Забытая жена

Теперь о главном: что значит быть графиней в этом мире? Мои знания о светских манерах были весьма поверхностными, почерпнутыми из романов и учебников по истории. И тот факт, что в Бергенхольме меня ни разу не назвали «госпожой графиней», мог означать две вещи: либо титулы здесь не имеют такого уж значения, либо… меня в этом статусе просто не воспринимали всерьёз после моего прыжка.

– Так, а что у нас с графинями? – перевела я тему на более насущное. – Как я должна себя вести?

Аста пожала плечами, и на её лице отразилась полная беспомощность.

– Я не знаю, Линда. Раньше никогда не видела графинь, ну, кроме матери Арвида. Она очень строгая, и слуги её боятся.

Что ж, это немного прояснило ситуацию. Фру Ингрид использовала свой статус как оружие для устрашения. Я же точно не собираюсь кошмарить слуг и чванливо важничать. В конце концов, я в своей прошлой жизни была педагогом в нескольких поколениях, и уважительная субординация была у меня в крови. Но в моём нынешнем положении дистанцию соблюдать было необходимо. Никаких панибратских отношений со слугами. Обращение только на «вы». Кроме Асты, конечно, но она была подругой и дальней родственницей. С этим я определилась.

– Ладно, – вздохнула я. – Скажи, мы ведь не были знакомы с Арвидом раньше? Как так получилось, что он выбрал именно меня? Ведь мой отец, конечно, богат, но не аристократ.

– Раньше выбор невесты был только из узкого круга аристократии, – объяснила Аста. – Но сейчас, говорят, знатные люди от этого отходят. Соединяют капиталы. Смотрят, конечно, на то, чтобы девушка была воспитана. Она должна знать иностранные языки…

На этом моменте я невольно усмехнулась. Со знанием языков у «новой» Линды проблем точно не будет.

– …разбираться в музыке, искусстве, литературе. Быть красивой и здоровой, чтобы… – Аста покраснела и потупила взгляд, – …чтобы обязательно в скором времени родить ребёнка. Желательно мальчика.

– Понятно, – кивнула я.

Здесь, как раз ничего нового. Графская семья должна производить приятное впечатление в высшем обществе и дипломатических кругах. А наличие богатого приданого, особенно если оно включает земли и недвижимость, делало сделку ещё привлекательнее. Интересно, что ещё, помимо драгоценностей и денег, было в моём приданом? Я решила вернуться к этому вопросу позже.

А сейчас меня мучил один, самый главный вопрос. Я сделала глубокий вдох.

– Аста, скажи честно… Я выпрыгнула из окна до или после… Ну, ты понимаешь…

– Нет! – Аста покачала головой, её глаза стали большими и круглыми. – Ничего не было. Неделю после свадьбы ты пряталась в своей комнате, умоляла его дать тебе немного времени, чтобы обвыкнуться. Он… согласился. Но с условием, что перед его отъездом – а он собирался уезжать на несколько месяцев – ты должна была… ну, или он должен был быть уверен, что ты невинна и всё будет в порядке.

Вот же… Мне не хватало слов. Примитивная, грубая мужская логика. «Ухожу в армию – докажи любовь». Можно же было бы найти подход к девушке, проявить хоть каплю деликатности! Но нет, ультиматум.

Аста продолжила, её голос стал тише:

– Мы с Ингер подготовили тебя… искупали, одели в красивое бельё… Ты попросила нас выйти, чтобы помолиться в одиночестве перед… А потом с улицы закричали люди. Ты лежала внизу, на мостовой, без сознания, в крови. Вокруг собралась толпа. Арвид выбежал… Когда я тоже оказалась рядом, ты открыла глаза. Посмотрела на него, улыбнувшись такой улыбкой, что мне сделалось страшно, и произнесла: «Не получилось». И снова потеряла сознание.

Я сидела, не дыша, представляя эту жуткую сцену. Отчаяние настоящей Линды было таким осязаемым…

– Приехали врачи, полиция, – шептала Аста. – На следующий день вышла газета, где крупно написали, что жена графа Арвида Корсмо выбросилась из окна. Он был взбешён! И тут же заставил напечатать опровержение, что ты пыталась открыть окно, оступилась и нечаянно выпала.

Теперь стали понятны его гнев и желание сослать меня. В его глазах я была не просто неуравновешенной. Я была той, кто публично опозорила его имя, выставила тираном, доведшим жену. А его решение отправить меня сюда, в Рёнсвальген, возможно, было не только наказанием, но и попыткой спрятать скандальную причину подальше от глаз столичного общества.

