Госпожа Туманова. Коллекция проклятий

Столица встретила нас не парадным блеском, а колючим, пронизывающим холодом, который, казалось, выдувал саму душу. Февраль 1884 года выдался злым: это было время «кривых дорог» и серого неба, которое висело над головой так низко, что шпили соборов казались подпорками для этого свинцового брюха туч. Город задыхался в тяжёлом мареве. Копоть из тысяч угольных печей смешивалась с густым, липким туманом, который сползал с закованной в гранит и лед Невы. Воздух был плотным, его хотелось оттолкнуть руками. Жёлтые пятна газовых фонарей едва пробивались сквозь эту мглу, создавая зыбкие коридоры света, в которых люди казались лишь бесплотными тенями.

Я смотрела в окно экипажа, на проплывающие мимо доходные дома, чьи тёмные окна-глазницы прятали тысячи тайн. Петербург больше не казался мне просто местом службы. Теперь я видела его иначе: за величественными фасадами Невского проспекта я кожей чувствовала копошение «духовиков». Город был болен. Жадность, похоть, отчаяние – эти эманации буквально вибрировали в воздухе И я, со своим обострившимся слухом, улавливала этот зловещий гул.

Жаргал сидел напротив, меховая шапка почти касалась верха экипажа. Мужчина не сводил глаз с улиц, и я видела, как его ноздри подрагивают. Он тоже чуял эту городскую скверну. Мы проезжали мимо освещённых витрин магазинов, мимо спешащих чиновников в шинелях и дам в красивых шубах, но всё это казалось лишь тонкой театральной декорацией. Под ней пульсировала настоящая жизнь города – тёмная, голодная и полная паразитов.

Повозку в очередной раз подбросило на ледяном надолбе, и мои зубы невольно клацнули. Жаргал, сидевший напротив, лишь крепче сжал кулаки, покоившиеся на коленях. Взгляд оставался невозмутимым, но я видела, как напряжены плечи – городская суета и эта бесконечная тряска были ему в тягость.

Наконец, колёса заскрежетали по обледенелому булыжнику, который в этом месте был расчищен чуть лучше, и экипаж замер.

– Похоже, приехали, – тихо сказала я, скорее самой себе, чем спутнику.

Я протянула руку и кончиками пальцев стёрла изморозь с мутного, дребезжащего окна. За стеклом, в серой кисее февральского утра, проступили очертания массивного дома. На углу, под тусклым фонарём, висела обледеневшая табличка. Прищурившись, вдруг поймала себя на том, что делаю это по привычке. Скользнув глазами по фасаду, я прочитала: «Шпалерная, 22».

Глава 15

Ванна была горячей, почти обжигающей, и аромат лаванды от мыла на мгновение заставил меня забыть о февральской сырости за окном. Пальцы уже потянулись к шпилькам, ужасно хотелось смыть с волос дорожную копоть и тяжесть последних дней, но я вовремя остановилась.

До присяги оставалось всего два часа.

«Не хватало ещё свалиться с воспалением в первый же день», – одёрнула я себя. Влажные волосы в феврале, пусть даже я буду в закрытом экипаже, – верный путь в лазарет или, что хуже, в могилу».

Я не собиралась рисковать всем ради ощущения полной чистоты. Быстро собрав тяжёлые пряди в низкий, тугой узел, я закрепила его шпильками. Немного подумав, я всё же вытащила два тонких локона по бокам, позволяя им обрамить лицо – это добавляло образу мягкости.

Вернувшись в спальню, я почувствовала долгожданное облегчение. Тело дышало свежестью. Евдокия уже разложила на широкой кровати мой сегодняшний «доспех»: белоснежную блузу с накрахмаленным воротником, тяжёлую, тёмную юбку, шляпку и тонкие белые перчатки. Сама она почти скрылась в недрах огромного гардероба, и было слышно, как она что-то увлечённо бормочет себе под нос, перебирая вешалки.

Заглянув ей через плечо, буквально обомлела. Гардероб был набит вещами на все случаи жизни: от строгих визитных платьев из плотного шёлка до роскошных пальто на беличьем меху. На полках теснились коробки со шляпками, а в углу, на специальной перекладине, висели несколько горжеток – лисьи и соболиные мордочки хитро поблёскивали бусинками глаз в полумраке шкафа. Были наряды и поскромнее, и те, что кричали о статусе вдовы статского советника.

Я мысленно присвистнула.

