Забытая жена

Мы направились вслед за Хельгой в шумное, полное народа кафе на самом берегу. Её здесь, казалось, знали все, и она чувствовала себя как рыба в воде. Я старалась держаться невозмутимо, но без высокомерия. Аста же явно была не в своей тарелке, она не привыкла бывать в таких публичных местах и ощущать на себе всеобщее внимание. А его было предостаточно. Это заведение было явным местом сбора горожан. Кто-то сидел за столиками всей многочисленной семьёй, кто-то вёл деловые беседы, а кто-то тихо беседовал на романтическом свидании. Люди были хорошо одеты, и я невольно оглядела наши скромные платья, в которых мы собирались сбегать до лавки, туда и обратно. Но отступать было некуда.

Хельга уверенно заняла столик у самых перил, за которыми внизу плескались волны фьорда. В другое время я бы с удовольствием наслаждалась этим видом, но сейчас ко мне начали подходить люди, желая представиться. Видя моё замешательство, Хельга тихо прошептала:

– Не обязательно что-то говорить. Просто вежливо улыбайся и кивай.

Я последовала её совету. Аста же выглядела совершенно потерянной. Я сжала её руку под столом.

– Мы скоро отсюда уедем, – шепнула я ей на ухо, стараясь успокоить. – Это должно было когда-нибудь произойти. Мы новость, поэтому привлекаем внимание. Держись. Давай закажем всё самое вкусное. Наслаждайся хорошей погодой и видом.

Я накинула на неё шаль и повернулась к морю, стараясь поймать тёплые, солнечные лучи и насладиться успокаивающим шумом прибоя. В этот момент раздался громкий, уверенный голос.

К нашему столу приблизилась пара: мужчина с надменным выражением лица и женщина, которая держала его под руку. Её улыбка выглядела натянутой, словно её достали из гардероба и надели по особому случаю.

– Добрый день, графиня! Меня зовут Нильс Петерсен, – произнёс мужчина, и его голос прозвучал слишком громко для уютного кафе. – К сожалению, у нас не было возможности познакомиться ближе на проповеди, у меня были дела чрезвычайной важности. Но теперь я здесь и хочу представить вам свою жену, Сигрид. Она тоже очень… тонкая натура. Надеюсь, вы найдёте общий язык и вам будет о чём поговорить.

Он неприятно рассмеялся, а его жена на мгновение прикрыла глаза, явно раздражённая его поведением. Но быстро вернув самообладание, она снова надела маску приветливости, что не ускользнуло от моего внимания.

«Ах ты, мерзавец…» – мелькнуло у меня в голове. Он явно намекал на скандал с моим «прыжком», о котором трубили все бергенхольмские газеты. Его взгляд, снисходительный и оценивающий, скользнул по мне, а затем и по Асте. Это было настолько омерзительно, что я с трудом сдержала содрогание. Его жена стояла с каменным лицом, делая вид, что происходящее её не касается.

Я собрала всю свою волю и, вежливо кивнув, сказала самым сладким голосом, на какой только была способна:

– Очень жаль, что мы не смогли познакомиться в церкви. Пастор Бьорн был очень красноречив. Ах, какая это была проповедь! Он говорил о том, как важно помогать друг другу, ведь никто не знает, что ждёт его завтра. Но больше всего мне понравилось, как он говорил о семье. Что нужно чтить и оберегать свою половину, ведь, унижая и обижая жену, мужчина унижает в первую очередь самого себя. Очень глубоко, не правда ли? Жаль, что вас не было, вы бы, наверное, оценили.

Лицо бургомистра (а это, без сомнения, был он) перекосилось. Он пробормотал что-то невнятное, поспешно откланялся и, грубо дёрнув за руку свою несчастную супругу, ретировался.

Хельга, наблюдая за его отступлением, с минуту помолчала, а потом, сказала сквозь зубы:

– Сукин сын. Он мне никогда не нравился. Гнилой человек.

Я с облегчением выдохнула, ощущая, как спадает напряжение, которое не покидало меня последние минуты. Первая схватка с местной «верхушкой» осталась позади, но я прекрасно понимала – это лишь начало настоящей войны…

*** Фюльке – Термин «фюльке» использовался в Норвегии в XIX веке. Это старинное название губерний, которое развивалось вместе с историей страны. Слово уходит корнями в эпоху викингов, когда такие единицы были основой территориального деления Скандинавии.