Аста замолчала, и в комнате повисла тяжёлая тишина. Картина была полной. Несчастная, запуганная религиозными догмами и отцовским деспотизмом девушка, выданная замуж за незнакомого, властного мужчину, предпочла смерть потере невинности с человеком, которого боялась. А я, Эльвира, получила в наследство тело Линды, титул и её проблемы.

– Ясно, – наконец выдохнула я. Всё внутри переворачивалось от этой истории. – Ладно, давай спустимся вниз и пообедаем. А потом… потом решим, что делать дальше.

Я встала, чувствуя тяжесть не только на душе, но и на плечах. Я была графиней, сосланной и забытой собственным мужем. И завтра мне предстояло пойти на проповедь к пастору Бьорну, где на меня будут смотреть все жители Рёнсвальгена. Нужно постараться не опозориться и внимательно приглядываться к знакам моей компаньонки. Надеюсь мне не придётся много импровизировать.

Глава 13

Спустившись вниз, мы застали почти идиллическую картину. Стол был накрыт, пахло душистой похлёбкой, зеленью и окороком. А большие ноздреватые ломти хлеба, намазанные паштетом, источали невероятный пряный запах, заставляя желудок сжиматься. Наш неразговорчивый силач – Магнус уже вернулся и, не теряя времени, деловито стучал деревянным молотком по стульям, подбивая расшатавшиеся ножки. Его вид был таким же спокойным и основательным, как и всё в этом доме. Он кивнул нам, слегка улыбнулся и снова принялся за работу.

Когда Ханна, вытерев руки о фартук, объявила, что обед готов, все устремились к столу. Но, рассевшись, никто не притронулся к еде. Все взгляды – Хельги, Улафа, служанок и парней – были устремлены на меня. Аста сидела рядом и старательно, с явным напряжением, подкашливала в кулак.

Я замерла с ложкой в руке, пытаясь сообразить, что опять не так. И тут меня осенило. Вчера перед ужином, Улаф произнёс короткую молитву. Перед этим он сказал, что все устали, и он сам поблагодарит Благословенного за то, что в доме появились добрые люди и у него есть чем угостить усталых путников. Теперь же все ждали, что молитву произнесу я, как хозяйка дома.

Внутри всё сжалось. Я не знала местных молитв. Нести какую-то околесицу о «благословенном» и «смирении» мне претило до глубины души. Но и сидеть в гробовой тишине тоже было не вариант.

Я отложила ложку и обвела взглядом всех собравшихся. Их лица были ожидающими и немного удивлёнными.

– Давайте договоримся так, – начала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, но без высокомерия. – Так как нам предстоит провести вместе, возможно, целый год, благодарственную молитву перед трапезой будет произносить Улаф. В его отсутствие – Хельга, по старшинству. Если же кого-то из них не будет, тогда эту обязанность я буду брать на себя, как хозяйка.

Я увидела, как плечи Улафа расслабились, а в глазах Хельги мелькнуло одобрение. Они явно не хотели меня смущать, но и нарушать традиции не решались.

Сделав небольшую паузу, я немного помолчала, давая словам усвоиться. Затем продолжила, глядя прямо перед собой.

– И ещё одно. Вы все знаете, что на данный момент я… госпожа графиня. – Это слово далось мне с трудом. – Но через некоторое время это может измениться. Вы все прекрасно понимаете, почему я здесь. Поэтому относиться ко мне с подобострастием не нужно. Я знаю, что для вас это сложно, вы привыкли к определённым порядкам. Поэтому давайте оставим всё как есть. Обращайтесь ко мне, как и прежде, – фру Линда. А когда мы будем на людях, в церкви или в поселении, вот тогда я попрошу вас соблюдать все приличия. Договорились?

В кухне опять повисла тишина. Потом Улаф кивнул, и его примеру последовали остальные. На лицах читалось явное облегчение. Ясно, что церемонии и необходимость постоянно следить за своими словами и поклонами утомляли их не меньше, чем меня.

Улаф откашлялся, сложил руки и произнёс негромко, но внятно:

– Благословенный, мы благодарим тебя за кров над головой, за пищу на столе и за руки, что её приготовили. Сохрани этот дом и тех, кто в нём живёт, даруй нам силы для праведных дел, труда и мудрости для общения. Аминь.

