Госпожа Туманова. Коллекция проклятий

– Сроки не ждут, – снова вклинился хриплый Григорий. – У нас есть полгода. К зиме она должна быть готова. Если она не встанет в строй…

– В ней я уверен! – в голосе отца Сергия прорезалась сталь. – Мощь в ней великая. Она этой силой, сама того не ведая, сдерживала в себе тварь там, в ином мире, откуда призвана была. С самого детства сдерживала! А теперь, когда оковы пали, сила начнёт прибавляться с каждым днём. Она изменится. Любому отпор даст – и твари, и человеку. Другая она теперь. За полгода я научу её многому. Всё передам.

За дверью воцарилась тишина. Я почти кожей чувствовала, как они переглядываются.

– Ну, если так, – буркнул Григорий, – то давайте посмотрим на неё. Я всё никак в толк не возьму: как вместо воинов, мы с барышнями будем реверансы разводить. Дело-то кровавое, не для корсетов.

– Нет, Гриша, – отрезал холодный голос. – Я сам с ней поговорю. Не стоит тебе пока ей на глаза показываться. Раздражён ты: боюсь, не выйдет у вас ладного разговора, ежели ты встревать начнёшь. Ступай к экипажам.

Послышались тяжёлые шаги. Григорий уходил, явно раздосадованный. Я поняла: сейчас войдут. Мгновенно зажмурившись, постаралась расслабить лицо и выровнять дыхание, имитируя глубокий сон.

Дверь приоткрылась с едва слышным скрипом. Мягкие, уверенные шаги. Человек вошёл, плотно прикрыв за собой створку. Стул, стоявший у окна, с тихим скрипом переместился на середину кельи. Незнакомец сел. Он молчал и просто ждал. Это молчание давило сильнее любых слов.

Прошло минуты две. Я поняла, что тянуть время бессмысленно – этот человек, кем бы он ни был, не из тех, кого можно обмануть простым притворством. Мой слух улавливал его ровное, почти безэмоциональное дыхание.

Я медленно, словно с трудом, приоткрыла глаза и повернула голову.

На стуле сидел мужчина в круглых очках. Его фигура казалась сухой и подтянутой, в строгом чёрном сюртуке. Я прищурилась, рассматривая его в свете лампадки. Внешность гостя была… никакой. Удивительно непримечательное лицо, из тех, что мгновенно стираются из памяти, стоит человеку выйти из комнаты. Никаких особых примет: средний рост, немолодой. Идеальное лицо для того, кто привык управлять из тени.

Однако одна деталь зацепила мой взгляд. Его уши. Чуть оттопыренные, они странно контрастировали с его сухим, аскетичным образом, словно ловили каждый шорох в этой комнате. Они отвлекали на себя всё внимание, мешая запомнить черты лица.

Мы молчали. Я смотрела на него исподлобья, стараясь не выдать внутренней дрожи, он же – прямо, не мигая. Его взгляд был совершенно лишён тепла; так смотрит либо опытный хирург перед разрезом, либо следователь. Мужчина чуть заметно покачал головой, и в уголках его тонких губ промелькнуло нечто, похожее на мимолётное удовлетворение.

– Здравствуйте, Полина. Как вас величать по батюшке?

– Полина Андреевна Кравец, – произнесла я, разжав пересохшие губы, и постаралась, чтобы голос звучал уверенно. – С кем имею честь говорить?

Мужчина едва заметно приподнял бровь, словно мой вопрос был некоторой дерзостью, но всё же произнёс:

– Однако… Ну что же. Разрешите представиться. Обер-прокурор Святейшего Синода и личный порученец Его Императорского Величества Александра Третьего. Действительный тайный советник Константин Петрович Победоносцев.

Сердце пропустило удар. Я медленно присела на край кровати, опустив ноги на холодный пол, и машинально одёрнула подол юбки, возвращая себе подобие приличия.

– Ну надо же… – вырвалось у меня, прежде чем я успела себя остановить. – И чем я могу служить? Раз сам обер-прокурор, о котором я не пропустила ни одной лекции в университете, почтил присутствием мою скромную персону в этом далёком монастыре… Здесь, в карельских лесах, в 1883 году. Я ведь ничего не путаю? Судя по тому, что со мной произошло за этот день, это действительно правда.

Победоносцев посмотрел на меня с нескрываемым интересом, его глаза за стёклами очков сузились.