Глава 22

К нашему столику подошла юная румяная официантка. Хельга, не раздумывая, сообщила, что закажет для нас троих то же самое, что обычно. Мы с Астой переглянулись и согласились. Хотелось просто пообедать и поскорее отправиться домой.

Я старалась не обращать внимания на компанию за соседним столом, где сидел бургомистр. Но его громкий, неприятный голос и смех невольно притягивали мой слух. Он жаловался, что ему всё наскучило и как трудно работать в нынешних условиях, когда «сверху давят», не позволяя действовать «в полную силу».

Хельга, заметив моё раздражение, жестом подозвала официантку, которая проходила мимо. Она попросила, чтобы наш заказ принесли как можно быстрее, а также чтобы их фирменный пирог упаковали с собой. Я была благодарна ей за это: оставаться здесь надолго совсем не входило в мои планы. Хотелось домой. Усталость навалилась тяжестью. Аста сидела понурая, глядя на море, будто мысли её были далеко отсюда.

Надо признать, мясо принесли быстро. Мы ели почти в тишине, изредка обмениваясь короткими фразами. Покончив с обедом, подозвали официантку и начали собираться. Но тут бургомистр, заметив наше движение, резко поднялся из-за своего стола и направился к нам. Он взял мою руку и, склонившись, поцеловал её.

– Я невероятно рад нашей встрече, графиня! Искренне надеюсь, что когда граф Корсмо соизволит посетить свои владения, у нас будет возможность увидеться всем вместе. Я непременно приглашу вас на ужин!

Я пыталась сохранять на лице любезную, ничего не выражающую улыбку, борясь с желанием выдернуть руку. Когда мы, наконец, вышли на свежий воздух, я незаметно вытерла тыльную сторону ладони о складки платья. Мне казалось, на коже остались липкие, неприятные следы его прикосновения.

Дом встретил нас благословенной тишиной и покоем. Все уже вернулись и разошлись по своим делам. Мы отдали пирог Ханне, сказав, что его можно подать на ужин. Кухарка посмотрела на нас с лёгкой обидой.

– На ужин у меня рагу и курник. Я старалась. Вашим пирогом позавтракаем.

Я не стала спорить с этой фундаментальной женщиной, чьё кулинарное мастерство было выше всяких похвал. Обижать её не хотелось.

Решив отвлечься от неприятных впечатлений, я направилась за дом, чтобы посмотреть, как продвигаются дела у Улафа и Магнуса, и заодно узнать, какая сумма потребуется на перестройку бани.

Обойдя угол, я замерла, застигнутая неожиданной картиной. Братья – грумы, уже загнав чистых лошадей в стойла, сидели на завалинке возле большого сарая, приспособленного под конюшню. Тор, старший, держал в руках старый, потрёпанный учебник и, водя пальцем по строчкам, терпеливо объяснял младшему брату буквы, уча его читать по слогам.

– Видишь? Ма-ма. Мо-ре.

Тур, сгорбившись, невероятно старался, шевеля губами. Он то и дело сбивался, но тут же останавливал жестом брата, который хотел ему подсказать, и с упрямым видом начинал сначала.

– Нет, я сам! Ма-ма…

Я подошла ближе.

– Не нужна ли вам помощь? – мягко спросила я.

Тор поднял голову, покраснев от неожиданности, и ответил:

– Ну что вы, фру Линда, у вас и без того дел полно. Я как-нибудь сам брата научу. Я ведь когда в город уехал, то ходил в школу… три месяца, правда, но всё же. Справимся.

Стало ясно, что парни практически неграмотны. Я спросила их об этом прямо. Тор подтвердил мои догадки.

– В нашей деревне школы и не было никогда. Я первый уехал, устроился к вашему отцу, а по вечерам в ту школу, которая при фабрике и бегал. А потом договорился, что как брату шестнадцать стукнет, он ко мне приедет, в помощники. Только вы тогда уже замуж вышли, и мы с вами уехали. Вот Тур мой в школе и не бывал ни разу.

«Мама дорогая… – с горечью подумала я. – Ведь взрослые ребята уже. Я представила, как бы сложилась их жизнь, останься они в той забытой Богом деревне: тяжёлый труд за гроши, вечерами – дешёвый паб, потом – жена, дети, и всё по кругу. Без надежды, без выбора».

– Раз уж вам пришлось уехать со мной, – твёрдо заявила я, – то с этого дня каждый вечер мы с Астой будем учить вас чтению, письму и счёту. Мне нужны грамотные помощники.

