Цветы Звёзды Смерть

— Бог бережёт… — я задумчиво поднесла палец к губам. — Подожди, но ты сказал, что Венера — первородная, так почему ты считаешь её противником проще, чем королеву Капеллу?

— Графиня делит силу между собой и ещё тремя вампирами, постоянно подкармливая их только своей кровью, и потому она слабее Капеллы, а значит, шансов выйти из этой схватки победителем больше.

Лодка причалила, зацепив брюхом песчаное дно. Кадериан первым спрыгнул на берег, зачищая орду зомби. Некоторые живые мертвецы слонялись поодиночке, и их качающиеся силуэты были заметны во всех обозримых направлениях.

— Они тут так близко к замку! — удивилась я.

— Это Ноктиллия, пташка. Тут полно мертвецов, целые деревни вспыхивают вирусом.

— Но ты так легко убил пару десятков зомби, при том, что сам для них будто невидим… Почему вампиры просто не могут зачистить материк?

— А от кого им тогда спасать людей? Как держать вас в страхе на фермах? — Кадериан присел, и я запрыгнула ему на спину. Он тут же перешёл на вампирскую скорость, между делом отвечая на мой вопрос: — История испробовала много вариантов. После Алчной войны наступил Великий голод, первородные оправлялись от ран, вспышки зомби, куча упырей, голодных до плоти, и новообращённых с первородным голодом — люди стали главным ресурсом и почти вымерли, а вместе с тем и зомби.

Пока Кадериан говорил, я осматривалась, крепко сцепив руки на его груди. Восток был ярче всех предыдущих мест, где я бывала: пейзажи раскатистых бесконечных полей разливались жёлтыми и оранжевыми пятнами, что не сравнится с чёрным ульем, серым пиритом и безжизненным блеклым севером.

— Затем вампиры решили запастись впрок, очистить земли и завести свои хозяйства. У каждого была своя мини-ферма. В те времена рождалось много дампиров — таких же, как я, полулюдей, полувампиров. Люди начали считать себя равными, солнце было на их стороне, и потому днём люди заживо сжигали вампиров, забивали копьями. Восстания вспыхивали то тут, то там, так что это баланс, дорогуша. Питомцы послушны, только когда знают, чем чреват побег.

— «Питомцы»… — с отвращением и разочарованием повторила я, глубоко вздыхая. — И о ком плакать в этом мире?

В это время Кадериан привёл нас к высоким деревянным резным воротам, сбросил меня со спины и пошёл вперёд. Высокий, покосившийся и почерневший от времени забор едва держался. Кадериан беспардонно толкнул дверь, и она разлетелась на куски. Перед нами предстала большая мощёная, но заброшенная площадь — пустая и безлюдная.

У входа стояли три будки высотой с человека. Древесина в них была почти полностью пропитана кровью и временем: выцветшая, иссохшая, с глубокими бороздами когтей. Ни имён, ни клейм — только силуэты цветков, выжженные на каждой дверце: мак, василёк, лилия. От них веяло чем-то невыносимо личным, болезненно символичным; даже мне, услышавшей эту сказку час назад, было не по себе. Я закашлялась, крепко зажимая рот.

Двери поместья распахнулись с трудом — будто их давно никто не закрывал. Холодный воздух хлынул нам навстречу, пахнул пылью и прелыми цветами. Замок был старым и холодным; внутри хозяйничали пауки, создавая целые шторы паутины. Я ожидала увидеть цепи, служанок, рыцарей, хотя бы охрану. Хоть кого-то.

Но внутри было пусто.

Пустой гулкий холл с почерневшими картинами. Пустые длинные коридоры, заваленные мусором. Кадериан остановился на пороге высокой двери, прислушался, нахмурился. Он снял с плеч рюкзак.

— Дальше ты не идёшь, — он сам хмыкнул, осознавая, что я не послушаюсь, но более серьёзным тоном добавил: — Амариллис, прошу: что бы ты ни услышала, не иди дальше, спрячься. Если что-то пойдёт не так — кричи, я вернусь за тобой.

Он впервые назвал меня полным именем.

— И что мне будет за то, что я не буду подвергать свою жизнь опасности?

Кадериан засмеялся, не сдержавшись.

— Я оставлю тебе пару глоточков от графини.

Я счастливо улыбнулась и протянула ему руку, но он с неприязнью посмотрел на меня и сделал несколько шагов назад.

— Просто будь тут, женщина.

— Скажи «пожалуйста»! — крикнула я вдогонку.

Дверь за ним закрылась.

Я затопала ногой.

Неужели он собирается сделать меня вампиршей только чтобы избавиться от меня? Сейчас я повисла на нём как балласт, как якорь… Я закашлялась и устало облокотилась на стену.

