Когда мир остановился. Книга 1

Он перешёл на правую сторону черты и повёл карандаш дальше, уже пунктиром. Первая линия загнулась и легла обратно к норме. Вторая пошла вниз и выровнялась. Третью он вёл дольше. Она опускается к самой нижней отметке шкалы, к нулю, ложится на него и тянется по нему до края листа. Там грифель сорвался с бумаги на шпон.

— Справа модель. Если наклон сохранится или станет круче, в части расчётов вращение доходит до нуля. Не за века. За несколько лет.

Председатель смотрит на нижний пунктир, на то место, где он уходит за край.

— Значит, через несколько лет Земля встанет.

— Я этого не говорил.

— Это нарисовано у меня перед носом.

— Нарисованы три линии. — Лазборг постучал карандашом по каждой по очереди. — Верхняя тоже не выдумка. Про нижнюю я могу честно сказать одно. Вычеркнуть её я не могу.

Женщина в кофте потянула лист к себе за угол.

— На чём она стоит?

— На том, что наклон не сломается.

— Две недели данных и линейка на годы.

— Да. Поэтому их три, а не одна.

Она приложила к нижнему пунктиру ребро ладони, как линейку, и подержала.

— Верхняя мне нравится больше.

— Мне тоже, — сказал Лазборг. — Данные пока не выбирают.

Он отступил на шаг и показал карандашом на пустое поле над пунктирами.

— А здесь всё, чего мы не знаем. Отчего. Ровно ли пойдёт дальше. Есть ли предел и где. Что станет с погодой, с морем, со всем остальным. Сюда я ничего не пишу.

— Что-то же её тормозит, — сказал председатель.

— Что-то тормозит.

— Что?

Лазборг положил карандаш поперёк листа.

— Не знаю. Всё, что я знаю о торможении Земли, работает за тысячелетия, а не за недели. Любую причину, которую вам назовут сегодня, возьмут не из данных.

В ящике у двери зажужжал телефон, длинно, настойчиво. Председатель повернул голову к ящику и держит её так, пока жужжание не оборвалось.

— Хорошо. Теперь моя часть. — Он положил ладонь на лист, прямо на пунктиры. — Завтра утром я докладываю наверх. Что я несу? Что Земля, может быть, остановится, а может быть, нет, и никто не знает почему? С этим я выйду из кабинета, а через час это будет в каждом телефоне в этом ящике.

— Через час это будет в телефонах при любом вашем решении, — сказала женщина из информационной службы, до сих пор молчавшая справа от него. Перед ней блокнот, и страница исписана короткими строчками, каждая отдельно, как столбик заголовков. — Вопрос только, чьими словами.

— Ваши предложения.

Она повернула блокнот к столу и заговорила ровным, чужим голосом, каким читают новости.

— Я пробую каждую строку на заголовок. «Учёные. Земля может остановиться». Это не переживёт утра. «Зафиксировано отклонение в скорости вращения Земли. Идёт проверка. Обновления ежедневно». Это переживёт.

— А если промолчать?

— Тогда через неделю это найдёт кто-нибудь с телескопом в Новой Зеландии, и первым заголовком будет слово «скрывали». После этого ни одной нашей цифре не поверят. Даже правильной.

Лазборг поднял голову от листа.

— Измеренное вы скажете целиком?

— Измеренное целиком. Пунктиров не будет. Это не ваша наука, это моя. Если пунктир в первой строке, люди услышат только его.

— Тогда в той же строке должно стоять, что идёт проверка, — сказал Лазборг. — Без этого измеренное звучит как приговор.

— Стоит.

Она провела карандашом черту под второй строкой и больше к блокноту не притрагивалась.

Председатель открыл папку впервые за вечер. Сверху лежит скреплённый документ с гербовой шапкой и списком на нескольких страницах, фамилии в левой колонке, должности в правой.

— Это мне положили вчера, когда записки господина Лазборга ещё считались записками. Предварительный перечень критических специалистов и предложение готовить их перемещение в защищённые районы. — Он перевернул страницу. — Здесь всё выглядит готовым.

Плановик из штаба, мужчина в сером свитере, сидевший у торца рядом с принтером, протянул руку.

— Можно мне?

Он взял перечень, пробежал первую страницу и вернулся к её началу. Палец остановился на первой строке.

— Первая строка. Лазборг Д. Научное сопровождение.