– Это всё… моё? – спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Служанка обернулась, сияя от гордости:

– Конечно, ваше высокородие, а как же иначе! Тут на все случаи припасено. Траур-то ваш к концу подходит, а вы женщина ещё молодая, видная. Негоже в одном чёрном-то чахнуть.

Когда с помощью Евдокии я, наконец, облачилась в приготовленный наряд и взглянула на себя в зеркало, то невольно вздрогнула. Ёлки-палки… На вдову я тянула слабо. Из глубины амальгамы на меня смотрела благородная девица из Смольного, чистая, строгая и пугающе юная.

В голове тут же зазвучал старинный, надрывный романс: «Ведь я институтка, я дочь камергера… Я чёрная моль, я летучая мышь. Вино и мужчины – моя атмосфер-ра…»

Я горько усмехнулась своему отражению. Только не мужчины. Мне с лихвой хватило того, что произошло в моей прошлой жизни. Эта рана затянулась, но иногда всё ещё ныла, как старый перелом на перемену погоды. Понятно, что благовоспитанные дамы в это время не пьют, тем более перед присягой, но так хотелось хоть глотком отметить это пугающее начало новой жизни.

Стук в парадную дверь прозвучал отчётливо, заставив вздрогнуть. Я быстро накинула пальто и, оставив Жаргала присматривать за нашим новым жилищем, вышла навстречу сопровождающему. В холле здания кучковалась группа офицеров. Их разговоры на мгновение стихли – десятки глаз проводили меня внимательными, оценивающими взглядами. Для них я была лишь красивой незнакомкой, чьё появление в этом сугубо мужском ведомственном мире выглядело интригующей загадкой.

Через двадцать минут экипаж доставил нас к масивным дверям Синода. Мой спутник молча шёл на шаг впереди, лишь изредка указывая рукой направление в бесконечных лабиринтах коридоров. Остановившись перед высокими двустворчатыми дверями, он произнёс низким голосом:

– Мы пришли, Полина Андреевна. Вас уже ждут.

Он распахнул двери, и я невольно замедлила шаг. Это была церковь. В полумраке, пронизанном запахом ладана и воска, у алтаря стояли двое: обер-прокурор, который, завидев меня, коротко кивнул, и священник в торжественном облачении.

Но всё моё внимание заняли три женщины, стоявшие чуть поодаль. Сомнений не оставалось – это были мои современницы. Несмотря на исторические наряды, их выдавали лица, мимика, сама манера держать голову. Двадцать первый век просвечивал сквозь корсеты и кружева, как невидимое клеймо. Раньше я бы предпочла остаться в тени колонны, но сейчас во мне проснулось жгучее желание подойти и заговорить.

Первой я приметила очень высокую рыжую девушку. Присмотревшись, увидела, что глаза у неё разного цвета – редкая и притягательная черта. Она была мила, но ей явно было не по себе в этих одеждах: она то и дело поправляла жакет и переступала с ноги на ногу, словно спортсменка перед стартом. Дай ей сейчас волейбольный мяч, и она мгновенно обрела бы ту уверенность, которой сейчас так не хватало.

Вторая, красивая шатенка с янтарными глазами – казалась совершенно одухотворённой. Её взгляд был затуманен, словно она прямо сейчас сочиняла стихи или видела нечто, недоступное остальным. Третья, жгучая брюнетка с точёной фигурой, стояла со скучающим видом, будто зашла сюда на минуту из великого одолжения. По её плотно сжатым губам было ясно: палец в рот не клади, характер стальной.

Тут двери снова скрипнули, и вошла пятая. Яркая, с высокими скулами и тёмными глазами – типичное лицо из рекламы фитнес-центра. Красавица, привыкшая к наушникам и беговой дорожке. Победоносцев тут же подошёл к ней, что-то негромко сказал и указал место чуть впереди меня.

Обер-прокурор завёл длинную, торжественную речь про бремя служения Империи, про защиту Державы и нашу избранность. В какой-то момент мне даже представилось, что он сейчас предложит две таблетки на выбор, как в «Матрице». Синяя – и ты дома, в своём времени. Красная – и остаёшься здесь, Стражницей Невского края. И как я, высоко подняв голову, выбираю красную, а за мной и остальные девчонки. Один за всех, и все за одного…

– И помните, барышни, – закончил свою речь действительный тайный советник, – ваша плоть и дух отныне принадлежат Русской Земле и Православной церкви. Можете представиться друг другу.

