у меня в животе, когда я увидела, как уменьшилось наше племя. Когда-то люди жили столь же долго, как народ Нуха, почти до пятисот лет. Но сейчас они едва доживали до двухсот. Учитывая голод и жесткие условия жизни в горных пастбищах, нашему клану повезет, если мы дотянем до сорока.

Я стояла рядом с Башах на застывшей земле. Она вытянула руки.

– Во времена, когда мир был еще юн и Небеса говорили с людьми, жил на земле великий Посланник по имени пророк Нух. Сердце его было больше океана, а голос гремел сквозь века, и на протяжении без пятидесяти лет десяти столетий предупреждал он свой народ о неминуемой беде. И все же они не слушали его. Знаете, что было дальше?

– Небесная кара! – пропела я.

– Верно, – обманчиво-легким голосом согласилась Башах. – Божество открыло хляби небесные, и небо излило слезы на землю. Даже глина четырежды исторгала воду в страшном Потопе, что уничтожил человечество. Лишь пророк Нух и те, кто уверовал, сели в ковчег и плыли по волнам, что смыли грехи человечества. Но мало кто помнит, что еще было на том ковчеге. Покажи нам, юная дочь.

Я взмахнула руками. Золотая нить на предплечье вспыхнула в свете костра. Мой канюк ответил на зов и с криком пролетел вокруг моей головы, касаясь перьями желтой травы. Я не показала своего удовлетворения.

Толпа подалась вперед.

– На Ковчеге Нуха было три птицы, посланные Божеством: Небесный Трехглавый Ворон и Небесный Журавль, – продолжала я. – А третья птица, достойная Симург, невообразимо мудрая, парила над ковчегом, следуя своему пути, как мы, кочевники, лишь чтобы исчезнуть в конце… в конце эры… – что-то перевернулось у меня в груди, и заученный рассказ сбился. Я схватилась за горло в надежде, что толпа ничего не заметила.

Башах продолжила, скрывая мою ошибку:

– Ковчег дрейфовал столетиями, пока воды не отступили и из их глубин не показалась глина. Небесные Птицы заметили землю, и люди с Ковчега вновь населили мир. На протяжении поколений Небесный Ворон и Небесный Журавль жили вместе с одним кланом среди многочисленных потомков Нуха. Используя способности, что даровали им Небеса, птицы защищали растущие королевства, лечили раненых, сражались с джиннами и захватчиками, что использовали черную магию. Но после того как пророки успели прийти и исчезнуть, тьма вновь просочилась в сердца людей.

Вместе с ястребом я устремилась вниз, изгибалась и кружилась, а наши тени от пламени костра воссоздавали древние битвы. Когда канюк завис над моей головой, я вырвала у него перо.

– Однажды, – сказала Башах, – жил монах, что всегда постился и платил закят[7]. Имя его было Эйджиз. Дела мирские его не заботили. Но когда люди овладели черной магией, стали поклоняться джиннам, называя их божествами, тьма разрослась. Начались Войны Джиннов. И когда его племени начала угрожать опасность, Эйджиз, монах, ощутил желание защитить его. Он молился и произносил девяносто девять имен Божества. В ответ Небесный Ворон и Небесный Журавль подарили правоверному монаху по перу. И то было больше, чем просто скромный дар, ведь перья сотворили девяносто девять золотых связей, что соединили тело монаха с Небесами. Эти связи благословили его невероятной силой, берущей начало в Небесном благе. Такой могучей, что могла повергнуть даже джиннов. Вскоре об этом узнали другие кланы. Людей охватила жадность. На каждую битву в Войнах Джиннов воины выдергивали по перу у Небесных Птиц, чтобы получить те самые девяносто девять связей, ту же Небесную силу. Но каждое вырванное перо крало силы у самих птиц. Воинов, что получали Небесное могущество, называли эйджизами в честь монаха, но в них не было и капли его благочестия.

Я завела руку назад, и канюк приземлился на поросшую травой землю.

– После того, как эйджизы похитили у каждой из птиц по девяносто девять перьев, Небесные создания больше не могли летать. Они остались живы, но обессилели от человеческой жадности. На протяжении веков потомки воинов расселялись по континенту, создавая свои племена, союзы и королевства. Сила, дарованная каждому воину, рассеивалась среди их дочерей и сыновей. Это было давным-давно. Теперь Божество избирает эйджизов из каждого поколения потомков воинов и благословляет одной из девяноста девяти способностей. Линии родства утеряны в дымке времен, и появление каждого нового эйджиза – дар непредсказуемый, но посланный Небесами, – проговорила Башах.

Для своего следующего трюка я подняла палец, командуя канюку взлететь вверх, однако птица не послушалась приказа. Рассердившись, я попробовала еще раз. Но внезапно птица улетела. И не она одна.

Из сосен вырвалась целая стая ястребов. Кажется, больше никто не заметил, что они улетают, всеобщее внимание было приковано к Башах.

Она обвела соплеменников взглядом.

– Более двух веков прошло с тех пор, как в нашем племени появлялся эйджиз. Пока в соседних королевствах полно воинов-эйджизов, мы на пастбищах остаемся одни, страдаем от голода и нападений. Этим вечером оглянитесь вокруг. В наш век нет ни пророков, ни откровений. Небеса больше не говорят со смертными, что заняты войной. Птицы и праведный Эйджиз превратились в легенды. Остались лишь мы, их потомки, и нам нести их наследие. Напоминание об общих предках и испытание воли, когда пробудится сила.