Братья потупились, их смущённые лица залила краска.

– Как же это? – пробормотал Тор. – Графиня сама нас грамоте учить будет? Неловко как-то…

– Ничего не хочу слышать, – перебила я его. – Раз уж мы здесь живём как одна семья, то и помогать друг другу должны. Учиться – это не стыдно, это необходимо. Или вы намерены всю жизнь только лошадей чистить?

Тур поднял на меня глаза, в которых сверкнуло упрямство.

– А я люблю лошадей, – сказал он твёрдо.

Я сразу поняла, что перегнула палку. Конечно, любой труд достоин уважения. Я улыбнулась.

– Прекрасно, Тур. – поспешила я успокоить парнишку. – Это замечательно. Допустим, когда-нибудь ты захочешь стать владельцем собственной конюшни. Все жители, зная, как ты любишь лошадей и как хорошо за ними ухаживаешь, захотят оставлять тебе своих животных на постой за плату. Как ты будешь заключать договоры? У тебя должен быть список услуг, расчёты за корм, ветеринарную помощь, страховку – мало ли, если, не дай Благословенный, случится несчастный случай. Всё это требует быть грамотным человеком.

Парни слушали меня, разинув рты. В этот момент они напомнили мне моих первокурсников, для которых грозный и недосягаемый «препод» вдруг оказался понятным и человечным.

Я улыбнулась им.

– Так что жду вас каждый вечер на уроки. И не потерплю никаких отговорок. Учиться, учиться и ещё раз учиться… – я запнулась на полуслове, едва не выпалив фамилию вождя мирового пролетариата. Пришлось быстро импровизировать, вставляя первое, что пришло в голову: – …Как завещал великий… Благословенный!

Сказав это, я развернулась и пошла прочь, оставив двух ошарашенных братьев переваривать мои слова. В голове уже звенел звонок на мой первый, неофициальный урок в этом странном и удивительном мире. И, чёрт возьми, это чувство было знакомым и бесконечно дорогим.

Зайдя в гостиную, я увидела, как Аста, нахмурив лоб, помогала Хельге разбираться с какими-то домашними расчётами, разложив на столе исписанные листки. Снизу доносился звук льющейся воды и приглушённые голоса Ингер и Марты – судя по гирляндам влажного белья, развешанным во дворе, служанки затеяли грандиозную стирку.

Никто не обратил на меня особого внимания, и это было, кстати. Я молча поднялась по лестнице в нашу комнату. Здесь было тихо и тепло. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь окно, лежал на полу тёплым прямоугольником. После шумного кафе, навязчивого внимания и тяжёлой встречи с бургомистром эта тишина была бальзамом для души.

Подойдя к своему сундуку, я отперла его и осторожно, почти с благоговением, достала спрятанную тетрадь Аннели. Кожаный переплёт был шершавым и прохладным под пальцами. Сегодняшний день принёс и облегчение от новостей из банка, и разочарование от столкновения с хамством, и воодушевление от новой цели – учить братьев. Но сейчас, в тишине, мне отчаянно хотелось убежать от собственных проблем в чужую, но такую захватывающую историю. Что же произошло с Аннели после того, как она узнала о своей беременности? Как изменилась её жизнь в золотой клетке гарема? Прижав драгоценный дневник к груди, я присела на подоконник, подставив лицо солнцу, и раскрыла его на той самой, странице, жаждая найти в судьбе другой северянки силы для того, чтобы справиться с собственными испытаниями.

Глава 23

Запись четвёртая.

Известие о моей беременности всколыхнуло гарем, словно камень, брошенный в тихую воду. Волны расходились всё шире, отражая в себе множество эмоций. Одни испытывали жгучую, едкую зависть, другие видели в этом шанс укрепить свои позиции и проявить уважение к фаворитке Падишаха. Именно в этот момент вокруг меня, словно ядовитые растения, начали виться тихие интриги, от которых в будущем могла зависеть судьба моего нерождённого ребёнка.

Первая и главная жена Повелителя Руния-бегум пожаловала с визитом тем же вечером. У неё не было собственных детей. Ко мне эта женщина всегда относилась холодно и отстранённо. Говорили, она свысока взирала на то, как у других жён и наложниц рождались дети, ибо по незыблемым правилам двора именно ей доверяли воспитание наследников. Она вошла в комнату, и воздух словно застыл. Её голова была высоко поднята, а лицо выражало полное спокойствие и невозмутимость.