Я тряхнула головой, прогоняя нахлынувшие образы. «Ну ты дала, Полина Андреевна, – ехидно шепнул внутренний голос. – Взрослая дама, вдова статского советника, а туда же – в фантазии. Ты бы ещё женщиной-кошкой себя возомнила».

Девушка, стоявшая прямо передо мной – та самая, «с фитнес-плаката», вдруг обернулась и пристально посмотрела. Я по привычке прищурилась, изучая её лицо. Мой взгляд, должно быть, со стороны казался высокомерным и надменным. Друзья не раз говорили, что я хожу, задрав нос, и рассматриваю людей с пренебрежением. Вечно приходилось оправдываться, что я просто плохо вижу, и для меня все вокруг – лишь размытые пятна.

Я тут же спохватилась и искренне, открыто улыбнулась, вкратце объяснив свою прошлую беду со зрением. Лёд мгновенно растаял. Девушка смягчила взгляд и негромко представилась:

– Татьяна Фёдоровна Ведовская.

К нам тут же потянулись остальные, и официозная тишина церкви наполнилась приглушёнными, торопливыми фразами. Знакомство произошло на удивление легко, словно мы были не случайными попутчицами в истории, а родственницами, не видевшимися целую вечность. Нам всем отчаянно хотелось выговориться.

Так, я узнала, что яркая брюнетка с весьма соблазнительной фигурой – Анна Львовна Лиходеева. Как я и почувствовала с первого взгляда, она была острой на язык и за словом в карман не лезла. Утончённая, словно из фарфора, Ксения Дмитриевна Чуева держалась с достоинством. А рыжая «волейболистка» Ирина Петровна Бесова, старательно и немного неуклюже вставляла в речь французские слова. Было видно, как она пыхтит над прононсом, но когда кто-то шепнул про банкет, она расплылась в искренней улыбке. За эти искрящиеся разноцветные глаза ей можно было простить любое произношение.

Наше весёлое щебетание прервал сухой, резкий голос Победоносцева. Он объявил, что время пришло.

Глава 16

Наступила тишина, прерываемая лишь треском свечей. Когда подошла моя очередь, шагнула к алтарю. Коснувшись рукой прохладной кожи переплёта Писания, я почувствовала странный трепет. Взгляд утонул в дрожащем пламени свечи, и слова присяги, древние и тяжёлые, полились сами собой, резонируя где-то глубоко в груди:

– Клянусь служить верой и правдой против сил тьмы и врагов Престола…

В этот момент я ощутила, что это не просто формальность. Это был контракт с самой судьбой.

Когда торжественная часть в церкви, наконец, подошла к концу и клятвы были произнесены, всех перевезли в особняк ведомства Победоносцева. Нас усадили за стол, и Константин Петрович, верный своей привычке, затянул длинную витиеватую речь. Но, видимо, даже до него долетело волнение пятерых молодых женщин, и, осознав, что слова тонут в звоне приборов, он милостиво замолчал, приступив к трапезе.

Есть совсем не хотелось – плотный завтрак Евдокии всё ещё держал оборону. Вышколенный, подтянутый гарсон бесшумно поставил передо мной бокал шампанского. Я заворожённо смотрела на цепочки пузырьков, стремящиеся вверх, и вдруг отчётливо вспомнила, как сидела в свадебном платье и точно так же гипнотизировала вино.

Опрокинув игристое в себя, я закусила шампанское шоколадным трюфелем. Горький вкус и колкие пузырьки – боже, как вкусно! Жизнь-то, оказывается, налаживается. Я кокетливо подмигнула молодому официанту, оценив его безупречную осанку. «И где только таких красавчиков набирают?» – промелькнула шальная мысль. Подняв пустой бокал, я жестом попросила повторить.

После третьего, почувствовав приятную лёгкость, подозвала парня поближе, поманив его пальцем. Когда он послушно наклонился, чуть повела плечом. Ну, чистая Лара Крофт, расхитительница гробниц, не иначе. Прищурив глаза, я томно прошептала:

– Голубчик, не утруждай себя лишней беготнёй. Неси-ка сюда сразу целую бутылку и оставь на столе.

Бедный юноша заметно смутился, но просьбу исполнил беспрекословно. Я оглядела залу. А хорошо ведь сидим! И компания подобралась на редкость душевная. Даже этот суровый «бука» Константин Петрович в золотистом свете люстр уже не казался таким грозным боссом. Я тихонько захихикала, глядя на его серьёзный профиль. Какие же они все, право слово, милые и хорошие…

Иришка поглощала еду со скоростью света – оно и понятно, вон какая атлетичная фигура, ей энергия нужна. Анюта, хитро поглядывая по сторонам, втихаря подливала водку прямо в вино, а потом, пошатываясь, чуть не сбила Ксюху, мотыляясь между стульями. Таня тоже заметно раскраснелась от еды и винишка.