Лазборг не повернулся. Шнурок флешки, который женщина в кофте крутила на пальце, замер.

— А теперь скажите мне, кто сегодня считал радиоряд, — сказал плановик.

— Я, — ответила она. — Двое моих. Ночная смена на приёме. Человек, который чинит у нас приёмник, когда он сыплется, а он сыплется каждую неделю.

— В перечне вас нет. Ни одного. Господин Лазборг есть, первой строкой. А то, на основании чего он сегодня говорит, в перечень не вошло.

— Без её ряда я сегодня говорил бы гипотезу, — сказал Лазборг.

Плановик перелистнул на середину.

— Ещё одна строка. Главный технолог городского водоканала. Одно место. — Он поднял лицо к председателю. — Технолог без смены воду не держит. Смена без него держит неделю, может две. А дома у технолога жена, мать жены, которая с ними живёт, и сын. У сына инсулин, а инсулин надо держать в холоде. Если вписать сюда одного технолога, он прочтёт эту бумагу, поймёт, зачем его вписали, и не придёт. Или придёт и в первую же ночь уйдёт обратно за ними. Мы потеряем его раньше, чем начнём сохранять.

— Семьи потом, — сказал председатель. — Сначала функции.

— Семьи и есть функция. Без них функция уходит ногами.

Он перевернул перечень чистой стороной вверх, взял с листа карандаш Лазборга, не спросив, и написал посреди пустого оборота одно слово, «Вода», и обвёл его. Вокруг обводки появились клетки поменьше. Смена. Вторая смена. Насосы и запчасти. Химия. Электричество. Связь. Транспорт. Врач. Холодильник. Семьи. От каждой клетки к слову посередине потянулись стрелки, и к низу листа клетки уже не помещаются, лезут на поля.

— Это одна функция из сорока строк, — сказал плановик. — Когда я досчитаю все сорок, вы получите число, которое вам не понравится.

— Мест не хватит, — сказал председатель.

— Мест не хватает уже сейчас. Мы просто пока не написали это числом.

Председатель смотрит на клетки, наползающие на поля. Женщина с блокнотом отложила карандаш.

— А кто впишет в клетку одну мать и не впишет другую? — спросила она.

Никто не ответил. Плановик подровнял лист по краю стола, медленно, двумя руками.

— Не сегодня, — сказал председатель. — Но я хочу, чтобы это стояло в документе. Чтобы потом никто не сказал, что мы этого не видели.

Он повернулся к Лазборгу и заговорил быстрее, чем весь вечер до этого.

— Последний вопрос, и мне нужен короткий ответ. Что из того, что мы сейчас можем решить, останется правильным, если через месяц ваша кривая выпрямится?

Лазборг ответил не сразу. Он смотрит не на председателя, а на лист плановика с одной обведённой клеткой.

— Знать, какие функции не восстановишь за неделю, если их потерять. Знать, что им нужно, людьми, железом, данными, питанием. Иметь для них маршруты и площадки, хотя бы на бумаге. Иметь постоянную группу, которая каждый день сверяет вращение по нескольким независимым источникам. Всё это не стыдно иметь, даже если кривая выпрямится.

— А эвакуация?

— Это не мой вопрос.

Председатель подался к нему через стол.

— Я знаю, что не ваш. Я спрашиваю, нужна ли она вам завтра.

— Нет. Мне нужно, чтобы она не начиналась с пустого листа, если послезавтра станет нужна.

Председатель коротко хлопнул ладонью по столу, рядом с листом, и повернулся к молодому человеку за ноутбуком.

— Пишите. Первое. Постоянная группа по вращению Земли. Несколько независимых источников, сверка ежедневно и внепланово при выходе значений за пороги.

— Порогов два, — сказала женщина в кофте. — Отдельно сбой измерений, отдельно устойчивая тенденция. Иначе вы будете поднимать людей из-за моего приёмника.

— Два порога. Второе. Планирование по критическим функциям, а не по фамилиям. В каждую функцию сразу входят смены, железо, исходные данные, электричество, связь, дорога и медицина. И семьи. Не приложением, а в той же таблице.

Клавиши стучат за ним, не отставая.

— Третье. Варианты перемещения для этих функций. Маршруты, требования к площадкам, резервные места. Распоряжения о массовой эвакуации нет и не будет без отдельного решения. Списков «кого спасаем» в документе нет.

— Четвёртое, — сказала женщина с блокнотом.