«Да благословит Всевышний твоё дитя, – произнесла она ровным голосом. – Пусть он принесёт славу нашей династии».

Она протянула мне в дар изысканный шёлковый платок. Его узор был искусно вышит золотыми нитями, создавая сложные орнаменты. Я приняла подарок с глубоким поклоном, и наши взгляды пересеклись. В её глазах я уловила ледяное величие, словно заглянула в бездну, тающую в себе множество тайн. Она проявила должное почтение, но в самой глубине её тёмных зрачков я узрела острый, как шип, укол ревности. Ведь её собственная утроба так и не принесла Повелителю наследника, и эта боль, похороненная под слоем достоинства, была её вечным проклятием.

Следующей пришла Мариам-уз-Зарани, уже подарившая Акбару сына, принца Джихангира. Её визит был полной противоположностью. Она обняла меня с показной, почти сестринской нежностью.

«Хвала Аллаху, твоё счастье – это и наше общее счастье, – сказала она ласково, но её пальцы на моей спине были чуть напряжены. – Пусть твоё дитя станет верным спутником и другом моему Джихангиру».

Она принесла мне корзину из тёмного драгоценного дерева, наполненную изысканными сладостями и дорогими специями. Однако в её взгляде, скользнувшем по моему животу, я уловила тень настороженности. А вдруг этот ребёнок станет не другом, а соперником её собственному сыну в борьбе за отцовское внимание и трон?

Фаворитки же прекрасно понимали: моя беременность поднимала меня на недосягаемую для них высоту. Они являлись ко мне с дарами, улыбались, произносили сладкие речи, но в их глазах я читала неподдельную тревогу. Видя особое отношение Падишаха ко мне, они боялись окончательно потерять и без того призрачное влияние.

Но больше всего я страшилась одной встречи. Встречи с матерью Падишаха, грозной и мудрой Налой-бегум. Она всегда держала меня на почтительном удалении, и лишь однажды, когда мы случайно повстречались в Саду Тысячи Роз, она остановилась. Величественная и недосягаемая, мать Повелителя мира жестом подозвала меня. Я подошла, трепеща, как лист на ветру. Нала-бегум мягко, но властно подняла моё лицо и долго, задумчиво вглядывалась в мои черты.

«Так вот ты какая, дочь севера, – произнесла она наконец, и в её голосе прозвучала какая-то странная, далёкая нота. – Ты напомнила мне… Впрочем, это не важно. Ступай».

Больше она не удостаивала меня своим вниманием, а я робела перед этой сильной, почитаемой всеми женщиной. Говорили, она сумела покорить сердце своего мужа-Падишаха так, что он до конца дней пренебрегал всеми другими. Её нельзя было назвать красивой. Но я быстро поняла, насколько ничтожна красота лица и тела рядом с величием разума. Весь дворец, от первого визиря до последнего слуги, шёпотом говорил о её незаурядном, почти мужском уме. Она сделала для династии Великих Моголов столько, сколько не смогли сделать сотни учёных мужей и генералов.

Последующие месяцы моей беременности прошли легко. Исчезла мучившая меня по утрам тошнота, и я, с замиранием сердца, ждала часа, когда увижу своё дитя. Когда я ложила руку на свой округлившийся, тугой живот и чувствовала явные, сильные толчки, весь мир вокруг замирал. Но за этим счастьем скрывался леденящий душу ужас. Я знала, что настанет день, когда меня могут разлучить с ребёнком, особенно если это будет сын. Ведь он не принадлежал мне, как не принадлежала и моя собственная жизнь, если я посмею противиться воле Повелителя. Он уже сейчас был частью великой империи. И я, с удивлением осознавала, что готова на всё, чтобы защитить его. Даже если для этого придётся пойти на самые неблаговидные поступки. Я уже любила его безмерно, дикой, животной, всепоглощающей любовью.

Повелитель сначала часто навещал мой дворец, подолгу беседовал, интересовался моим здоровьем. Но ближе к решающему событию у него, разумеется, находились более важные державные заботы. Я не роптала, понимая своё место, и полностью погрузилась в мысли и ощущения, которые поглотили меня целиком.