– Девочки, а давайте споём! – предложила я, чувствуя небывалый подъём. – Виновата ли я, виновата ли я…

Все тут же встрепенулись и начали подпевать. Но тут Татьяна, чей взгляд уже стал слегка затуманенным, произнесла:

– Холодно что-то… зима. Январь прошёл, а Новый год – мимо.

Ксю согласно кивнула и затянула: «Ой, мороз, мороз…». Сначала грянули стройно, в полную силу, но потом слова предательски вылетели из головы, и мы переключились на что-то другое, не менее душевное.

Подняв глаза, я встретилась взглядом с Победоносцевым. Его лицо выражало явное недоумение, словно он увидел привидение средь бела дня. Моргнув, я неожиданно икнула и прижала палец к губам: «Тсс!». В этот момент мой локоть предательски соскользнул с края стола, и я едва не клюкнулась лицом в недоеденный расстегай.

Стало понятно, что пришло время прощаться. Тело требовало горизонтального положения: всё-таки ночь в тесном холодном экипаже и сегодняшний стресс давали о себе знать. Мы долго обнимались, обещая держаться вместе. «Мы – команда!» – летело над залом.

Я отошла к окну и прижалась пылающим лбом к холодному спасительному стеклу. В этот момент за спиной раздался сухой кашель тайного советника.

– Полина Андреевна, как вы себя чувствуете? – в его голосе слышалось искреннее беспокойство, смешанное с лёгкой оторопью от нашего импровизированного концерта.

Из последних сил я выпрямила спину, стараясь придать лицу выражение аристократического достоинства, и лучезарно улыбнулась:

– Всё хорошо, не беспокойтесь, ваше высоко перр-пре…восходительство.

– Ну что же… тогда завтра, ближе к обеду я нанесу визит. У меня к вам есть серьёзный разговор.

– Буду ждать пре-пре-непременно! – язык заплетался, но я старалась держать марку, чувствуя, как французские фразы сами лезут наружу. – À la guerre comme à la guerre… Константин Петрович. Excusez-moi!

Дорога обратно превратилась в настоящую битву с гравитацией. Я то и дело ловила себя на том, что голова сама собой уютно устраивается на плече сопровождающего. Каждый раз, спохватываясь, я резко выпрямлялась и старалась сидеть ровно, сохраняя остатки достоинства вдовы статского советника.

Когда мы, наконец, добрались до дома и пошли по длинному коридору, я выбрала мундир офицера в качестве единственного верного ориентира. Чеканила, как гвардеец на параде. Шаг в шаг, не сводя глаз с его спины. Главное – не упасть и не потеряться.

Поднявшись на наш этаж, мужчина деликатно постучал. Дверь тут же распахнулась, и на пороге возник Жаргал. Видимо, представшая перед ним картина: моё расстёгнутое пальто, сиротливо торчащие из кармана белые перчатки и шляпка, сползшая набок, с наполовину оторванной вуалью, произвела на него неизгладимое впечатление. Я видела, как узкие глаза бурята округлились в изумлении.

Из последних сил я сфокусировалась на нём и, назидательно подняв вверх указательный палец, погрозила:

– Ой, ну вот только не надо этих взглядов… Я пришла? Пришла. На своих ногах! Подумаешь, посидели немножко девочками… Всё. Окончен бал, погасли свечи!

С этими словами я решительно переступила порог, но коварный каблук зацепился за край ковра. Я охнула и неминуемо полетела бы на паркет, если бы Жаргал молниеносно не подхватил меня под локти. Секунду я чувствовала его стальную хватку и невозмутимое спокойствие, но тут же упрямо высвободилась.

– Я сама, Жаргал. Сама… – пробормотала я, стараясь идти ровно.

Добравшись до своей спальни, скинула пальто прямо на кресло. Следом туда же отправилась многострадальная шляпка. Стянув наряд, я тихонечко взвыла. Корсет… Пальцы никак не хотели справляться с тугими узлами и мелкими крючками. Казалось, эта «броня» из китового уса намеренно впилась в рёбра, напоминая о приличиях, которые в этот вечер были так весело нарушены. Пришлось изрядно помучиться, чертыхаясь про себя, прежде чем шнуровка, наконец, поддалась, и я буквально «вывалилась» из этой клетки.