– Признаться, я удивлён, – проговорил он медленно. – Вы изъясняетесь на редкость своеобразно для девушки из «будущего», как вы это называете. Судя по моему общению с вашими современницами, вы – исключение, которое ставит меня в тупик. Речь почти не отличается от принятой в этом времени. Вы пытаетесь меня запутать? В чём здесь подвох, Полина Андреевна?

Я посмотрела на него устало, почти сочувственно.

– Помилуйте. Какой подвох, Константин Петрович? В своём времени я получила достойное историческое образование. Работа обязывала меня досконально изучать темы и факты прошлого. К тому же жизнь моя была довольно скучна и однообразна, я много читала. Пока мои сверстницы бегали по дискотекам и барам, я зубрила полный цикл по истории Российской империи. И изучала, как отдельные личности – вроде вас, влияли на ход политических, социальных и культурных процессов в стране.

На этом моменте Победоносцев часто захлопал глазами. А затем тряхнул головой, будто сбрасывая наваждение. Кажется, своим монологом я действительно ввела его в ступор.

– На диско… что? Каких процессов? – переспросил он, запинаясь на незнакомом слове.

Тут я поняла, что меня понесло. Я играла с огнём, жонглируя понятиями, которых ещё не существовало в его лексиконе. Но вместе с тем я отчётливо осознала: моя прежняя застенчивость и зажатость испарились без следа. Раньше я бы мямлила, соглашалась на всё, лишь бы не сердить оппонента, и не расплакаться от давления. А сейчас я была спокойна, сдержанна и, пожалуй, даже капельку надменна.

Надо было срочно исправлять ситуацию. Во рту пересохло так, что язык прилипал к нёбу. Заметив на столике рядом с ним пузатый глиняный кувшин, я поднялась. Босые ноги бесшумно коснулись пола. Я сделала несколько шагов в его сторону, пробормотав:

– Пить хочу, сушняк замучил…

Глава 10

Схватив кувшин, припала прямо к горлышку. Пила долго, жадно, громко сглатывая холодную воду. Тайный советник не сводил с меня глаз, в которых застыло то ли изумление, то ли любопытство. Когда я, наконец, оторвалась от сосуда и вытерла рот тыльной стороной ладони, он уже успел взять себя в руки. Но подозрение из его взгляда никуда не делось. Он медленно достал из кармана сюртука небольшой блокнот и карандаш.

– Полина Андреевна, – официально начал он, – расскажите подробно, как именно вы здесь появились. Всё, что помните.

Я вздохнула. На мгновение мне показалось, что мы поменялись ролями: теперь он сомневался, что я из будущего, а я чувствовала себя экзаменатором. От этой мысли стало даже смешно – похоже, доказывать свою вменяемость и «неместное» происхождение теперь придётся именно мне. Немного поразмыслив, я решила отключить «воспитанную барышню» и перешла на привычный сленг, которым обычно общалась с подругами и ровесниками.

– Как появилась? По путёвке, – ответила я, возвращаясь на кровать. – Села в Москве на самолёт авиалинии «Северсталь», приземлилась в Петрозаводске и поехала на экскурсию. Потом туман, голоса и снова туман.

Победоносцев сосредоточенно кивнул и быстро что-то заскрипел карандашом в блокноте.

– Очнулась в избушке, в чём мать родила. И, что самое удивительное, с идеальным зрением, хотя до этого была слепа как крот, без очков и в полуметре ничего не видела. Вы, я вижу, тоже страдаете. Что я вам объясняю? – кивнула я, указывая на его очки, и продолжила. – А к этому всему бонусом – отменный слух. Хотя я и раньше на него не жаловалась, а теперь он просто… сверхъестественный. Потом увидела отца Сергия, закатила истерику, и мы снова пошли куда-то в туман. Пришли сюда, значит. После чего я узнала, что нахожусь в прошлом, у меня внутри сидит какая-то тварь. И начались эти «танцы с бубнами». Теперь я должна ловить ей подобных. Прелестно, не правда ли? Но это, наверно, вам уже поведал настоятель этого монастыря.

Победоносцев молча кивнул. Видимо, мой ответ полностью его удовлетворил.

– Туман, значит… – произнёс он, вновь что-то чиркая в своём блокноте. – Полина Андреевна, должен сообщить вам, что фамилия ваша теперь будет Туманова. Как нельзя кстати, она подойдёт к той легенде вашего появления в Санкт-Петербурге. Но, прежде всего, вам придётся пройти обучение здесь же, в этом монастыре. А потом… потом вы послужите на благо Империи.