— Четвёртое. Сообщение. Отклонение вращения подтверждено, проверка идёт, обновления регулярно. Никаких сроков и никаких слов об остановке. Готовите вы.

— К утру.

Она уже пишет, не поднимая головы.

— Пятое. Всё это пересматривается по новым данным. Изменятся данные, изменится поручение.

Молодой человек поднял руки над клавиатурой.

— Отправлять?

— Отправляйте.

Клавиша щёлкнула. На краю экрана одно за другим поползли вверх короткие уведомления о доставке, по адресу на строку, и через полминуты строк набралось больше, чем помещается на стене.

Плановик снял трубку внутреннего телефона и набрал короткий номер.

— Дежурный? Мне нужна комната до утра. И кто-нибудь из водоканала, кто знает станцию ногами, а не по бумаге. — Он слушает, прижав трубку плечом, и рисует у клетки «Вода» ещё одну стрелку. — Да. Сегодня.

Женщина в кофте вывела на обороте повестки час следующей выгрузки и подчеркнула дважды. Женщина с блокнотом вырвала исписанный лист, сложила его вчетверо и убрала во внутренний карман жакета. В ящике у двери снова зажужжали телефоны, сразу несколько.

Председатель встал, взял папку и задержался у стола над листом с пунктирами.

— Господин Лазборг. Если завтра нижняя линия пойдёт круче?

— Изменим план.

— А если выпрямится?

— Тоже изменим. Только спокойнее.

Председатель вышел первым, не попрощавшись. Остальные потянулись за ним, каждый к ящику у двери, за своим конвертом.

Лазборг остался у стола и забрал карандаш с перевёрнутого перечня. Лист лежит, как лежал, придавленный двумя стаканами с нетронутой водой. Слева пучок точек, черта сегодняшнего дня, три пунктира. Нижний ложится на ноль и уходит за край листа, и на шпоне за краем остался короткий серый след грифеля.

Рядом лежит перевёрнутый перечень с обведённым словом «Вода», и клетки вокруг него вылезли на поля.

Сквозь щель в жалюзи видно, как внизу, на мокрой улице, машины стоят в пробке и мигают стоп-сигналами. Фонари зажглись, как зажигаются каждый вечер.

Глава 1

Изнутри переговорной белые буквы на стекле читаются задом наперёд, и «БЕСТ СОЛЮШЕН» смотрит в открытый зал, а не на тех, кто сидит за столом. Ниже, в той же стене, светится панель проекта «Люк Консолидейтед». Слева идёт плотная колонна карточек основного контура, зелёная, с редкими серыми просветами. Справа от неё отрастает вторая ветка, длинная и разлапистая, карточки там налезают друг на друга краями, словно им не хватает места. Поперёк, прямо по стеклу, кто-то провёл маркером красную черту. Она упирается в единственный незакрытый этап приёмки.

За стеклом идёт понедельник. Кто-то несёт две кружки сразу и открывает дверь локтем, у окна спорят о парковке, принтер выталкивает лист за листом. На экране в конце зала без звука идут новости. Бегущая строка про очередное уточнение параметров вращения Земли проползла между погодой и пробками, и никто в зале не поднял головы.

У торца стола стоит очень крупный мужчина в светлой рубашке с закатанными до локтей рукавами. Он чуть подался вперёд, и ткань натянулась на плечах. Среди стекла и экранов только у него в руках бумага, распечатка протокола приёмки с логотипом клиента в углу. Три строки в ней подчёркнуты ручкой.

Женщина с планшетом, с карандашом, воткнутым в узел волос, стоит у панели, на груди бейдж “Оливия”.

— Шон, приёмка встала на основном сценарии. Если вернуть на основу тестирование, закроем быстро. Всё остальное держит интеграция.

— Что мы обещали на сегодня?

Он спросил негромко. Низкий голос дошёл до дальней стены и вернулся от стекла.

Оливия дважды коснулась планшета. Правая ветка свернулась в серую полосу у края панели, на её месте остался короткий список, большей частью зелёный. Карточки уехали, а красная черта осталась на стекле и теперь перечёркивала пустое место.

— Вот это. Без правой ветки.

— А готово из этого что?

Она вывела результаты прогона. Палец споткнулся о две красные строки и поехал дальше.

— Почти всё.

— Почти.

— Два сценария не проходят.

Шон перевёл взгляд через стол.