С тихим стоном блаженства рухнула на кровать и натянула одеяло до самого подбородка.

– Больше никогда… – прошептала я в подушку, чувствуя, как комната начинает медленно вращаться. – Отныне трезвость – норма жизни. Однозначно.

***

Утро не принесло ничего хорошего. Оно внезапно ворвалось в спальню: стоило только приоткрыть веки, как свет полоснул по глазам. Я тут же зажмурилась, и перед внутренним взором, как в калейдоскопе, закружились обрывки вчерашнего корпоратива.

Боже, как же невыносимо стыдно! Я застонала и поглубже зарылась в подушки, пытаясь спрятаться от самой себя. В голове обозначилась чёткая мысль: какое счастье, что в 1884 году ещё не изобрели телефоны с камерами. «Люба – звезда Ютуба». Как хорошо, что в этом времени нет интернета и соцсетей. Иначе я проснулась бы сегодня «примой» сомнительных хроник. Представляю заголовки: «Полина – Синодальная Малина» или «Вдова-Оторва использовала гвардейское плечо как опору». Весь Петербург смаковал бы, как весёлая вдовица разъезжает по Шпалерной и пытается не вывалиться из экипажа.

Воспоминания о том, как я уютно пристраивалась на плече офицера, а потом едва не рухнула в объятия Жаргала, вызвали новый приступ тошноты и стона. Я ведь ещё и пальцем ему грозила! «Окончен бал…» – ну надо же было такое завернуть.

В горле пересохло так, будто я всю ночь жевала сухой песок в каракумской пустыне. Сон алкоголика действительно оказался крепок, но предательски короток. Серый рассвет в окне не оставлял шансов: вставать всё-таки придётся.

Я заставила себя сесть на край кровати, и голова тут же отозвалась тяжёлым гулким ударом, будто внутри кто-то зазвонил в колокол Исаакиевского собора. Сколько же я проспала? Судя по тому, как ровно и высоко стоял холодный свет в окнах, времени до обеда было ещё предостаточно.

Мне нужно было не просто умыться, а совершить настоящий акт косметической реанимации. В голове вяло проплыла надежда: «Может быть, Евдокия с мужем не видели меня в таком состоянии?». Но стоило мне бросить взгляд на кресло, куда я вчера в беспамятстве зашвырнула пальто, шляпку и корсет, как остатки надежды испарились.

Поздно метаться. Видели. Или, по крайней мере, точно знают, в каком виде их «высокоблагородие» изволили прибыть домой. Вместо горы смятой верхней одежды на кресле безукоризненно ровно лежал мой домашний халат – тёмно-бордовый, расшитый кружевом пеньюар. И это молчаливое проявление заботы обожгло меня сильнее любого упрёка. Значит, Евдокия уже была здесь, тихо собрала мой вчерашний «позор» и приготовила вещи, пока я дрыхла без задних ног.

Победоносцев – человек стальной закалки с пронзительным взглядом, не должен увидеть перед собой помятую «гулящую вдову». Учёба в монастыре действительно закончилась. Теперь я в Петербурге, и это значит, что наступают суровые будни. Мой статус до сих пор оставался неоднозначным. Вдова статского советника – это прекрасная ширма. Но что скрывается за ней? Какие у меня полномочия? Имею ли право приказывать полиции или я лишь «секретный инструмент» в руках Синода? В чём конкретно будет заключаться моя работа в этом мире, где преступления совершают не только люди, но и сущности?

Тайный советник приедет сегодня, чтобы сорвать этот покров тайны. И мне нужно встретить его во всеоружии – со светлой головой и твёрдым взглядом.

*** À la guerre comme à la guerre… – На войне как на войне…

Excusez-moi! – Простите меня!

Глава 17

Я встала и, слегка пошатываясь, пересекла коридор. Ванная комната, соединённая с ватерклозетом, встретила меня прохладой кафеля. Я прислушалась: из кухни доносилось уютное бряцание посуды. Евдокия уже вовсю хлопотала над завтраком.

Ледяная вода немного вернула мне ясность мысли. Щедро зачерпнула костяной щёткой зубной порошок и принялась неистово чистить зубы. Наступило невероятное облегчение. До этого казалось, что во рту устроила привал целая кавалерийская дивизия, и ощущения были, прямо скажем, не из приятных. Будто кошки… нагадили.