Она взмахнула рукой в сторону.

– Мы должны быть подобны третьей птице, достойной Симург, что решила парить над Ковчегом Нуха, перелетая из одной эры в другую и отказываясь принимать участие в войнах или выбирать сторону. Мы принадлежим к последователям этой огненной птицы, переходим с одного места на другое сквозь проходы в горах, двигаемся вместе с ветром, размышляем о мироздании. Может, мы не эйджизы, но мы и не джинны. Мы – люди. Мы лучше…

Ее голос сорвался. Тени от пламени, танцующие на земле, стали странными.

Пришел мой черед спасать Башах.

– И мы подобны огненной птице. И лучшим из потомков Нуха, – завершила я. Соплеменники замерли и восхищенно закричали.

Но Башах не пошевелилась. Я вдруг поняла, что она никогда не допускала ошибок, рассказывая истории.

– Башах-Хатун? – осторожно позвала я, втягивая носом влагу.

Она приоткрыла рот. Странный, похожий на завывание, ветер прокатился по долине. Людской смех угас, как мороз от огня.

– Башах!

Если бы не красное пятно, расползающееся у нее на животе, я бы восхитилась ее совершенной неподвижностью, будто зимняя стужа просто заморозила ее на месте.

Потом она упала вперед, ударяясь лицом о плотно утоптанную землю. Вокруг ее подергивающегося тела разлилась багровая кровь. Позади нее, будто темная, широко раскрытая пасть, растянулась ночь. Мне показалось, что я вижу на небе падающие звезды.

Нет. Летящие огненные стрелы.

У меня не было времени бежать. Следующие две стрелы вонзились мне в левую лодыжку и бедро. Меня пронзила боль. Мир стал размытым. Я пахла дымом. Я слышала крики.

Стрелы сыпались с небес. Кто-то дернул меня назад. Я увидела смазанный силуэт моего двоюродного брата Шиита. Он накрыл меня собой, и стрелы врезались в его спину. Мой рот раскрылся в вопле. Его тело упало на меня.

Шиит. Я не могла пошевелиться. Беги! В ушах звенело.

– Беги! – прокричала ума, ее лицо проплыло надо мной.

Она вытянула меня и потащила к рыжим лошадям, возле которых уже собрались старики и дети. Воины клана скакали навстречу захватчикам, на ходу надевая деревянные маски.

Ладони умы, скользкие от моей крови, скользнули мне на талию. Она усадила меня на лошадь, прежде чем вскочила сама. Одной рукой она держала меня, а другой – лук и стрелы.

Мы галопом помчались по узкой тропе через пастбища в западную часть равнины.

– Нам нужно спуститься с горы и ехать на запад, – задыхаясь, объяснила ума мне на ухо сквозь стук копыт. – Там будет приграничный гарнизон азаднийцев. Их главнокомандующая и ее воины отправят помощь, они верны нашему императору.

Слева от меня из темноты появились наши враги, одетые в одежды из лучших мехов, чем наши, украшенные красными и черными перьями воронов. Лица их были скрыты под оранжевыми, усыпанными багровыми бусинами масками зверей. Нападающие схватили детей и стариков из нашего клана, которые группой поехали впереди нас, когда началось отступление. Я не могла не задуматься о том, что с ними сделают в плену. Я вспомнила о ноже, спрятанном в моих штанах.

Голос умы позади меня дрожал.

– Мы объедем их по кругу.

Но далеко уйти нам не удалось.

Группа лошадей появилась из леса, преграждая нам дорогу. Темные, украшенные вороньими перьями, волчьи маски на лицах их всадников поглощали свет факелов.

– Ума! – тяжело выдохнула я. – В-возьми поводья. Дай мне свой лук. – Пот смешивался с солеными слезами. Я взяла ее лук и стрелу. В моих бедрах не было силы, чтобы управлять конем за нас обеих, но руки все еще двигались. Для людей нашего племени поднимать лук было так же естественно, как дышать.

Ума быстро повела лошадь по дуге, пока вражеские всадники не оказались позади.

– Давай! – услышала я крик их командира. Острые стрелы устремились к нам, взмывая полукругом над долиной. Перепуганный конь встал на дыбы, замотал головой.

Прикусив язык, я продела ноги в стремена, чтобы встать, и перенесла вес на правую ногу вместо левой. У меня было худое тело, и я по-прежнему хорошо держала равновесие. Это как охота, напомнила себе я.

Заложив стрелу, я обернулась назад. Зазвенела тетива, и стрела полетела. Крик прорезал ночь.

– Еще! – закричала ума, и остальные дети впереди нас тоже выстрелили. Наши воины вступили в бой с большей частью налетчиков, но еще сотни их заполнили долину, перекрыли пути к отступлению. Я выпускала в налетчиков стрелу за стрелой, но все было бесполезно.

Одна из захватчиц спрыгнула с лошади и бросилась нам навстречу, ударяя мечом по ногам коня. Я упала, больно приземлившись на землю пастбища. Другой меч неглубоко вошел мне в поясницу, и вместо того, чтобы вдохнуть воздуха, я подавилась кровью и перекатилась на бок, скорчившись.