«Аминь», – тихо прозвучало вокруг стола. Затем сразу же послышался стук ложек и довольное похлёбывание. Скорлупа непонимания была расколота.

Обед прошёл шумно и непринуждённо. Ханна хвалилась своим кулинарным искусством. Улаф рассказывал Йенсу и братьям-грумам о лучших местах для рыбалки в здешних водах, а Хельга и Ингер обсуждали, как лучше расставить мебель в наших комнатах. Магнус, как и прежде молчал, периодически улыбаясь. Аста, наконец, расслабилась, перестала кашлять и с аппетитом уплетала баранину.

Остаток дня пролетел в хлопотах. Поскольку завтра было воскресенье, мы договорились все вместе идти на проповедь. Заготовку дров решили отложить на следующие дни. После ужина Хельга отвела всех женщин вниз, в полуподвальное помещение, и с гордостью показала нам ванную комнату.

Это было настоящее чудо инженерной мысли. В углу находилась добротная печка, в которой уже потрескивали дрова, а на ней – огромный медный котёл с краном, из которого можно было набирать кипяток. Рядом стояла большая ванна с сливом и трубами, уходящими куда-то под пол.

– Сточные воды уходят в дренажную канаву за домом, – пояснила Хельга, заметив мой заинтересованный взгляд. – Улаф всё продумал.

Я вздохнула с облегчением. Мыться можно было по-человечески.

– Наверное, вы привыкли к уединению, фру Линда, – добавила Хельга, – можно попросить мужчин принести ещё одну ванну в ту комнатку, что соединяется с вашей спальней. Там, где стоит умывальник.

Я поблагодарила её, но отказалась. Не хотелось создавать лишние неудобства.

– Спасибо, Хельга, но это лишнее. Попросите, только чтобы мне принесли небольшую лохань наверх. Чтобы можно было умыться и обтереться, не спускаясь каждый раз сюда. И давайте договоримся: раз в неделю, по субботам, будем устраивать банный день. Топить печку, для каждого очень расточительно, а так все смогут помыться как следует, по очереди.

Хельга одобрительно кивнула – она явно ценила практичность.

Мы с Астой быстро ополоснулись тёплой водой – это было настоящее блаженство после вчерашней дороги и сегодняшних переживаний. Затем, поблагодарили Хельгу и поднялись наверх. Женщины остались мыться, их довольные голоса доносились снизу ещё какое-то время.

Аста почти сразу же уснула, утомлённая событиями дня. А я осторожно достала из потайного отделения сундука шкатулку с дневником Аннели. Зажгла свечу и открыла её на второй записи.

* * *

Запись вторая.

Моя жизнь «любимой наложницы» Падишаха Акбара оказалась соткана из причудливого узора роскоши и жёстких ограничений. Привилегий – и полнейшей зависимости.

Статус был выше, чем у обычных обитательниц гарема, но всё же ниже, чем у жён. Мне отвели покои в лучшей части зенаны – женской половины дворца. У меня есть прислуга – пятнадцать человек, включая личную горничную-индианку по имени Ширин, которая смотрит на меня с безграничным обожанием и страхом. Я имею право носить драгоценности, подаренные лично Падишахом, – жемчуга, изумруды, рубины, которые кажутся каплями застывшей крови на моей бледной коже.

Наряды шьют специально, чтобы подчеркнуть мою «нордическую» красоту. Ткани – самые дорогие шёлк и парча, но фасоны отдалённо напоминают одежду знатных женщин из моей страны: более строгие линии, орнаменты, высокие воротники, отделанные золотым шитьём. Повара стараются угодить, готовя блюда, которые я прошу. В основном, это простая печёная рыба, тушёное мясо с кореньями, что-то напоминающее мне пищу, к которой я привыкла дома. Эта маленькая уступка радует меня больше, чем все изыски местной кухни.

Мне дарован доступ к знаниям. Я учу персидский язык и урду, занимаюсь каллиграфией и музыкой. Развлечения здесь – это танцы, поэзия, настольные игры и редкие прогулки в тщательно охраняемых дворцовых садах, где цветут розы и поют экзотические птицы.

Наши встречи с Падишахом происходят через день. И в каждую такую встречу он приносит мне подарок – что-то, привезённое из земель, откуда я родом: шкатулка из резного дерева с запахом сосны, янтарные бусы или шкуру белого медведя. Очень богатый подарок, диковинка, доступная Повелителю мира. Этим он показывает, что помнит, о том, кто я. И это одновременно трогает и терзает. Каждая вещь напоминает мне, как далеко я от дома.