Напротив, развернувшись боком, сидит мужчина лет тридцати пяти. Густые чёрные волосы, коротко остриженные, длинное лицо, длинный нос и тяжёлый квадратный подбородок. Под карими глазами тёмные круги, у локтя высится башня из вставленных друг в друга картонных стаканчиков из-под кофе, и на верхнем засохло коричневое кольцо. Смотрит он не на панель, а в ноутбук, где вместо списка ошибок раскинулась схема, связанные стрелками блоки, и стрелок на ней больше, чем блоков.

— Эванс. Кто перевёл людей на интеграцию?

— Я.

Голос у Эванса мягкий. Пальцы на тачпаде остановились на полпути.

— Сколько людей? — спросил Шон у Оливии.

— Разработка почти вся. Тестирование целиком. Адам, наш архитектор наполовину.

У стены стоит Адам в серой рубашке, руки скрещены, наушники висят на шее. Он оттолкнулся плечом и выпрямился.

— Не наполовину. Последние две недели я тоже сидел там.

Шон опустил распечатку на стол.

— Что именно не проходит?

— Повторная отправка, — сказала Оливия. — С первого раза данные доходят, а на повторе часть записей застревает на полпути, ни туда ни сюда. Где копать, мы знаем. Нужны тестировщики и пара разработчиков.

— Второй?

— Второй уже сцеплен с новой интеграцией. Если его отцепить, основной контур можно сдать отдельно.

Эванс подался вперёд.

— Отцепить можно. Только через месяц придётся вскрывать те же места заново. А сейчас у нас почти всё есть, чтобы не делать одну работу дважды.

— Сколько это, почти всё?

Эванс развёл пальцы на тачпаде, блоки на схеме разрослись на пол-экрана, и речь пошла быстрее.

— Интерфейсы собраны. Обмен на стенде уже ходит. Остались обработка ошибок и нагрузка. Если сейчас заморозить, тесты придётся поднимать заново, стенд разъедется, а когда мы вернёмся…

— Я спросил, сколько осталось. Не что будет потом.

Эванс убрал руку. Блоки так и остались увеличенными.

— Не один проход. Разработка и тестирование.

— Те же самые люди, — сказала Оливия.

— Да.

— А основа? — спросил Шон.

Эванс посмотрел на красную черту.

— Сдвинется.

— Насколько?

— Настолько, что приёмка уедет ещё дальше.

— Она уже уехала. — Оливия выдернула карандаш из волос, и он тут же вернулся в узел, глубже прежнего. — Клиент в пятницу спрашивал, на какой день переносить подписание.

Эванс крутанулся к ней на стуле.

— Не поднимем общий слой сейчас, через полгода будем держать две реализации одного обмена и чинить каждую отдельно.

— Может быть. А сегодня у меня два сценария, которые клиент не подпишет.

Адам в три неслышных шага оказался у Эванса за плечом, и тень его упала на клавиатуру.

— Он прав. Бросим как есть, потом будем дублировать. Я бы эту ветку не выкидывал.

Эванс обернулся к нему. Рука Адама уже тянулась через его плечо к тачпаду, без спроса. Стрелка между интеграцией и блоком приёмки зацепилась за курсор, вытянулась резинкой и отщёлкнулась в сторону. Схема дрогнула и перестроилась. Основной контур отъехал влево и остался один, без единой стрелки к правой ветке.

— Но приёмка от неё не зависит. Это мы их связали. Развяжем, и основа поедет сама. А ветка никуда не денется.

Эванс смотрит, как его карта раскладывается заново под чужой рукой.

— Не денется. Подорожает.

Адам отошёл обратно к стене.

— Насколько? — спросил Шон.

— Не знаю. Смотря что успеет поменяться.

Шон коснулся ручкой подчёркнутой строки в протоколе.

— Вот здесь цена известна. А там нет.

— Зато там известна польза.

— Известна?

Эванс задержал взгляд на правой ветке.

— Достаточно, чтобы не выбрасывать.

— Выбрасывать никто не будет. — Шон положил ладонь на распечатку. — Сначала другое. Кто отвечал за объём этой поставки?

— Я.

Теперь Эванс смотрит не в схему, а на Шона.

— Кто решил, что интеграция в неё входит?

— Я.

— Кто снял людей с основы?

— Я.

Оливия опустила планшет.

— Мы согласились.

Шон повернулся к ней.

— Вы согласились делать. Решали не вы.

