Рассвет огненной птицы

Чья-то рука схватила меня за лодыжку и потащила по грязи, смешанной с камнями, которые царапали мне щеки. Земля попала мне в рот. Сплюнув ее, я закричала, пытаясь сбросить с себя врага, и ударила кулаком по его твердой, как камень, челюсти.

– Животные, – услышала я голос над собой, прежде чем чей-то тяжелый сапог приземлился на мое запястье. Я вскрикнула, мой взгляд взлетел вверх. Враг забрался на меня, пригвоздил к месту, прижав к шее меч. Перья ворона на волчьей маске покачивались в такт его движениям. В его серых глазах отражались полыхающее вокруг нас пламя и ужас, застывший на моем лице.

Предостережение умы стало явью. По мне прокатилась волна тошноты. Я уперлась пятками в грязь, чтобы оттолкнуться, но это было невозможно из-за ран. Моя душа надломилась. Перед глазами потемнело. Мне показалось, что я улетаю, смотрю на все издалека.

– Загнанный олененок, – прошептал захватчик, легко, будто перышком, проводя мечом вниз по моему телу, прорезая одежду и кожу. – Посмотри, как мечется от страха.

– Нет! – крикнула ума. Она ползла по траве, чтобы защитить меня, но другая нападавшая оттащила ее.

Ее крик вырвал меня из кошмара. Ее кинжал. Моя душа ворвалась обратно в тело. Единственной уцелевшей рукой я потянулась под пояс за кинжалом, как раз в тот момент, когда враг схватил меня за бедра. Не раздумывая, я вонзила клинок в его живот. Мои руки подрагивали от усилий. Лезвие отскочило от ребра, но я ударила снова. И снова.

Другая захватчица теперь была дальше и не заметила гибели боевого товарища. Она за волосы тащила уму к пню. Она наклонила голову, и ее песочного цвета маска, украшенная перьями ворона, заблестела в свете звезд. Но когда она смотрела на уму, в ее мрачном взгляде не было ни сожаления, ни сочувствия. Что же мы сделали, что она так сильно презирала нас?

– Так, значит, даже чудовища способны на любовь? – просто спросила она, занося над умой меч.

Мир замер. Позади воительницы появилась тень. Нечто глядело на меня из темной пустоты. Кажется, я перестала дышать. Я задумалась, может ли смерть выглядеть такой пугающей, жуткой тенью даже для ребенка. Мои пальцы вонзились в землю. Я не могла вдохнуть.

Тень проползла по траве и, подрагивая, залезла мне на грудь.

– Забери меня! – тут же мысленно закричала я ей.

Это было бы лучше, чем погибнуть от вражеского меча. Тень нырнула мне в грудь, вгрызлась в сердце.

Я вскрикнула. Слезы залили мои глаза. Но я выгнула шею, чтобы в последний раз взглянуть на уму. Она дрожала на земле, лежа перед захватчицей, из ее плеча торчала стрела. Я должна была выжить, чтобы ее защитить.

Я взмолилась:

– О Божество, я не готова умереть, но если должна, то пусть это будет не напрасно. Спаси уму. Спаси мой клан.

Тень полностью исчезла у меня внутри. Моя грудь ослабла, давление исчезало до тех пор, пока я не смогла вдохнуть воздух, боль в теле нарастала. А потом… Тонкие полоски золота вырвались из моих рук, ног, груди, языка, словно гибкие нити. Они взмыли вверх, будто в Небеса. Подрагивающие и переливающиеся, они были чем-то божественным.

Новая волна боли пронзила мое тело, и я завопила. Воительница бросила на меня взгляд, потом снова посмотрела на уму.

«Она не может увидеть золотые ленты на моем теле», – поняла я.

Нити задрожали, будто нечто текло по ним с Небес в мое тело. Вспыхнул белый свет. Все вдруг стало ярким, словно рассвет прорезал ночь.

К моему изумлению, холодный свет струился из меня. Он сильно запульсировал, прежде чем вырвался вперед, и рассек воительницу, как раскаленный нож – мягкое масло. От нее не осталось ничего, кроме разбросанных кусков плоти.

Небесный свет, как в легендах Башах, сила нура.

Остальные нападавшие обернулись на происходящее. Нур нарастал во мне, как приливная волна, пока я поднималась на ноги.