И вот этот день настал. В час, когда звёзды, по словам астрологов, были наиболее благосклонны, начались схватки. В мои покои ворвалась суета. Комната наполнилась криками женщин, молитвами, запахом ароматических масел и трав. Боль была всепоглощающей, огненной волной, сносившей всё на своём пути. Я кричала, цеплялась за руки повитух, и мне казалось, что я умираю. Но затем я услышала его – пронзительный, чистый крик моего сына.

Повитуха, опытная старая женщина, подняла окровавленного, кричащего младенца, завернула его в мягчайший шёлк и торжественно произнесла: «Аллах акбар!»

Весть о рождении наследника немедленно, с быстротой молнии, донесли до Падишаха. И двор, и весь город взорвались ликованием. Где-то вдалеке грохнули пушки, салютуя новому принцу. На улицах начали раздавать золото беднякам. А в гареме зажгли сотни ламп и факелов, и всю ночь напролёт звучала музыка.

Позже, когда меня обмыли и переодели, в покои вошёл Повелитель. Его лицо сияло гордостью и счастьем. К нему поднесли младенца. Акбар бережно взял сына на руки и, склонившись, тихо произнёс азан ему в ушко, чтобы первые слова, услышанные ребёнком в этом мире, были словами веры. Затем он объявил имя, которое было выбрано заранее после долгих совещаний с астрологами и мудрецами.

«Я нарекаю тебя Селимом, – провозгласил падишах. – Да будут дни твои исполнены чести и славы, и да обретёшь ты любовь и уважение. Благословит тебя Аллах щедрыми дарами мудрости, справедливости и мужества. Да сопутствует тебе удача и благополучие на всём пути твоём, и будешь ты гордостью рода нашего!»

Эти слова прозвучали как приговор и как благословение одновременно.

Вслед за ним пришла Нала-бегум. Она вошла спокойным, величественным шагом, и все женщины в покоях, включая самых знатных жён, склонились перед ней в глубоком, почтительном поклоне. Она подошла ко мне. Я попыталась подняться с ложа, но она остановила меня властным, но мягким жестом.

«Сиди, дитя, – сказала она. – Ты заслужила покой».

Она приложила свою прохладную руку к моей голове.

«Ты принесла радость не только Падишаху, но и всему нашему дому».

По её жесту служанки внесли дары: роскошное ожерелье из крупных, безупречных изумрудов, свёрток с шёлком, сотканным в знаменитых персидских мастерских, и… золотую колыбель для младенца, созданную с невиданным ювелирным мастерством.

«Пусть твой ребёнок растёт в достатке и под защитой Аллаха, – произнесла Нала-бегум».

Затем она подошла к колыбели и долго, очень внимательно смотрела на спящего младенца. Её глаза были мягкими, но в самой их глубине таилась пугающая серьёзность.

«Кто знает, может быть, однажды он станет опорой Империи, – тихо сказала она, и её слова повисли в воздухе, словно пророчество. – Разные нити вплетаются в узор, но главное – увидеть весь ковёр».

Она наклонилась, коснулась лба ребёнка своими губами и прошептала короткую, но сильную молитву.

* * *

Прочитав последние слова, я выронила тетрадь. Она с глухим стуком упала на пол. Меня вдруг обдало жаром, в висках застучало, а комната поплыла перед глазами. Эта фраза… «Разные нити вплетаются в узор, но главное – увидеть весь ковёр». Эту фразу обожала повторять моя Люся! Она вставляла её в разговор при каждом удобном случае, когда хотела сказать, что нужно видеть ситуацию в целом, а не зацикливаться на мелочах.

Руки у меня затряслись. По спине пробежали мурашки. Это не могло быть простым совпадением. Слишком своеобразное выражение. Меня накрыла настоящая паническая атака, дыхание перехватило. Я судорожно, почти не глядя, подняла тетрадь с пола и, будто обжигаясь, швырнула её в сундук, захлопнув крышку с таким грохотом, что, казалось, его услышит весь дом.

Глава 24

Путь до Бергенхольма оказался для Ларса Стормера сущей пыткой. Вместо планируемых двух суток на комфортабельном пароходе, дорога заняла почти пять. Шторм, которого он так боялся, нагнал их ещё в Норнесане, и капитан берегового судна, несмотря на все угрозы и посулы, наотрез отказался выходить в бушующее море. Пришлось провести целые сутки в убогой, пропитанной запахом рыбы и сыростью гостинице, а потом почти полдня искать отчаянного капитана, готового рискнуть за большую сумму. Всё это время Ларс только и делал, что мысленно ругал свою бестолковую дочь, представляя, как его деньги уплывают из рук.