— Не надо их отделять, — сказал Эванс. — Мы там вместе ночами сидели.

— Я не отделяю их от работы. Я отделяю работу от решения.

Эванс прижал ладонь к крышке ноутбука, будто собирался его закрыть, и не закрыл.

— Решение моё.

— Хорошо.

Стул, на который Шон опёрся по пути вокруг стола, откатился на колёсиках и ткнулся в соседний. У стекла отражение Шона легло поверх панели, и широкие плечи закрыли половину правой ветки.

— Минимум. Что нужно, чтобы вернуться к обещанному?

Оливия вытянула две карточки в центр.

— Тестирование и двоих разработчиков на основной контур. На интеграции оставить только то, без чего мы потеряем её нынешнее состояние.

— Если снять разработку с интеграции целиком, стенд рассыплется, — сказал Адам. — Собирать потом с нуля.

— Что нужно, чтобы не развалился?

— Один короткий проход. Зафиксировать конфигурацию, сохранить сборку, тестовый набор и список известных проблем. Дальше можно не трогать.

Эванс повернул ноутбук так, чтобы схему видели все.

— И карту зависимостей. Иначе через месяц никто не вспомнит, почему там всё устроено именно так.

Под пальцем Оливии выросла ещё одна карточка. Четыре встали в столбик, и Шон прочёл их сверху вниз, на каждой строке постукивая ногтем по краю стекла.

— Это всё, чтобы основа поехала?

— Да, — сказала Оливия.

— И чтобы ветка не умерла?

— Да, — сказал Адам. — Не продолжать, а законсервировать.

Эванс смотрит на столбик, где его ветке досталась одна строка.

— Темп потеряем, — сказал он. — И вернуться в неё будет стоить больше, чем доделать сейчас.

— Может.

— И тебя это устраивает?

— Нет.

Эванс вскинул голову.

— Устраивало бы, если бы мы сдали обещанное и не потеряли следующее, — сказал Шон. — Мы уже не там.

— Тогда почему все здесь смотрят на интеграцию как на ошибку?

Шон положил ладонь плашмя на левую колонну, накрыв сразу несколько зелёных карточек.

— Это обещали.

Ладонь проехала по стеклу через красную черту вправо.

— Это нашли по дороге.

— Не нашли. Это дыра, которая всё равно вылезет.

— Сам класс проблемы вылезет, — сказал Адам. — А решение у него не одно. Я не говорю, что твоё плохое. Я говорю, что их больше одного.

Эванс помолчал.

— Хорошо. Их больше одного.

— А здесь выбора уже нет. — Палец Шона остановился на красной черте. — Интеграция нужна, чтобы сдать сегодняшнее?

Пальцы Эванса нашли тачпад и увели курсор с правой ветки.

— Нет.

— Значит, спор не о том, хороша ли идея.

— О том, когда её делать.

— Да.

Снаружи кто-то с кружкой взялся было за ручку двери. Лица внутри остановили его на полдороге, и кофе плеснул через край, когда он разворачивался обратно в зал. Эванс опустил глаза на схему, на правую ветку, где карточки по-прежнему налезают одна на другую.

— Я видел, что команда не вытягивает.

— Когда стало ясно, что за это платит основа? — спросил Шон.

— До того, как встала приёмка.

Оливия положила планшет на стол экраном вниз.

— И людей ты не вернул.

— Нет.

— Почему? — спросил Шон.

Курсор на экране Эванса медленно обвёл правую ветку по кругу.

— Каждый раз оставалось чуть-чуть. Ещё один интерфейс, ещё один прогон. Мне казалось, я верну людей раньше, чем приёмка это почувствует.

— Вот это решение мы сейчас и исправляем.

— Это вежливый способ сказать, что я провалил приёмку.

— Это точный. Вежливый был бы длиннее.

Шон сел рядом с Эвансом, не напротив, и стул осел под ним на газлифте. Теперь оба сидят лицом к панели. Шон и сидя выше на голову, но смотрят они в одну сторону.

— Интеграцию я не закрываю.

Эванс повернул голову.

— Но работа по ней сегодня останавливается.

— Надолго?

— Пока не пройдёт основной контур.

Эванс коротко хмыкнул.

— То есть неизвестно насколько.

— Нет.

Протокол лёг на стол чистой стороной вверх. Ручка Шона вывела на обороте две строки, крупно, с таким нажимом, что бумага под ней похрустывала.