Больше всего меня поразила в тот момент не смерть, причиной которой я стала, а бесконечное благоговение во взгляде умы. В ее глазах сражались страх и гордость. Со странным спокойствием я повернулась к остальным захватчикам, потянулась к собственной боли. Небесный свет ответил и принялся истреблять воинов до тех пор, пока не подоспела помощь из азаднийского поселения.

Мои пальцы сомкнулись на божественной силе, я купалась в ее бесконечности. Во время побоища я, будто незнакомка, смотрела на себя со стороны, мои мысли были чисты. «Я могу их спасти», – думала я. Словно в рассказах Башах, мой клан будет чтить меня как Небесную Воительницу, ту, кто вернет славу этим степям.

Раньше люди считали меня проклятием. Теперь я могла стать благословением.

Как же я ошибалась. Когда сила рассеялась, а мое тело упало на землю, я подняла взгляд. Я опоздала. Люди нашего клана были уже мертвы. Передо мной лежала пыльная пустыня. Потрескавшаяся земля напоминала узор на брюхе гадюки. На пастбищах остались лишь руины и Небесная сила, которая никого не спасла. Она дышала ядом и сеяла разрушения, пока не осталось ни одной палатки, ни одного человека или чудовища.

Пока подмога приближалась к месту стоянки, мы с умой шли, шатаясь, к центральным пастбищам, разглядывая сгоревшие юрты посреди долины Тезми’а.

Отрубленная голова хана была надета на сломанное копье. Распахнутыми и подернутыми смертью глазами хан сонно смотрел на наш конец, будто теперь рассказывал истории в мире духов, забирая легенды клана с собой.

Безжизненных тел на этой земле было куда больше, чем тех, кто выжил. И еще большее число людей схватили. Я не смогла найти Башах среди других тел, порубленных в кровавое месиво. В нашем клане было около двух тысяч человек, а спаслось едва ли три сотни.

В конце концов мой народ назвал ту ночь Ночью Тезми’а. Ночью гибели.

Это положило начало моему проклятию. Во мне были способности к силе, но без смерти я никогда не могла в полной мере ее развить.

Становление…

Башах-Хатун, хан Усур, Хава, Хадж, Шиит, Мехмет, Айслан, Хабил…

Имена стерлись в моем разуме, как и воспоминания – о прибытии под покровом ночи после бесконечных дней перехода, о разговоре шепотом между умой и кем-то из гарнизона, о сухой комнате и банке с припарками. После долгого путешествия с умой я погрузилась в туман, едва замечая лошадей и проезд сквозь городские ворота, от которых толпа стражников проводила нас в комнату с золотыми стенами. Наш покой внезапно прервался, когда дверь вдруг приоткрылась и раздался голос слуги:

– Его Благословенность ожидает вас.

– Вставай, – прошипела ума. Я раскачивалась на коврике-килиме, разглядывая раскрашенные золотой нитью предплечья.

Башах-Хатун, хан Усур, Хава, Хадж, Шиит, Мехмет, Айслан, Хабил…

– Немедленно поднимайся, дитя. – Покрытые мозолями руки умы подхватили меня.

Я вдруг вспомнила, что должна дышать.

– Помоги! – вскрикнула я, и слова зазвенели в небольшой комнате. – Голова – она болит. К-кто расскажет их легенды, ума? Я не могу забыть имена погибших. Прошу, я слышу их голоса, их истории. Я-я должна пойти к Башах. Закончить сказание…

Со всей силы вцепившись, ума резко потянула меня наверх. Ее блестящие, похожие на кусочки нефрита глаза были копией моих.

– Довольно. Ты сильнее мертвецов.

Я прижала ладони к щекам.

– Нет, нет, ума, я не сильнее. Я должна вернуться в Тезми’а! Меня ждет Башах-Хатун!

Ее пальцы сильнее вцепились в меня.

– Башах мертва! Земли Пути Верблюда больше не наш дом! Больше нет.

Я замерла. За ее спиной дворцовая служанка смотрела на нас, неподвижно стоя у входа в небольшую комнату для аудиенций.

– Мы слишком сильно углубились в земли Азадниабада, чтобы повернуть назад. У нас есть всего один шанс… – ее голос дрогнул. – Потому что император никогда не бывает милосердным настолько, чтобы дать больше. Императору неизвестно о твоей способности, дарованной Небесами. Но, когда узнает, он не откажет нам в убежище. Прошу! – ее голос стал выше. – Ты так хотела увидеть своего даду. Сегодня он наконец сможет дать тебе имя.

Служанка в дверях откашлялась.