Напротив меня под слоем пыли пряталась картина: трое графов сражаются на мечах в саду, вид сверху; вдали — крошечная фигура графини, но даже нарисованная издалека, она выглядит прекрасной.

Что если Кадериан, как и мужчины из сказки, просто падёт перед её красотой? Я, должно быть, выглядела просто ужасно: одежда сырая, в песке и земле после утренней драки, рукав оторван, на белой рубашке пятна крови и грязи, а на лице… на лице побывал грязный мешок, а после я протёрла собой палубу. Я, должно быть, выгляжу как чёрт из табакерки.

Я осмотрелась, но не увидела ни одного зеркала, поджала губы и вбежала на лестницу. Но чем глубже я заходила, тем более абсурдным казалось сочетание разрухи и красоты. Дорогие ткани — истерзанные. Картины — с тщательно выскобленными лицами. Лепнина — потрескавшаяся.

И главное — ни одного зеркала. Ни единого отражения. Любая ровная поверхность была испорчена, облита воском, исцарапана ножом. Дом, где красота должна была быть законом, боялся увидеть сам себя.

Живот заурчал. Я совершенно не надеялась найти в этом месте еды, но сейчас была бы не прочь отведать даже какого-нибудь особенно жирного паука. Но вдруг ноги по кишкам поместья привели меня в коридор, который был гораздо чище и светлее прочих; в конце стояла лакированная деревянная дверь. Я остановилась и прислушалась.

По дому прошла тряска, как от удара; с потолка посыпались пыль и штукатурка. О, кажется, Кадериан нашёл их.

Дверь манила. Чем глубже я шла по коридору, тем выше становились горы писем, и ни одно из них не было распечатано. Те, что лежали в самом низу, затоптанные, устилали пол с сургучовыми печатями и аккуратным почерком, но пожелтевшие от времени; с каждым слоем письма теряли аккуратность и читабельность. В каждом графы просили прощения, молили о милости и слагали оды красоте Венеры.

Я толкнула дверь и вошла в комнату графини. Дом содрогнулся от ещё одного удара, и мне пришлось схватиться за стол, чтобы удержаться на ногах. Рычание и лай были совсем близко. Я распахнула тёмные шторы и обнаружила, что окно выходит во внутренний двор — как раз на тот самый, что был изображён на картине, на тот самый, на котором графы сражались за сердце Венеры, на тот самый, на котором Кадериан сейчас сражается за её кровь.

Я провела пальцем по пыльному витражному стеклу, рисуя силуэт бонбона, и это навело меня на мысль… А ведь действительно: больная проказой графиня с тех пор, как умерла, не видела себя в зеркале и помнит собственное лицо, искажённое болезнью. Она забыла себя и считает чудовищем…

За стеклом мерцали вспышки. Кадериан был как никогда силён и быстр, раскидывая псов в стороны. Графиня не вмешивалась, и я тревожно обхватила себя руками. Что-то мне подсказывало, что силы не равны.

Глава 14. Псарня. Кадериан

Контроль — то, чего я жаждал больше всего. И Лисса с каждым днём становилась символом его утраты — не только из-за странной привязанности и надвигающегося ощущения катастрофы или страха потерять её навсегда…

Мои пробудившиеся чувства к Лиссе были лишь частью беды, которую я готов был спустить на тормозах. Хуже всего — сделка, частью которой я стал. То, как Лисса разыгрывает карту невинности, я видел не раз, так что вполне вероятно, что её удивление от рукопожатия и синего пламени возле наших рук — фальшивка. Но откуда у этой человеческой девчонки такая сила? Что за игру она ведёт со мной? И снова так беспечно подводит меня к контракту.

Возврат контроля — одна из причин рек крови под моими ногами. Но теперь… я на поводке у собственной психопатии и совершенно не знаю, что с этим делать.

Если я проиграю сегодня и моё тело вновь будет похоронено в бескрайней тусклой равнине, обо мне не упадёт ни одна слеза, и я не имею права винить её в этом. Лисса родилась в чёрном мире, никогда не знала ласки и любви.

«Я не буду сожалеть о твоей гибели, как и ты не будешь сожалеть о моей».

И я стал тем, кто не сдержит слово.

Однако теперь я шёл убивать героиню любимой сказки не только для себя, но и для того, чтобы сделать Лиссу вечной, чтобы… убрать причину, по которой она увязалась за мной. Причину, по которой заберётся на корабль пирата.

В тот день, когда она очнулась в лесу, я почувствовал её пробуждение раньше, чем развернулся. Она видела мой список. Видела имена известных вампиров, вычеркнутые их же кровью, и видела имена тех, кого мне предстояло убить.

Разве можно винить её в том, что она желает выбрать день своей смерти?