Мне даже позволено влиять на мелкие дворцовые решения – через личные беседы я могу заступиться за провинившуюся служанку или попросить смягчения наказания для другой наложницы, впавшей в немилость.

Но всё это перечёркивает одно – полная закрытость от внешнего мира. Я – птица в золотой клетке, самой прекрасной на свете, но всё же в клетке. Невозможность покинуть дворец, постоянная, незримая борьба за внимание Повелителя, зависть других женщин, и эта вечная зависимость от его настроения. Моя необычная красота – и преимущество, и тягостное бремя в этом котле восточных интриг.

Но сегодня случилось то, чего я одновременно боялась и… ждала? Событие, которое изменило всё.

Запись обрывалась на самом интересном. Мой палец потянулся, чтобы перевернуть страницу, но буквы поплыли. Усталость накрыла меня тяжёлой волной. Глаза слипались. Завтра предстоял новый день, полный своих собственных тайн и вызовов.

Я сунула драгоценную тетрадь под подушку, задула свечу и провалилась в глубокий, без сновидений сон.

Глава 14

Утро воскресенья началось с непривычной суеты. Все мои домочадцы готовились к походу в церковь. Аста очень хотела послушать проповедь, и я видела, что ей этого не хватало. Я выбрала одно из своих самых скромных, но дорогих платьев тёмно-синего цвета. Его покрой и ткань ясно говорили о моём статусе. Однако отказалась от украшений, кроме маленьких жемчужных серёжек. Сегодня я не хотела привлекать внимание – его и так будет достаточно. Я хотела слиться с окружением, просто наблюдать.

Аста, одетая в своё лучшее платье, смотрела на меня с одобрением. Наш вчерашний разговор, кажется, пошёл на пользу.

Когда мы вышли на улицу, нас уже ждала небольшая процессия. Улаф и Йенс в строгих костюмах, грумы в белых рубашках, Ханна, Хельга и служанки тоже принарядились. Магнуса снова не было.

Дорога к церкви стала для меня настоящим испытанием. По пути нам встречались жители Рёнсвальгена, и каждый, от мала до велика, почтительно обращался ко мне:

– «Добрый день, госпожа Корсмо». «Чудесное утро сегодня, госпожа графиня». Это звучало непривычно и немного давило. Люди кланялись, некоторые женщины приседали в реверансе. Я лишь кивала в ответ, стараясь сохранять вежливую, нейтральную улыбку. Было странно и неловко. Я чувствовала себя актрисой, играющей роль, к которой не готова.

Церковь внутри оказалась такой же простой и уютной, как и снаружи. Пахло деревом, воском и ладаном. Солнечный свет, проникая через витражные стёкла, рисовал на полу разноцветные пятна. Мы заняли места в первом ряду, предназначенные, как я поняла, для семьи Корсмо. Люди постоянно прибывали, садились на лавки, становились у стен. Вскоре в помещении стало не протолкнуться.

И тогда я увидела его. Пастор Бьорн.

Он стоял у алтаря, готовясь к службе, и его внешность на мгновение лишила меня дара речи. Это была не привычная строгость, которую я ожидала увидеть у сельского священника, а почти классическая, скандинавская красота. Высокий, широкоплечий, с густыми каштановыми волосами, собранными в аккуратный хвост у основания шеи, и чертами лица, словно высеченными резцом скульптора. Но больше всего поражали его глаза – ясные, серые, как море перед штормом, и полные какой-то невероятной, спокойной силы. Когда он начал говорить, его голос, низкий и бархатный, заполнил всё пространство церкви, заставляя слушать каждое слово.

Проповедь его была не о смирении и страхе, как я опасалась. Она была о труде, о взаимовыручке, о простых христианских ценностях.

– Мы живём в суровом краю, – говорил он, и его взгляд скользил по лицам прихожан, встречаясь и с моим на мгновение, отчего у меня ёкнуло сердце. – И выживаем только потому, что помогаем друг другу. Сильный помогает слабому, богатый – бедному, но не милостыней, а делом. Дать работу, поделиться хлебом, поддержать в трудную минуту. В этом – истинная заповедь Благословенного…

Потом он заговорил о семье. И снова его слова оказались неожиданными.