Мы проследовали за ней по длинному коридору. В любой другой момент я бы залюбовалась подсвеченными изображениями цветов, стенами, обитыми вышитым голубым шелком и увешанными сияющими гирляндами, журавлями, вырезанными на колоннах, украшенных медными светильниками, в которых горел огонь, но я не могла испытывать никаких чувств и оставалась безразличной, как зимняя стужа.

Я волочила ноги, косы висели по бокам от лица, как пучки черной соломы. Мы прошли сквозь светло-голубую мраморную арку с куполом наверху, по краю которого были нарисованы журавли. Внутри нее оказались большие медные ворота, ведущие в огромный зал. Стражники распахнули их перед нами.

Я засмотрелась на медово-золотую мозаичную плитку, кажущуюся мягкой под моими рваными башмаками, в которых я ходила по неровной горной земле. Двое похожих на придворных мужчин стояли по разные стороны от круглого постамента. Они были одеты в роскошные костюмы цвета высохшей глины, расшитые бирюзовыми нитями, и подпоясаны парчовыми кушаками. Я никогда не видела таких одежд. В центре постамента, на разложенных багровых подушках с золотыми кистями, скрестив ноги, сидел человек. В углах стояли курильницы с благовониями.

Увидев мужчину, я отшатнулась. Он выглядел… прямо как я. Спиной он прислонялся к странному трону, такому, будто слоновая кость была живым, дышащим существом. Ветви и цветы вырастали прямо из углублений и резных узоров, создавая шедевр природы. Мраморная плита с вырезанными на ней сюжетами из легенд о Ковчеге Нуха, украшенная по краям бутонами георгинов, соединяла низкий трон с потолком. Она тянулась вверх до самых голубых сводов, сходившихся в огромный круг, украшенный золотой каллиграфической росписью. В центре была вырезана голова журавля, а на оставшемся месте вокруг изображены люди, скачущие по полям огненных лотосов верхом на рогатых каркаданнах. Они окружали Небесного Журавля, сражались с его врагами.

– Посмотри на меня, дитя, – низким голосом приказал мужчина.

«Ты… просто принадлежишь двум мирам. Может, однажды то, что ты другая, принесет нам огромную пользу» — тут же вспомнились слова хана. Слезы наконец заструились по щекам.

Я медленно подняла на него взгляд. «Дада», – беззвучно прошептала я, но не осмелилась сказать вслух.

Император был высоким и стройным человеком с холодным, не добрым, но и не жестоким лицом. Его глубокие глаза цвета оникса тоже меня изучали. Я наклонила голову. Я думала, что очень похожа на уму, но теперь видела в нем некоторые свои черты – те же раскосые глаза, волнистые волосы, резкие линии, голод во взгляде.

Император оперся локтем о колено и положил подбородок на ладонь. Он был одет в кафтан цвета меда, подпоясанный кушаком с цветочной вышивкой. Запах его ароматных масел струился по всей комнате. Церемониальный ханджар[8] у него на боку был украшен сапфирами, а синее внешнее одеяние разметалось вокруг его скрещенных лодыжек. Свисающие рукава были расшиты журавлиными перьями. Его голова была прикрыта низким тюрбаном цвета индиго, и выбившиеся из-под него короткие иссиня-черные кудри терялись в тенях зала. Рукава рубашки были закатаны, и руки до локтя украшены синими нитями и изображениями Ковчега Нуха и журавля над лотосом.

Рядом с постаментом на мягком диване стояла большая латунная клетка, в которой шумело множество птиц – черные коршуны, ястребы и даже четыре журавля.

Император громко вздохнул.

– Айсенор, давай уладим это по-деловому.

Ума напряглась при звуке своего имени, но не подняла головы.

– Хотя ты и обратилась к моему двору с прошением дать тебе приют в моих дворцах, я решил, что будет лучше отправить тебя в гарнизон вблизи долины Тезми’а. Гарнизон будет лучшим вариантом для твоей… – он скривил губы, – твоей жизни, твоих привычек. Не беспокойся, мой гарнизон отлично содержат и военачальница мне послушна. Если ты останешься здесь, твоя дочь не сможет вынести жизни при моем дворе.

Я вскинула голову в его сторону. «Твоя дочь». Дада не признал меня своей.

– Если ты желаешь еще чего-то, говори сейчас.

Я подтолкнула уму, но она смотрела лишь на выложенный плиткой пол.