И если это всё, чего она хочет…

Я дам ей это.

Ворвавшись внутрь, я увидел зрелище, к которому был готов в воображении, но не в реальности. Роскошная вампирша с длинными шелковистыми волосами, стекающими по выразительной фигуре, сидела на высоком помосте. Тонкие черты лица резко контрастировали с большими ярко-синими глазами, ясными, как день. Смерть не отняла ни цвета её губ, ни изящества линий. Длинные пальцы держали маленькую чашку с чаем. Внутри играла музыка, и она, внутри этого зала, казалась прекрасной статуэткой, запертой в музыкальной шкатулке.

Внизу трое мужчин, больше похожих на собак в жестоком бою, сражались друг с другом. Об этом рассказывали мои соседи по клеткам: Венера держит трёх вампиров и ежедневно устраивает между ними собачьи бои, кормя только победителя. Чёрные глянцевые костюмы, металлические кастеты с длинными когтями, высокие заострённые уши и намордники, не дающие использовать зубы. Три ключа от них покачивались на груди Венеры.

Я шагнул на арену — и в тот же миг выпил зелье Регулуса до дна.

Вкус был мерзким: металл, яд, спирт, кровь, гниль, запах формалина. Оно обожгло горло, а затем будто взорвалось в груди — яростным кипящим облаком. Серый дым поднялся с моей кожи. Все мысли вычистило из головы.

И сердце… оно забилось бешено, оглушительно, невыносимо быстро. Каждый удар отдавался в черепе, пульс бился в зубах, пальцы вибрировали. Потом пришла волна счастья.

Не просто прилив энергии — эйфория, радость, дикое, нечеловеческое удовольствие от того, что мышцы наливаются силой, а мир замедляется для меня одного. Мозг залило сладким адреналином.

Казалось, я могу поднять гору, разорвать сталь, прыгнуть на вершину замка. Смех сам поднялся к горлу — я сжал зубы, чтобы не рассмеяться прямо им в лицо.

Я давно не чувствовал себя таким… бессмертным.

И сразу на меня ринулись псы. Как настоящая стая.

Один из них прыгнул сверху — как тень, как огромный чёрный кузнечик.

Когти-клыки на кастетах просвистели в воздухе.

Я услышал звук раньше, чем увидел движение. Уклонился, изгибаясь, будто мной управляет сам дьявол, и тут же, поймав его прямо в воздухе, с силой швырнул прочь.

Пёс врезался в камень. Камень треснул.

Я почувствовал… восторг. Чистый, первобытный.

Битва стала представлением, аттракционом, а чужая боль — платой за удовольствие.

В тот же момент слева меня ударил второй, сбивая с ног. Когти прорвали кожу на боку, но меня это только раззадорило.

Я схватил его за череп, пальцы продавили кожу, продавили кость — и я швырнул его в стену, слыша, как он хрипит, как хрустит его позвоночник.

Смех вырвался из моей груди.

Я не сдержался. Бой был праздником.

Третий напал вместе с ними, но я был настолько быстрым, что для меня они были как тараканы для ястреба. Он не ждал, не думал, но был самым слабым, самым недокормленным — наверняка тем самым кротким монахом из сказки.

Он бросился на меня с криком отчаяния — высоким, рваным, как скулёж смертельно раненого зверя.

Его движения были хаотичными, судорожными и потому — куда опаснее.

Он ударил меня так, что моё плечо вывернуло, а кости в лопатке хрустнули.

Но зелье вытащило меня снова — сердце рванулось, мышцы вспыхнули, и я подпрыгнул, ударяя слабейшее звено прямо в лицо. Он извивался, как бешеный волк.

Металл намордника скрежетал о мои руки.

Я ударил его о землю.

Ещё раз.

Ещё.

Звук был мокрым, тяжёлым.

Музыка Венеры играла где-то вдалеке — неправдоподобно нежная.

Двое остальных снова вступили в бой.

Они не давали паузы. Но теперь я не давал им приблизиться, разбивая их тела и кости снова и снова. Они восстанавливались быстро — быстрее Вирго, потому что, в отличие от него, не переставали питаться кровью первородной.

Когтистая рука схватила меня за ногу и потянула вниз.

Я рухнул на песок — и они навалились сверху, как гончие, рвущие тушу.

Когти рвали кожу, металл долбил по костям. И всё равно… я улыбался.

Сердце билось, как барабан в оркестре.

Кровь кипела.

Мир был тёмным, ярким, резким.

Зелье давало мне силы, которые я контролировать не мог и не хотел.

Я рванулся вперёд, ударил первого в висок, чувствуя, как кость ломается под кулаком.

Ударил второго — в горло, в грудь, в живот — и продолжал бить, пока они не перестали двигаться.