— На ближайшем контрольном проходе садимся тут же. Покажешь три вещи. Где основа. Что её ещё держит. И что лежит в консервации по интеграции. Основа в графике, тогда решаем, когда размораживать ветку.

Эванс читает.

— А если не в графике?

— Тогда ветка стоит.

— Даже если там полдня работы?

— Даже если десять минут.

Эванс отодвинул от себя лист.

— Так системы не строят.

— Так не строят две системы сразу одними и теми же людьми.

Эванс набрал воздуха, но Адам заговорил раньше, не отрываясь от панели.

— Он не говорит выкинуть архитектуру.

— Я слышал, — резко сказал Эванс.

— Тогда не спорь с тем, чего он не говорил.

Эванс подтянул лист обратно.

— Ладно.

— Не «ладно», — сказал Шон. — Скажи, что берёшь.

Эванс заговорил медленно, и палец его спускался по двум строкам, останавливаясь после каждого условия.

— Люди сегодня же возвращаются на основу. Интеграцию консервирую так, чтобы поднять её можно было без археологии. С основы никого и ни одного часа не трогаю, пока нет отдельного решения. На проходе показываю факт. Не прогноз.

— Восстановление на ком?

— На мне.

На этот раз глаза его не ушли к правой ветке.

— Команда?

— Каждый на своём участке.

— Договорились.

Салфетка из кармана Оливии прошлась по стеклу в два взмаха, и красная черта поплыла, размазалась и сошла. В подсветке панели на её месте осталась бледная розоватая дымка.

— Людей с интеграции снимаю прямо сейчас. Новый план сверю с тобой после обеда.

— Не со мной, — сказал Шон.

Салфетка в её руке замерла.

— С ним.

— Ты отдаёшь восстановление тому, кто его сломал, — сказал Эванс.

— Тому, кто лучше всех знает, где сломано.

Эванс не ответил. Челюсть затвердела, и квадратный подбородок обозначился резче.

— Покажешь на контрольном проходе, — сказал Шон.

Снаружи у двери уже собирается следующая команда, трое с ноутбуками под мышкой. Кто-то из них постучал пальцем по часам на запястье. Шон глянул на них и поднялся.

Адам диктует Оливии, что сохранить по стенду, а она делит одну карточку на три и вписывает в каждую фамилию владельца.

У двери Шон обернулся.

— Эванс.

Тот поднял голову.

— Идею не защищай. Убери её туда, где она не помешает доделать обещанное. Но так, чтобы можно было достать.

— Всё равно выйдет дороже.

Шон держится за ручку двери. За его спиной в проёме переминается следующая команда.

— Посчитай, насколько. И запиши.

— Чтобы потом сказать, что я предупреждал?

— Чтобы потом решать по цифрам. Окажешься прав, это тоже будет в цифрах.

Уголок рта у Эванса дрогнул.

— Почти комплимент.

— Не привыкай.

Дверь за Шоном закрылась, и открытый зал опять отодвинулся за стекло.

Протокол, сложенный пополам двумя строками внутрь, ушёл под ноутбук, и корпус придавил его, как пресс-папье. Над правой веткой всплыло меню, удалить или отправить в архив. Эванс не тронул ни того, ни другого. Рядом выросла пустая колонка, курсор помигал в её заголовке, и там встало слово «Позже». Ветка поползла туда целиком, карточка за карточкой, всё так же тесно, но теперь в собственной колонке.

Потом Эванс открыл первый блокер основного контура.

К вечеру открытый зал опустел наполовину. Над погасшими мониторами горит только верхний свет, уборщик ведёт тележку вдоль рядов, у окна кто-то договаривает по телефону, прижав трубку плечом и собирая сумку свободной рукой.

У стеклянной двери кабинета Шона ждёт невысокая светловолосая женщина. Планшет она держит экраном наружу, подняв повыше, почти к его груди.

— Сьюзан. Что у тебя?

— Завтрашний показ. — Голос у неё мягкий, и цифры в нём звучат так же спокойно, как всё остальное. — Готово всё, кроме доступа к их тестовому контуру. Окно они подтвердили на девять. Если в девять пятнадцать доступа нет, переносим на четверг, запасной слот я уже взяла. Сборку не трогаем.

— Кто решает в девять пятнадцать?

— С их стороны администратор. С нашей я.

На экране под её пальцем стоят две строки, у каждой фамилия и время.

— А если доступ откроют наполовину?