Выйдя в коридор, я на мгновение растерялась. Стены новой квартиры казались чужими, а затуманенный мозг наотрез отказывался вспоминать, где находится тот самый колокольчик для вызова прислуги. Мне отчаянно нужен был Степан с горячей водой: голову следовало вымыть немедленно, чтобы смыть остатки вчерашнего безумия.

Я пошла на звук приглушённого бормотания, надеясь встретить кого-то из домашних. Толкнула первую попавшуюся дверь и застыла на пороге.

Комната была залита холодным утренним светом, в лучах которого медленно кружились пылинки. Посреди неё на небольшом коврике сидел Жаргал. Его фигура казалась изваянием. Скрестив ноги в позе лотоса, он медленно перебирал пальцами гладкие чётки. Губы бурята едва заметно шевелились, и из самой глубины груди рождался низкий вибрирующий звук, от которого, казалось, мелко дрожали стёкла в рамах.

– Ом-мани-падме-хум… – донеслось до меня.

Мантра текла непрерывным потоком, обволакивая комнату умиротворением, которого мне так не хватало. Я боялась даже вздохнуть, чтобы не разрушить этот момент и проявить неуважение к его молитве. Жаргал сейчас выглядел не просто моим телохранителем или «братом по оружию», а частью чего-то древнего и необъятного.

Наконец, перекатив последнюю бусину, он замолк. Наступила звенящая тишина. Медленно, словно возвращаясь из далёкого путешествия, мужчина открыл глаза. Повернув голову, он посмотрел мне прямо в душу своим всепрощающим взглядом. Легко, почти невесомо поднялся на ноги, а я невольно уставилась на его голые ступни на полу – в этом жесте было столько спокойной уверенности.

– Плохо тебе? – коротко спросил он, глядя на моё бледное лицо.

Слова застряли в пересохшем горле. Я только и смогла, что виновато кивнуть. Он, не дожидаясь ответа, подошёл к стоящему в углу комнаты сундуку. Откинул крышку и достал оттуда небольшой пузырёк из тёмного стекла, плотно закупоренный пробкой.

– Пойдём. Вода нужна, – коротко бросил мой напарник, направляясь к выходу. – Сейчас станет хорошо.

Вздохнув, я покорно поплелась за ним, чувствуя себя нашкодившей школьницей рядом с мудрым наставником. Было в его уверенности что-то такое, что заставляло верить: этот эликсир из сундука кочевника справится с последствиями петербургского банкета лучше любых аптечных порошков.

Два часа пролетели в суете, но результат стоил усилий. Благодаря снадобью Жаргала, отдающему горькими травами, туман в голове рассеялся, а желудок перестал бунтовать.

Сидя за накрытым столом, я наконец-то чувствовала себя в здравом уме и твёрдой памяти. Мои волосы, вымытые до блеска и подсушенные у тёплого бока изразцовой печи, были убраны в тугую аккуратную косу, уложенную на затылке узлом. Выглядела «госпожа Туманова» строго и по-деловому.

Наряд полностью соответствовал статусу вдовы статского советника: закрытое платье из чёрного кашемира с высоким воротником-стойкой, отделанным тонким траурным кружевом. Никаких лишних украшений, кроме простой броши из агата. Я была собранной, серьёзной и абсолютно трезвой.

Евдокия тихо суетилась у стола, расставляя приборы. Она была верхом такта: ни словом или многозначительным взглядом не дала понять, что знает про моё вчерашнее «явление». Только особенно наваристый бульон и идеально заваренный крепкий чай выдавали её молчаливую заботу о моём здоровье.

Внезапный резкий звук заставил вздрогнуть. В передней настойчиво задребезжал колокольчик. Металлический перезвон прокатился по коридору и стих, оставив в воздухе лёгкую дрожь. Оказывается, звонок здесь всё-таки был. Вчера мы его просто не заметили.

Послышались тяжёлые шаги Степана, скрип открываемой двери и приглушённый мужской рокот. Спустя мгновение в столовую стремительно вошёл обер-прокурор Победоносцев. Его сухая фигура в строгом сюртуке сразу заполнила собой пространство, принося с собой запах мороза и государственной важности.

Мы с Жаргалом синхронно встали. Я склонила голову в почтительном, исполненном достоинства поклоне и произнесла:

– Добрый день, Константин Петрович. Благодарю, что почтили мой дом своим визитом. Прошу, отобедайте с нами.

Победоносцев замер. Его пронзительный взгляд из-под очков впился в моё лицо, словно он пытался найти в нём хоть малейший след вчерашнего банкета.