– И сказал Благословенный: нехорошо быть человеку одному; сотворим ему помощника, соответственного ему. Жена – не рабыня и не украшение. Она – плоть от плоти мужа, кость от костей его. Она – его ребро, данное ему для поддержки и продолжения жизни. А потому долг мужа – беречь свою жену, как он бережёт самого себя. Любить её, уважать и заботиться о ней. Ибо, обижая её, он обижает самого себя. А жена, в свою очередь, должна быть ему опорой и хранительницей очага, что горит не только в доме, но и в сердцах.

Я слушала, затаив дыхание. Это было так далеко от фанатичного благочестия матери Линды и лицемерной строгости фру Ингрид. В его словах была мудрость и… человечность. Я ловила каждый его взгляд, и странное смущение охватывало меня. Я чувствовала себя школьницей, замеченной красивым учителем.

После службы пастор Бьорн стоял у выхода, беседуя с прихожанами. Когда подошла наша очередь, он обратился ко мне:

– Фру Корсмо, добро пожаловать в нашу общину. Я очень рад вашему появлению в Рёнсвальгене.

– Благодарю вас, пастор, – ответила я, чувствуя, как горят щёки. – Ваша проповедь была… очень своевременной.

Он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок.

– Я рад, что она нашла отклик в вашем сердце. Если позволите, я хотел бы предложить вам кое-что. Наш церковный приют для сирот всегда нуждается в участии и добром слове. Может быть, вы найдёте время его посетить? Детям важно видеть, что о них помнят.

Его предложение прозвучало так искренне, что я не могла отказаться.

– Конечно. С удовольствием.

Мы прошли с ним через небольшой садик при церкви к скромному, но чистому дому рядом. Войдя внутрь, я увидела группу детей разного возраста. Они сидели за длинными столами, что-то рисуя. Воспитательница, женщина лет пятидесяти с добрым лицом, приветствовала нас.

И тут мой взгляд упал на девочку. Лет пяти. Она сидела отдельно от всех, у окна, и с не по-детски серьёзным видом разглядывала какую-то книжку с картинками. В её позе была какая-то особая, независимая сосредоточенность. У неё были светлые, почти белые волосы, заплетённые в две неаккуратные косички, и упрямо сжатые губы. Девчушка подняла на меня глаза – большие, синие, полные тоски. Она была похожа на маленького, брошенного котёнка.

– Это Катрина, – тихо сказал пастор Бьорн, следуя за моим взглядом. – Ей пять лет. Полгода назад от лихорадки умерла мать. Отца у неё не было, родственников не нашлось. Пришлось определить сюда. Девочка добрая, по сути, но… с характером. Очень тяжело переживает. Она домашняя, привыкла к тишине и уединению, а здесь шумно. Жаль её.

В его голосе звучала неподдельная боль. Я смотрела на эту маленькую девочку, такую одинокую и гордую в своём горе, и что-то ёкнуло у меня внутри. В ней было что-то знакомое. Что-то от той Линды, которую сломали обстоятельства, и что-то… от меня самой, брошенной в чужой мир.

Я не знала, что сказать. Просто стояла и смотрела, чувствуя, как странная связь протягивается между мной и этой сиротой.

Дети, окружив нас, наперебой рассказывали свои новости, пока мы беседовали. Время от времени посматривая на Катрину, которая так и сидела, отвернувшись к окну, я громко пообещала ребятам в следующий раз принести сладости и настольные игры. Они радостно захлопали в ладоши, а маленькая упрямица лишь осторожно взглянула в нашу сторону. Покидая приют, я сердечно поблагодарила пастора.

– Спасибо. За проповедь и за… знакомство.

– Это вам спасибо, что пришли, фру Корсмо, – улыбнулся он. – Надеюсь, вы найдёте здесь не только покой, но и дело для души.

По дороге домой я почти не слышала болтовни Асты. Перед моими глазами стояло лицо маленькой Катрины. И мысли о проповеди пастора Бьорна, о взаимовыручке и поддержке обретали вдруг очень конкретный, глубоко личный смысл.

Войдя в дом, я уловила аромат еды. Ханна вернулась первой и уже разогрела обед. Все были здесь, кроме одного человека. Я огляделась.

– А где Магнус? – спросила я Улафа.

Старик лишь развёл руками, его лицо выражало лёгкое раздражение.

– Снова ушёл, фру Линда. С утра не видели. Говорит, у него свои дела. Непростой он человек.

Я кивнула, но на душе было неспокойно. Исчезновения этого молчаливого великана начинали меня тревожить.