– Ваша Благословенность, я вернулась в столицу не ради себя. Я вернулась ради дочери. Наши враги возле границ стали сильнее. Империя Саджамистан отправляет приграничные кланы в набеги. На землях Пути Верблюда для нас более ничего нет. Здесь мы могли бы помочь.

– Помочь? – Он наклонился вперед, выпрямил ноги и встал. – Я желаю, чтобы ты была в безопасности, но не потерплю глупых предложений. Мои слуги проводят тебя во внутренний женский дворец. Завтра утром ты отправишься в гарнизон.

Ума не пошевелилась.

– Взгляни на свою дочь.

Его глаза невозможно потемнели.

– Ты осмеливаешься мне приказывать? – Он спустился вниз, но я встала перед умой, заставляя его посмотреть на себя. Я видела, как он сдержал свой гнев, сглотнув. – Кто ты такая, дитя, чтобы стоять передо мной? Тебя даже не должно быть в живых после того, как твоя душа… – Он умолк и покачал головой. – Уходи. Твоя ума едва не умерла в дни, когда жила здесь. Это для твоего же блага.

– Но…

Отвернувшись, он взмахнул рукой. К уме потянулась стражница.

– Не трогайте ее! – закричала я.

– А что ты сделаешь? – оглядела меня она.

Как и в день нападения, я потянулась к источнику боли у себя в сердце, взмолилась Божеству вновь благословить меня силой. Моя грудь раскрылась. Золотая нить вырвалась из моей ладони, вспыхнула белым светом. Он засиял вокруг меня, заставив стражницу отшатнуться.

Она подняла маску. Свечение нура отразилось в ее темных глазах. Она повернулась к настолько же пораженному императору.

– Эта девочка – эйджиз, – прошептал император. Это был не вопрос.

Я с трудом сжала кулак, и свет рассеялся, дрогнув. Ума нашла глазами императора и наконец пригвоздила его взглядом к месту на постаменте.

– Видишь? – тихо спросила она. – Я вернулась ради нее.

Ох. Вот для чего ума тянула время.

Лишь потому, что стояла рядом, я чувствовала, как дрожит ее тело.

Император заинтересованно разглядывал остатки света.

– Нет, вы обе вернулись ради меня. Подойди, дитя. Покажи мне нур.

Пот каплями стекал по моему лицу. Через усилие я призвала свет, но он лишь вяло вспыхнул и погас, показывая, как плохо я управляю им.

Император вновь взялся за подбородок и взглянул на второго стражника. Который, вдруг поняла я, был совсем не стражником, а придворным советником. Тот подался вперед. Он был юн, его волосы были острижены совсем коротко. Склонившись к императору, он взглянул на меня, а затем, что странно, показал на клетку с птицами возле постамента. Наконец советник отошел в сторону, и император окинул меня суровым взглядом.

– У меня есть три жены, к которым я отношусь с равным уважением, и они подарили мне дюжину наследников. У меня семеро детей старше тебя, они отличные воины, и моя старшая дочь, которой двадцать лет, готовится возглавить мой клан. Но ты кочевница… Ты не воспитана в наших традициях. Ты не понимаешь моих людей. Ты с трудом говоришь на дворцовом диалекте, я слышу твой грубый акцент. Тебе едва исполнилось тринадцать лет. Что ты можешь мне предложить?

Я нахмурилась. Краем глаза я заметила, как в зале шевельнулась тьма, будто вздохнула сама ткань пространства. По моим рукам поползли мурашки. Тень, что я видела на пороге смерти, возникла позади императора, будто ожидая на краю могилы.

Я не хотела умирать. Но меня вдруг охватила решительная ясность, будто я видела весь крохотный мир этой ситуации издалека. Каким-то образом благодаря присутствию тени я знала, что, если сделаю неверный шаг, меня убьют. Я боялась даже моргнуть.

– Я-я могу учиться, – сказала я, рискнув посмотреть на императора.

– Каждый может учиться.

Со мной был нур, и в этом была моя ценность. Но император мог счесть ребенка, которого не мог контролировать, такой же угрозой, какой были враги у его границ. Возможно, он боялся, что однажды я пойду против него. Чего же он хотел?

– Я – никто, – ответила я, вставая на колени. – Я не обучена. Не знаю букв. Я – чистый лист. Но чистый лист может стать тем, чем пожелает писец. Моя судьба – в руках Божества, и оно привело меня к тебе. Так испиши меня, как тебе угодно, дада.

Он удовлетворенно склонил голову.

– Скажи, что ты чувствовала, когда напали на твое племя?