Он сказал это так утвердительно, с такой непоколебимой уверенностью, что мне стало ясно: другой дороги отсюда у меня попросту нет.

Я посмотрела этому самоуверенному человеку прямо в глаза, стараясь сохранить хотя бы видимость внутреннего спокойствия.

– А у меня есть выбор?

Обер-прокурор усмехнулся, и это была усмешка человека, привыкшего к абсолютной власти.

– Выбор есть всегда, Полина Андреевна, но не в вашем случае. Неужели вы думаете, что, попав сюда, куда вас призвали особым ритуалом, будучи наделённой такими немыслимыми способностями, вы сможете просто взять и уйти? Госпожа Туманова, судя по всему, вы умная, образованная девушка. И в этом я только что убедился. Посудите сами: вы явились из ниоткуда, без одежды, без документов и прочего. Вы сможете выйти отсюда, только тогда, когда я разрешу вам это сделать. А так как вы прекрасно знаете, что я за человек, то, наверное, представляете, что каждый ваш шаг известен мне с того самого момента, как вы здесь появились. Давайте просто сделаем вид, что у вас даже не возникло и тени сомнения в моей благосклонности. Под моим покровительством вы получите новую жизнь. И не извольте сомневаться, она будет достойной.

– У нас с вами будет о чём поговорить в дальнейшем, – подытожил он, убирая блокнот. – А сейчас разрешите откланяться. Государственные дела, знаете ли, ждать не будут.

Он поднялся со скрипучего стула и направился к выходу. Глядя на его прямую, уверенную спину, мне хотелось закричать ему вслед: «Нет, не согласна! Я не просила об этом! Верните меня домой, в мой понятный и привычный мир!» Но я молчала. Да и смысл? Этот человек не принимал отказов!

У самой двери Победоносцев вдруг остановился, словно что-то вспомнив, и обернулся. Его острый взгляд снова впился в моё лицо.

– Полина Андреевна, а кем вы были там… в той жизни? В чём именно заключалась ваша работа?

Я вздохнула, чувствуя, как наваливается усталость от пережитого дня.

– Я работала в архиве. Институт судебных экспертиз. Была экспертом и специалистом по документам. Занималась подлинностью бумаг. И ещё корректировщиком аудиозаписей… если вам это о чём-то говорит.

Он на мгновение замер, переваривая услышанное, и в его глазах блеснул холодный, расчётливый огонёк. По лицу скользнула едва заметная, почти пугающая улыбка.

– Это просто замечательно, – негромко произнёс обер-прокурор.

Дверь за ним закрылась, оставив меня одну в полумраке кельи.

Через некоторое время ко мне тихо вошла Авдотья. Я сидела на кровати, не шевелясь и бессмысленно уставившись в стену. Знахарка подошла ко мне и мягко, по-матерински погладила по плечу.

– Грозный мужчина, – вздохнула она. В голосе слышалась искренняя тревога. – Я сама, как вижу его, так душа переворачивается. Ох, нелегко тебе придётся, милая… Ты-то как? Здорова?

Я медленно кивнула, чувствуя, как вместе с осознанием реальности возвращается и телесный голод.

– Есть хочу.

Бабушка всплеснула руками, лицо её осветилось привычной заботой.

– Пойдём, дочка, накормлю тебя. Гости-то ещё с настоятелем беседу ведут. Ты им без надобности.

Мы вышли в прохладный коридор и направились к выходу. Миновав тяжёлые двери, вскорости завернули за угол монастырской постройки. Я уже собиралась последовать за Авдотьей дальше, когда вдруг поймала себя на странном ощущении: словно что-то невидимое потянуло меня назад, заставив замедлить шаг. Придержав знахарку за руку, я выглянула из-за угла. Любопытство пересилило осторожность.

Возле богато украшенной кареты стоял настоятель, Победоносцев и ещё один мужчина. Судя по всему, тот самый Григорий. Он выглядел полной противоположностью сухому и строгому обер-прокурору. Высокий, привлекательный шатен. На вид ему было около тридцати пяти лет, может, больше. Именно тот возраст, когда мужская сила сочетается с мудростью. Правильные, благородные черты лица, уверенная осанка и какой-то особый магнетизм, который чувствовался даже на расстоянии.

