Госпожа Туманова. Коллекция проклятий

– Рад видеть в наших рядах человека с таким… исключительным дарованием, – произнёс он низким серьёзным голосом.

Этот жест был сродни выстрелу. Офицер его ранга, потомственный дворянин, подающий руку тому, кто официально числился лишь безродной тенью при вдове… Арсений Николаевич явно давал понять: здесь, в этой комнате, сословные преграды и табели о рангах отступают перед лицом той силы, которую они оба представляли.

Жаргал ответил на рукопожатие не сразу. Его пальцы, привыкшие к холодной стали ножа и гладкому дереву чёток, медленно сомкнулись на ладони подполковника. Короткий сухой жест – негласный договор был скреплён.

– Госпожа Туманова, – Соколов резко обернулся ко мне. В его глазах я поймала странный блеск – опасную смесь охотничьего азарта и глубокой застарелой усталости. – Простите за столь поздний визит. Но, боюсь, у нас нет времени даже на чашку чая.

Он заговорил отрывисто, отбросив излишнюю светскую мягкость:

– У меня прямое распоряжение от Константина Петровича. Мы должны немедленно выехать к его близкому другу. Григорий Захарович Русаков – человек в Петербурге известный, камергер двора Его Величества. Ситуация в его доме на Мойке… за гранью понимания даже для наших специалистов. Сестра Григория Захаровича больна. Экипаж ждёт у подъезда.

«Григорий…» – эхом отозвалось в моей голове. Перед глазами мгновенно всплыла та душная монастырская келья и хриплый, пропитанный нетерпением голос за дверью. «Гриша», – так называл его обер-прокурор, когда они шептались обо мне, не подозревая, что мой слух уже обрёл сверхъестественную остроту. Я отчётливо вспомнила раздражение в интонациях собеседника Победоносцева и ту странную фразу: «есть всего полгода».

Значит, целый камергер? Теперь понятно, отчего в его голосе было столько властной уверенности. И вот, спустя столько времени судьба снова сводит нас. Только теперь я уже не та беспомощная «барышня», лежащая пластом.

– Что с его сестрой, Арсений Николаевич? – уточнила я и кивнула Жаргалу. Он сразу всё понял и вернулся в кабинет за вещами, которые могли мне понадобиться.

– Ольга Захаровна… – Соколов на мгновение замялся, подбирая слова. – Это безумие длится почти полгода. Днём она – тень, прикованная к постели: бледная, едва дышащая. Но как только город накрывает полночь, девушка исчезает из запертой комнаты. Бесследно.

Я слушала его, и внутри меня всё сжалось от нехорошего предчувствия.

– За год до этого, – продолжал Соколов, глядя в тёмное окно, – его средняя сестра Елизавета страдала от такого же недуга. Через полгода она почила. Камергер боится, что сценарий повторится, и он не успеет спасти младшую.

Его слова не внесли ясности, и я указала рукой на выход, чувствуя, как внутри разгорается холодное любопытство.

– Идёмте. Остальное расскажете в карете.

Я подошла к вешалке, где висело моё суконное пальто на лисьем меху с высоким воротником, способным укрыть от злого балтийского ветра. Евдокия уже суетилась рядом, подавая мне тёплый капор и меховую муфту.

– Обувь, Полина, – тихо напомнил Жаргал, указывая на мои ботинки на тонкой подошве.

Я послушно переобулась в крепкие сапожки с меховой оторочкой. Мы вышли в подъезд, и Соколов распахнул перед нами дубовую дверь. Февральский воздух Петербурга ударил в лицо миллионом ледяных игл. У подъезда переступали с ноги на ногу две вороные лошади, запряжённые в закрытую карету на высоких рессорах. Пар из их ноздрей густыми облаками поднимался к низкому небу, смешиваясь с холодным воздухом.

– Прошу вас, – Соколов помог мне подняться по ступенькам. – Внутри жаровня, не замёрзнете. Нам ехать недолго, но разговор будет непростой.

Дверца захлопнулась, отсекая шум улицы и колючий ветер. В полумраке кареты пахло кожей и дорогим табаком.

– Григорий Захарович в отчаянии, Полина Андреевна, – заговорил он, когда экипаж тронулся и с грохотом покатился по ухабам. – Ольга – его единственная слабость. Полгода назад она начала… угасать. Сначала просто бледность, потом обмороки. А в последний месяц началось то, чему нет объяснения. Из запертой на три замка комнаты с решётками на окнах девица исчезает ровно в полночь. Охрана стоит у дверей и ничего не видит. Слышат только… пение. Тихое такое, заунывное, будто не человек поёт, а ветер в пустом храме.

Слова Соколова упали в тишину кареты, тяжёлые, как могильные плиты. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. И дело было вовсе не в февральском морозе за окном.

– Елизавета почила, а теперь Ольга? – я посмотрела в окно, где в свете газовых фонарей мелькали заснеженные фасады доходных домов. – Значит, всё повторяется с пугающей точностью. Полгода угасания и… конец. Арсений Николаевич, вы сказали «из запертой комнаты». Это буквально? Замки, засовы, охрана у дверей?

– Именно так, – кивнул Соколов, его лицо в полумраке казалось высеченным из камня. – Григорий Захарович превратил её спальню в крепость. Но каждое утро её находят либо в саду на снегу в одной сорочке, либо в заброшенной части особняка. Она ничего не помнит. А её тело… оно становится всё прозрачнее, будто жизнь из неё выпивают по капле. Я вспомнила тот хриплый голос Русакова в монастыре: «У нас есть полгода». Теперь его раздражение и спешка обрели леденящий смысл. Он не просто капризничал, а отсчитывал дни до смерти последней сестры. И он знал, что медицина тут бессильна, раз искал помощи у Победоносцева и отца Сергия.

– Жаргал, – я обернулась к своему спутнику, который сидел неподвижно, прикрыв глаза. – Ты что-нибудь чувствуешь? Мы ещё не доехали, но воздух Петербурга… он ведь тоже умеет хранить следы.

Жаргал не открыл глаз, лишь едва заметно шевельнул пальцами, перебирая чётки.– Город пропах кровью и стоячей водой, Полина, – тихо отозвался он. – Но там, куда мы едем, пахнет… холодной землёй. Той, что не принимает мертвецов.

Глава 20

Колёса кареты глухо постукивали по обледенелой мостовой, и этот звук в ночной тишине Петербурга казался метрономом, отсчитывающим последние часы чьей-то жизни. Я смотрела в окно, где за полосой инея проплывали величественные и мрачные громады дворцов. Город в феврале напоминал затаившегося хищника: холодный, надменный, равнодушный к маленьким человеческим трагедиям.

Слова Соколова о запертых дверях и исчезновениях продолжали звучать в моей голове. Как эксперт я знала: не существует замков, которые нельзя открыть, и стен, через которые нельзя пройти, если знать слабые места. Но здесь… здесь правила диктовала не механика, а нечто пришедшее из тех пустот, которые мой новый дар заставлял меня видеть.

– «Холодной землёй, что не принимает мертвецов.»… – тихо повторила я его слова. – Ты хочешь сказать, что Ольга Захаровна уже не принадлежит миру живых?

Жаргал не ответил. Он лишь сильнее сжал бусины и прикрыл глаза. Из горла мужчины вырвался ровный, почти медитативный звук, словно напарник погрузился в транс. Соколов сидел напротив. Его лицо в неверных отсветах газовых фонарей