Поэтому, едва ступив на берег в Бергенхольме, он, не останавливаясь в отеле, велел кучеру везти его прямиком в «Морской торговый банк». Его грозный вид и тяжёлые шаги заставляли прохожих невольно отходить в сторону.

Войдя в прохладный мраморный зал, он направился к стойке, где молодой, элегантно одетый служащий сосредоточенно записывал что-то в гроссбух.

– Мне нужен управляющий Мортенсен. Немедленно! – прорычал Ларс, ударив ладонью по стойке.

Служащий вздрогнул и поднял глаза, в которых смешались испуг и профессиональная вежливость.

– Господин управляющий занят. Если вы позволите, я…

– Я сказал – немедленно! – перебил его Стормер, повышая голос. Несколько клиентов банка обернулись на него с удивлением и неодобрением. – Я не намерен ждать, пока какой-то мальчишка будет меня унижать! Я пришёл за своими деньгами!

Молодой человек побледнел, но не спасовал.

– Прошу, господин Стормер, успокойтесь. Вас примут в ближайшее время.

«Ближайшее время»! Эти слова добили Ларса. Он, потративший уйму сил и денег, должен теперь ждать, как проситель! Он уже было собрался разразиться новой тирадой, но служащий, видя, что ситуация накаляется, поспешно вышел из-за стойки.

– Хорошо, пройдёмте. Я проведу вас к господину Мортенсену.

Кабинет управляющего выглядел так же внушительно, как и его владелец: массивный дубовый стол, стены, заполненные папками, и портрет короля в золочёной раме. Мортенсен, пятидесятилетний мужчина с непроницаемым лицом финансиста, сидел в своём кресле, даже не потрудившись встать при появлении важного клиента.

– Ну? – с порога бросил Ларс, тоже игнорируя все приличия. – Вы получили моё письмо?

– Что случилось, Ларс? – спросил он, отложив перо. – Вы врываетесь ко мне, как ураган.

– Я спрашиваю. Вы получили письмо? Которое я послал вам пять дней назад. – Выпалил Стормер, опускаясь на стул без приглашения.

Мортенсен нахмурился.

– Какое письмо? Никаких писем… Хотя, погодите, сегодняшняя почта ещё разбирается. Но вы же знаете, как она у нас работает. Это же почта! – он усмехнулся, но улыбка не коснулась его глаз. Он повернулся к тому же молодому служащему, который застыл в дверях. – Олаф, принеси, будь добр, входящую почту. И посмотри, нет ли там письма от господина Стормера. – Затем он снова посмотрел на Ларса. – Так что же у вас стряслось?

Стормер резко дёрнул воротник и, тяжело с присвистом дыша, произнёс:

– Стряслось то, что я намерен забрать все свои деньги из вашего банка.

В этот момент вернулся Олаф и молча положил перед управляющим конверт. Тот, не торопясь, вскрыл его и пробежал глазами по тексту. Его лицо оставалось непроницаемым, не выдавая никаких эмоций.

– То, о чём вы просите, господин Стормер, увы, невозможно, – произнёс он наконец, складывая письмо. – Буквально вчера все средства с этого счёта были переведены по особому поручению в «Норвежский коммерческий банк» Акселя Свенсона в Рёнсвальгене. Вернуть их теперь может лишь владелец банковской книжки, которая, как я понимаю, сейчас находится там же.

Ларс побагровел. Кровь ударила ему в голову.

– Я владелец этих денег! – проревел он. – Это я положил их на этот счёт! Верните мне мои деньги!

Управляющий вежливо, но холодно вздохнул.

– Простите, но счёт был оформлен на предъявителя. И тот, у кого на руках находится книжка, теперь и является законным владельцем средств, а не вы. Мне искренне жаль.

– Жаль?! – Ларс с силой ударил кулаком по столу, заставив подпрыгнуть чернильницу. – Вы что, идиот, газет не читаете?! Моя дочь не в себе! Она психически нездорова и не может распоряжаться такими суммами!

На губах Мортенсена дрогнула тонкая, почти незаметная улыбка.

– Но как перевести средства на свой счёт в другой банк она, как видите, разобралась. Что касается газет… Как профессионал, я не доверяю бульварному чтиву. И вам не советую. Граф и его супруга – взрослые люди и сами разберутся в своих отношениях. Обсуждать же действия замужней дамы, да ещё и графини, я не намерен. Всего хорошего.