В какой-то момент он, словно почувствовав мой взгляд, резко повернул голову. Наши глаза встретились. Время замерло: на мгновение исчезли звуки монастырского двора, суета и присутствие Победоносцева. Во взгляде мужчины промелькнул живой интерес.

Он первым отвёл глаза, и они с Константином Петровичем скрылись в недрах экипажа. Отец Сергий размашисто перекрестил лакированный кузов. Раздался резкий свист хлыста, и транспортное средство, поскрипывая рессорами, выехало со двора монастыря, оставляя после себя лишь лёгкое облако пыли.

Глава 11

Обучение началось без раскачки. Утро всегда начиналось в дальней келье отца Сергия. Настоятель не читал мне проповедей. Он просто клал передо мной свои тетради, исписанные мелким, убористым почерком. Это была его «картотека» – систематизированный каталог человеческого горя и потустороннего паразитизма.

Я читала их с жадностью судебного эксперта. Подселенцы, лярвы, пиявки, эфирные жгуты… Оказалось, мир теней был структурирован не менее чётко, чем архив МВД. Были «бродяги» – мелкие сущности, питающиеся случайными вспышками гнева. Были «родовые гнёзда» – те, что передавались в семьях как проклятое наследство. А ещё «кукловоды» – сложные подселенцы, способные годами выстраивать жизнь носителя ради одной единственной цели: окончательного разрушения души. Но самыми опасными были «духовики» – разумные паразиты, способные полностью подменять личность носителя, действуя тонко и расчётливо. Подвиды множились: «пиявочники», «эфирные черви», «тени-двойники». Я изучала их почерк так же, как когда-то запоминала особенности водяных знаков на ценных бумагах. И однажды чётко осознала, что мне самой нужно архивировать каждый подвид и классификацию. Воодушевилась, чувствуя, как мой рациональный ум из будущего превращает этот мистический хаос в ясную систему координат.

Вскоре попросила выдать мне блокнот и начала вести свою личную картотеку тварей. Моя память уже не вмещала всю информацию, и я старательно записывала всё, что видела. Теоретические знания подкреплялись практикой. Когда к наставнику приводили «порченых», я садилась в тени у дальней стены и наблюдала за тем, как он работает.

«Пиявки обыкновенные» – питаются мелкими обидами, пахнут застоявшейся водой. «Голодные тени» – выпивают жизненную силу до дна, их присутствие выдаёт резкий запах озона и меди. Шептала я, тщательно зарисовывая их очертания. Записывала частоту вибраций, которую улавливал мой слух перед их появлением. Это была сухая, беспристрастная работа. Я находила в этом странное удовлетворение, испытывая своеобразный азарт.

Отец Сергий действовал как хирург, показывая мне, как именно нужно «подцепить» сущность, чтобы она не разорвала носителя. Я видела, как из бледных, бьющихся в агонии людей выходят твари, напоминающие сгустки чёрной копоти или скользкие полипы.

Когда к нему приводили «порченых», я садилась в тени, у дальней стены, и наблюдала за тем, как он работает.

Однажды при мне настоятель изгонял лярву. Тётка, которую привезли к нему, казалась совершенно безумной, она рычала от злости, дико вращая глазами. Но я слышала и другое: за её криками шёл тонкий, едва уловимый свист, похожий на звук закипающего чайника где-то в соседней комнате.

– Смотри внимательно, Полина, – шепнул священник.

Он не касался её. Его руки совершали пассы в воздухе, словно он распутывал невидимые нити. Лярва, похожая на пульсирующую медузу, вцепилась в солнечное сплетение одержимой. Сергий сделал резкое движение, будто вырывал сорняк с корнем, и в ту же секунду я услышала оглушительный хлопок, словно лопнула струна. Женщина обмякла, а воздух в келье на мгновение стал горьким, как полынь. Я тут же занесла это в свои записи: «Лярва подтипа «гнев»: при изгнании даёт акустический удар на высоких частотах».

После обеда наступало время Авдотьи. С ней было спокойнее всего. Мы уходили далеко в лес, к её уединённой избушке. А иногда ещё дальше, к древним петроглифам, высеченным на гранитных валунах. Там, среди вековых елей, Авдотья учила меня «расширять» слух.

– Не слушай ушами, Поля. Слушай кожей, – говорила она, прикладывая мою ладонь к холодному камню.

На этих петроглифах я училась различать фон. Камни гудели. Они хранили эхо событий тысячелетней давности. И среди этого гула я должна была научиться выделять «чужеродные вкрапления». Авдотья была моим проводником в мир интуиции. Она помогала мне принять тот факт, что мой дар – это не проклятие, а инструмент, который нужно просто настроить.