– Беспомощность, – тихо ответила я. – Я думала, что хан был могуч, но он пал быстро, как раненый кабан, и его голову надели на копье. Мы были окружены.

Говорить это было больно. Хотя в последнее время мы сталкивались с набегами, голодом, лошади болели, наши старики соскребали твердый помет с наших задов, а во ртах стоял привкус пепла, нас также окружало спокойствие долины. Мы ровно, неторопливо двигались сквозь ущелья, тренировали охотничьих птиц, Башах рассказывала истории, ума и хан раскрашивали мои руки золотой нитью. В этих воспоминаниях было жалкое, но все же счастье. Я скучала по нему.

Слезы заструились по моим щекам. Дада провел большим пальцем под моим глазом и бесстрастно посмотрел на него.

– Ты плачешь.

– Да. Я-я вспоминаю.

Он присел так, чтобы мы были одного роста.

– Ты должна забыть. Эти воспоминания будут тянуть тебя вниз, как груз греха на душе.

– Забыть? Но Башах… хан Усур, молочный брат Хадж… мертвые? Башах сказала, что сказительница должна нести на себе истории и беды нашего дома…

– Дома? – Он вытер мои слезы. – Твой дом здесь. Ты с рождения принадлежишь Зар.

– Зар?

– Моему клану, – просто объяснил он. – Теперь это наш клан. Как первый азаднийский клан принял символ Небесного Журавля, мудро объединил своих членов вокруг трона и поклялся защищать эти земли… так же и мы, клан Зар, теперь правим Азадниабадом и защищаем его. От врагов, подобных тем, что напали на вас. Мы исполняем волю Небесного Журавля.

– Скольких врагов? – выдавила я.

– Есть другие государства, другие империи и другие правители. Империя Саджамистан покушается на наши границы, но они – одни из многих. Желаешь ли ты жить под защитой?

Без сомнения.

Он притянул меня к себе, и я вскрикнула, пораженная его объятиями.

– Я могу тебя защитить, но ты должна забыть прошлое.

– Забыть, – услышала я шепот. – Да, я могу забыть.

– Откажись от своего племени. Воспоминания о них лишь причинят тебе боль. Здесь ты больше не будешь одна. Мои монахи будут тренировать тебя как эйджиза. Но ты и словом никому не должна обмолвиться про нур: ни двоюродным братьям и сестрам, ни клану. То, что ты владеешь нуром, – угроза для моих жен и наследников двора. Когда ты станешь старше и сильнее, тогда мы откроем всем твой Небесный дар, – объяснил император. – Знать обо всем будут лишь мои советники, присутствующие здесь: мой старший сын и мой брат, твой дядя Хайят, – он указал рукой на молодого советника и мужчину постарше, что стоял сбоку от трона. – Это – наша тайна. Ты сможешь ее сохранить? Это мое первое поручение тебе.

Я неуверенно кивнула.

– Взамен я хочу, чтобы ты поклялась защищать Азадниабад так же, как я буду защищать тебя. – Он отстранился. – Здесь ты принесешь славу своему клану.

Без моего дады я стала бы никем. Меня бы заставили вернуться в степи, и мы с умой умерли бы никем, одинокие. Хуже смерти была лишь жизнь без наследия, вокруг которого можно было бы построить мир. Кивая, я поклялась заслужить его одобрение.

Император поднял ладонь.

– Прошлой ночью я видел во сне, как Журавль, символ моего клана, сел мне на руку, глядя правым глазом в Небеса. Мой главный толкователь снов, – император кивнул на своего сына, – монах. Он сказал, что, когда императору снится символ его двора, это предвещает волнение в мире, будь то хороший знак или плохой. И то, что ты пришла к моим дверям на следующий день, не может быть совпадением. Ты – то, как сбылся этот сон. И мы увидим, кем ты сможешь стать.

Позади него, в сияющей латунной клетке, журавль забил крыльями, издав скрипучий крик.

Император протянул мне руку.

– Когда я обнажу меч, кем будешь ты?

– Твоим клинком, – ответила я.

Тогда дада единственный раз улыбнулся мне, и был не императором, а отцом, что доволен своим ребенком.

Глава первая

Год 508 после Великого Потопа Нуха, эра Небесных Птиц

Йалон, зимняя столица Азадниабада

Сияющий свет сумерек струится сквозь витражный портрет, возвышающийся в тронном зале, где император Азадниабада сидит на круглом троне, скрестив ноги и положив на колени клинок.