Глава 15

Осгард. Особняк Стормеров.

Ларс Стормер расслабленно сидел в кожаном кресле. Он наливал в стакан огненно-рыжий виски из хрустального графина. В кабинете было темно, хотя за окном светило солнце. Тяжёлые портьеры не пропускали свет. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом табака и кожи. На столе в пепельнице поднимался дымок от сигары. Он только что вскрыл письмо, принесённое с утренней почтой. Тонкий, качественный лист, герб с изображением корабля и стилизованной волны – Корсмо. Толстые пальцы сжали бумагу так, что костяшки побелели.

С каждой прочитанной строчкой его лицо, и без того красное от уже привычного высокого давления, заливалось густой багровой краской. Арвид Корсмо писал чётко, холодно и безжалостно.

«…не намерен терпеть дальнейшие выходки вашей дочери, которые опозорили моё имя перед всем высшим светом Бергенхольма. Поскольку расторгнуть брак по закону я могу лишь через год, она отправлена в Рёнсвальген, и будет вдали от любопытных глаз, пока не утихнет шумиха, поднятая газетами. Надеюсь, человек вашего склада ума и деловой хватки найдёт возможность образумить её. В противном случае, мне придётся обратиться к врачам для определения степени её душевной болезни и подать прошение о бракоразводном процессе на этих основаниях. Все наши договорённости, включая финансовые, приостанавливаются до приемлемого разрешения ситуации. Признаюсь, я уже жалею о решении взять в жёны вашу дочь. Мне нужна жена и мать будущих наследников, а не богобоязненная дурочка, не способная выполнить своё главное предназначение».

Последняя фраза впилась в сознание Ларса, как отравленная стрела. «Богобоязненная дурочка». Он с силой швырнул недопитый виски в камин. Хрусталь со звоном разлетелся вдребезги, а жидкость с шипением испарилась в пламени.

Ларс скомкал край письма. Газеты! Его репутация! Теперь все будут показывать на него пальцем, как на отца, воспитавшего сумасшедшую дочь.

– Сигне! – его рёв потряс стены кабинета. – Сигне, где ты, проклятая!

Дверь беззвучно приоткрылась, и силуэт жены появился в проёме. Фру Сигне, когда-то цветущая, а теперь бледная и аскетичная, в своём вечном тёмном платье, вошла, опустив глаза.

– Ты слышала? – зашипел Ларс, размахивая письмом перед её лицом. – Слышала, что натворила твоя бесценная дочь? Выбросилась из окна! Опозорила меня, мой дом, моё имя перед этим… этим графом! Я столько лет вкладывал в неё, одевал, образовывал, а она… молиться научилась! Только и всего! Это ты! Ты вбила ей в голову всю эту дурь! Что ты воспитала? Сумасшедшую?

Он с отвращением окинул взглядом её иссохшую, потерявшую все женские формы фигуру.

– Ты всегда была обузой. Испортила мне жизнь, родив девочку, и оказалась неспособной дать мне сына! А теперь я должен пресмыкаться перед этим зазнавшимся аристократом, умолять его, чтобы он взял обратно нашу непутёвую, полоумную дочь!

Сигне не подняла глаз. Её пальцы теребили чётки, спрятанные в складках платья.

– Благословенный посылает нам испытания для нашего же блага, Ларс. На всё Его воля. Может, это знак…

– Замолчи! – рявкнул он, и она вздрогнула. – Твои знаки и твоя воля довели нас до ручки! Теперь этот Корсмо приостановил все договорённости! Все! Понимаешь, что это значит?

Он тяжко рухнул обратно в кресло, сжав голову руками. В ушах стоял нарастающий шум – шум надвигающегося краха. Его бизнес, фабрики Стормера, держался на волоске. Проблемы наваливались как снежный ком.

Качество сырья, которое он закупал, упало, а цены выросли. Готовая продукция – ткани, которые когда-то славились на всю страну – теперь были хуже, чем у конкурентов. Продажи падали, клиенты уходили. Рабочие, эти неблагодарные хамы, вместо того чтобы трудиться, требовали повышения зарплаты и устраивали забастовки. А тут ещё эти дешёвые иностранные ткани хлынули на рынок, вытесняя местных производителей. Налоги, которые взимало правительство, достигли запредельных высот. И самая большая статья расходов – доставка сырья издалека. Транспортные расходы съедали последнюю прибыль.