Но самыми тяжёлыми были часы, проведённые с человеком по имени Жаргал. Это был мужчина азиатской внешности, то ли бурят, то ли монгол, с лицом, похожим на застывшую маску из жёлтого камня. Он учил меня драться и не делал скидок на то, что я женщина. Говорил мало и только по делу.

– Крепко держи. Дыши животом, – коротко бросал он.

Сначала это были палки. Синяки на руках не проходили. Плечи ныли от постоянного напряжения. Но был неумолим и учил меня использовать инерцию противника, быть текучей и быстрой. Затем пошли ножи и короткие пики. Я тренировалась метать их в старое дерево, пока мои движения не стали автоматическими.

Однажды, после очередной такой тренировки, я спросила у отца Сергия:

– Кто он? Откуда здесь?

Настоятель посмотрел на застывшего Жаргала, который стоял в неподвижной позе, глядя на заходящее солнце.

– Никто не ведает, Поля, из каких краёв его путь начался. Пришёл в обитель зимой, когда бушевала стужа. Раненый, едва живой. Я выходил его. А когда он оправился, сам просил остаться. Есть в нём знание, которое нам, монахам, неведомо. Видит мир без прикрас, таким, каков он есть. Слушай его, милая. Его наука тебе ещё жизнь спасёт, когда молитвы будет мало.

Вечера были посвящены «светской маскировке». Победоносцев готовил меня к переезду, и я должна была быть безупречной. Чтобы я могла влиться в общество Петербурга, ко мне приставили сестру Манефу из женской обители – женщину строгую, с поджатыми губами. Она муштровала меня: как держать спину, как выходить из кареты, как смотреть на мужчину, чтобы не выдать своего интереса.

А французский… это было моим отдыхом. Преподавал его бывший учитель гимназии, ныне принявший постриг. Язык давался мне удивительно легко. Те правила об артиклях и группах глаголов, что я когда-то учила в своей школе, как второй дополнительный, всплывали в памяти сами собой. Монах удивлялся моей хватке, а я просто радовалась возможности слышать что-то, кроме церковнославянского или сухих приказов бурята. Когда мы читали с ним Рабле или Мольера, я переставала думать о лярвах и метательных ножах. Для инока Никодима эти уроки тоже были единственной связью с прошлой жизнью. Порой он забывался, начиная обсуждать со мной тонкости французской философии, словно мы были не в монастырской библиотеке, а в петербургском салоне.

Я училась быть двумя людьми одновременно: экспертом по потусторонним паразитам, способным убить броском ножа, и светской дамой, которая может поддержать беседу о парижских модах или литературных тонкостях. И чем сильнее я становилась, тем яснее понимала: Победоносцев создаёт из из меня идеального воина-стражницу. Но он забыл об одном: у таких людей могут быть свои цели.

А потом пришла зима. И в конце февраля метель выла так, будто все «сущности» собрались разом под стенами монастыря. В один из таких вечеров в дверь постучали. Это был послушник, бледный и перепуганный.

– Полина Андреевна… отец Сергий кличет.

Я накинула полушубок и поспешила через заснеженный двор. В его келье было непривычно холодно. Лампа коптила, бросая длинные, ломаные тени на стены. Настоятель лежал на своей кровати, укрытый тяжёлым тулупом. Его лицо, обычно суровое и волевое, казалось сейчас прозрачным.

Он тяжело, надсадно закашлялся, и в этом кашле слышался хрип, который мне совсем не понравился. Я подошла ближе, и моё сердце сжалось.

– Пришла… – прохрипел он, не открывая глаз. – Садись. Времени у нас мало, а договорить мы не успели.

Я опустилась на край табурета, чувствуя, как по спине пробежал холод. В комнате пахло самой «тьмой», которую он учил меня распознавать.

Глава 12

Впервые я видела Сергия таким немощным, уязвимым. Лицо было серым, губы посинели, а из грудной клетки вырывались свистящие звуки.

– Вон там, на столе… – прохрипел он, махнув слабой рукой. – Приготовил всё, что тебе надобно. С собой заберёшь.