Однажды ума сказала, что на ладонях наших рук начертаны истории. Будут ли эти ладони мягкими и нежными, как крохотный воробушек, парящий в вышине во время первого полета? Или они окажутся грубыми и покрытыми шрамами, как ястреб, преследующий добычу?

Глядя, как император обезображенными руками достает кинжал из ножен, я думаю о ястребе.

Я стою в задней части тронного зала за деревянной ширмой, которая отделяет женскую часть дворца. Прошло три дня с нашего приезда в Азадниабад, и меня поселили в императорском монастыре, вверили заботам монахов.

Сегодня император сообщит двору о моем существовании. Я думаю о том, даст ли он мне имя.

Сквозь ажурную ширму смотрю, как он поднимает ханджар к виску.

Перед ним, расположившись в форме пчелиной соты, сидит весь клан Зар целиком. У меня пересыхает во рту, и я подаюсь вперед, чтобы лучше разглядеть членов своего нового клана, облаченных в аккуратные и элегантные одежды. Около тронного постамента стоят воины, одетые в тяжелые темно-синие с золотым кафтаны, расшитые журавлиными перьями и подпоясанные плотными кушаками из бархата цвета бронзы. Их плащи из светлого сукна спускаются до самых пяток. Они прижимают сжатые в кулаки руки к телу и склоняют головы. Среди них есть и молодые женщины, их волнистые волосы распущены или наполовину собраны в пучки, заколотые перьями журавля. Это совсем не похоже на тонкие, длинные косы девочек, с которыми я выросла. Даже их причудливые украшения собраны из цветков жасмина, лотоса, голубого мака и белой розы, искусно сложенных в браслеты, длинные серьги и венки. А некоторые женщины носят головные украшения и покрыты вуалями. Думаю, это самые старшие и замужние придворные дамы.

Каждый член клана от мала до велика носит закрепленный на правой руке церемониальный кинжал. Даже издалека я вижу синие нити, образующие узоры на их коже – журавлей, ковчеги и лотосы, символы этой империи.

– Закаленный кровью, связанный долгом, я отдаю свою душу белому клинку… – провозглашают члены клана, прижимая кинжалы ко лбам.

– …и служу клану Зар, – заканчивает император, прежде чем обхватить кулак ладонью и обвести им вокруг живота. Это мирное приветствие в Азадниабаде. Меня удивляет то, как их традиции повторяют движения Небесного Журавля, которые, по рассказам монахов, символизируют круговорот жизни.

Пока император продолжает принимать свой двор, я отхожу от ширмы, морщась из-за узкой обуви. Мои мокасины сшиты из тонкой, украшенной бусинами и перьями журавля кожи. Они красивые и необычные, и все-таки малы мне.

– Нужно ли мне носить эти…

– Тихо. – Ума стоит перед большим, украшенным мозаикой зеркалом, покрепче завязывая скромное украшение на голове. – Смотри и учись, если хочешь стать частью двора твоего дады, – приказывает она. – Скоро тебе дадут кинжал клана Зар.

– Если перед этим император не заберет ее голову, – тихо возражает моя служанка, что стоит позади нас и ловит наши взгляды в зеркале.

– Это чушь, Андалиб, – нахмурившись, говорит ума.

– Посмотри на нее и скажи, что она – не сплошное разочарование. – Служанка оглядывает мой наряд. Она надела на меня льняной кафтан цвета индиго, складками ниспадающий до моих лодыжек. Его пышные белые рукава украшены цветочной вышивкой. Вокруг моей талии она повязала бронзового цвета бархатный кушак, расшитый узорами из цветов лотоса.

Почти все это я с себя содрала.

Умоляюще глядя на уму, Андалиб взмахивает рукой.

– Но у нас еще есть время. Позволь мне переодеть твою дочь до того, как она оскорбит великие кланы воинов. Я умоляла ее надеть одежды клана Зар, но она отказалась. Волосы у нее причесаны, как принято у вас в степях, украшены перьями ястреба. Поверх кафтана она надела кожаную жилетку вашего племени, а ведь на ней пятна крови! И, что еще хуже, у нее на голове шапка вашего хана. – Андалиб злобно смотрит на четырехугольную шапочку из шерсти яка, последний символ ханской власти. Она срывает ее с моей головы. – Надень азаднийскую.

Она протягивает мне шапку конической формы, украшенную журавлиным пером. К моему ужасу, она даже касается серег, которые подарил мне хан.