Поднявшись, я подошла к столу. Там, в строгом порядке, стояло несколько деревянных шкатулок разного цвета и размера. Тетради с записями. Рядом лежал мешок, из которого торчали кончики всевозможных игл. Я вытащила одну – длинная, стальная, холодная. По правде говоря, она выглядела больше как канцелярское шило. Моя память услужливо подсказала: в архивах и канцеляриях такие использовали для прокалывания толстых пачек листов перед сшивкой. Для обывателя – игла. Но я-то знала правду. Это был наш инструмент, превращённый в орудие борьбы с иным миром.

Однако рядом находилось нечто, чего я прежде не видела у настоятеля. Несколько крупных архивных булавок, внешне почти обычных. Я хорошо знала такие. Их использовались для вре́менного крепления бумаг, но эти выглядели иначе: там, где обычно был кругляшок, торчали две острые металлические шпильки. Священник никогда не использовал их при мне во время обрядов.

Я снова посмотрела на отца Сергия. Он дышал тяжело, со свистом.

– Это… мне? – мой голос прозвучал глухо. – Но зачем… Вы же эти знания по крупицам собирали всю жизнь.

Старик приоткрыл глаза. В них уже не было прежнего блеска, только бесконечная усталость.

– Потому что оплошал я, Полюшка, – горько усмехнулся он, и эта усмешка перешла в кашель. – Стар стал. Руки дрожат, хватка не та. Давеча из графского сына «духовика» вытаскивал – тварь сильную, древнюю. Спешил. Тебя звать не стал… Обычной иглой его было не удержать, подцепил булавкой, да не сдюжил. Вырвался он, булавка соскочила и в ладонь вошла.

Он с трудом высвободил руку из-под шубы и протянул мне. Прямо посередине ладони багровели два точечных прокола. Кожа вокруг них была нездорового, сероватого цвета.

– Через эти ранки и вскочил, – голос его стал совсем тихим. – Недолго осталось, дочка. Жрёт он меня изнутри. Злится, что я его из тела молодого да сильного вытащил. Там бы годами пировал, а во мне что? Скоро уйду, и он со мной сгинет. А за тобой завтра прибудут. Тебе нужнее будет. И ещё… Жаргал с тобой поедет. Сам вызвался, и обер-прокурор благословил. Слушайся его, Поля. Он из тех краёв, где умеют не только молиться, но и с тенями биться.

Я вскинула на него взгляд.

– Он же неправославный, – произнесла я невольно. – Бурят. Ни разу не перекрестился. Какие молитвы? Как он будет помогать в таком деле?

Сергий посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом.

– Вера другая, а борьба единая, – тихо сказал он. – Не крестом одним изгоняется тьма. Есть люди, которым дано держать её не молитвой, а силой духа и чистотой сердца. Он из таких… Помогать будет и защитит, если понадобится.

Монах перевёл дыхание и продолжил уже слабее:

– Ты думаешь, Господь слышит только тех, кто крестится по-нашему? Нет, дочка. Отец наш небесный видит глубже. А Жаргал… поведал он мне, что внуком шамана является и с детства стоит на границе. Учили его иначе, но суть та же – не дать тьме укорениться в людях. Она одинаково смердит, и бьют её везде по-своему. Может сила его другая, но тоже понадобиться. И поверь старику, когда тебе тяжело будет, он поможет.

Я задумалась. В памяти всплыли занятия с бурятом. Его молчаливое терпение, точность движений, то спокойствие, с каким он перехватывал мою руку, если я допускала ошибку. Ни суеты, ни лишних слов.

Я не стала возражать, напоминать о канонах и правилах, которые батюшка же мне и вдалбливал в голову. Настоятель снова зашёлся в приступе. Гнев и протест вскипели во мне быстрее, чем страх. Вскочив, принялась мерить шагами тесную келью.

– Нет, так нельзя. С этим нужно что-то делать! – я остановилась перед ним. – Давайте я попробую. Я же видела, как вы это делаете. Я всё записывала!

Священник слабо замахал руками, отстраняясь.

– Не спасёшь ты меня, Поля. Только силы свои растратишь зря, а они тебе в Петербурге ох как понадобятся.

– Он вас жрёт заживо, а я смотреть буду? – я уже не говорила, а почти кричала. – Нет. Велю звать Авдотью.

Кинувшись к дверям, я увидела в коридоре того же молодого послушника, что привёл меня.

– Беги, братец, за знахаркой! Живо! – приказала я так, что тот сорвался с места, не задавая вопросов.

Отец Сергий лишь бессильно качнул головой на подушке.

– Вот упрямая девка…