Слабейший снова поднялся.

Он дрожал.

Он был весь — боль.

Но всё равно бросился на меня, как последний отчаянный вздох жизни.

— Прости, — выдохнул я.

И сломал ему шею.

И вот тогда, только тогда, арена замолчала.

Музыка стихла.

Я стоял посреди жухлой травы, на месте, где когда-то были поля цветов, покрытый собственной и чужой кровью.

Серый дым поднимался от моей кожи.

Сердце бешено колотилось.

Лёгкие горели.Я чувствовал себя Богом.Я чувствовал себя монстром.

И выше, на помосте, Венера медленно положила чашку на блюдце.

— Прекрасно… — прошептала она.

Зелье ещё не иссякло, но силы уже дрогнули внутри меня, как тонкие нити, которым скоро суждено оборваться. Венера поднялась со своего места не спеша. Чашка осталась на блюдце — ни капли не пролилось.

Музыка вернулась. Медленная. Тягучая.

Ну что за принц приходит в замок, чтобы убить принцессу? Лисса права. Я не герой. Ни несчастная обезумевшая графиня, ни помешанный на своих творениях Вирго, ни слепо подчиняющийся Эсторн, ни сотни других встреченных на моём пути людей, упырей, вампиров не заслуживали столь жестокой расправы. Но… если мир болен, разве это не милость?

— Ты испортил мои игрушки, — сказала она мягко, почти с улыбкой. — Значит… поиграем мы.

Металл запел. В её руках появились цепи и тут же застучали по арене с неописуемой скоростью. Удары выбивали щебень из стен, отталкивали меня, заставляли уклоняться и отпрыгивать, не давая приблизиться. Она била снова и снова, пока мне не удалось перехватить одну из цепей и сбросить Венеру с помоста.

Я отдышался, отбрасывая цепь в сторону. Графиня поднялась, будто сложившаяся в струнку куколка.

Из темноты за её спиной вынырнула пика, оставленная у подножья лестницы — длинная, тонкая, смертоносно красивая. Лезвие сверкнуло голубым отблеском под лунным светом, застилающим заросший сад.

Она спустилась на арену по воздуху, касаясь оставшихся ступеней едва ли не кончиками пальцев ног.

Каждое её движение было танцем.

Я шагнул навстречу. Зелье ещё било в виски, но сердце уже спотыкалось.

Первый выпад — как вспышка молнии. Я едва успел отвести голову. Пика прошла так близко, что рассекла воздух у виска, и я почувствовал, как кожа рассекается ветром.

Удары сыпались снова и снова. Пика крутилась по обе стороны от меня, и я лишь иногда успевал уходить от ударов. Длинное оружие не подпускало меня ближе.

Она не дралась. Битва… бой… всё это слишком грубые слова для женщины, что представала как изящество воплоти.

Графиня исполняла смерть.

Удары были точные, без лишнего.

Как в балете: выпады, развороты, скольжения.

Я бил грубо. Сверху. Насквозь. Срываясь на ярость.

Пика распорола мне плечо. Сквозь мясо. До кости. И это помогло перехватить мне оружие и дернуть её на себя.

Я врезался в неё кулаком — поймал, успел, попал. Она всхлипнула, и из её рта пошла кровь. Ответный удар — и я оттолкнул Венеру. Она покатилась по песку, оставляя за собой тёмный след. Её тело было тонким и удивительно хрупким для первородной.

Я рванулся следом. Схватил её за волосы. И замер перед ударом: как можно разрушить что-то столь ценное, столь прекрасное?

«Ты отличаешься от других, Кадериан, ты одно из немногих детей, рожденных по любви. Любовь вымирает, не сей ненависть, сын мой, сей любовь», — запел в голове голос матери.

Она вывернулась, как змея.

Пика вошла мне под рёбра. Глубоко.

Воздух выбило из груди. Мир мигнул чёрным.

Я зарычал и сломал ей руку. Быстро. С хрустом. Вывернул сустав назад.

Она впервые закричала.

Я ударил снова — в живот.

Потом — в грудь.

Потом — пробил её насквозь, чувствуя, как ломаются позвонки.

Её крики заглушали голос матери в голове, читающей мою любимую сказку, конец которой творился здесь и сейчас.

Венера рухнула на песок. Она лежала, дрожа. Не способная встать.

Я шагнул к ней, спотыкаясь. Силы оставляли меня, осталось лишь добить, съесть… Её глаза цвета неба меркли. Кашель Лиссы заставил меня обернуться.

Воспользовавшись этим, Венера метнула в меня пику. Оружие пробило грудь и пригвоздило к стене. Я дернулся. Затем снова и снова. Зелье отпускало. Регенерация шла медленно, но это ещё ничего не значило. Мне нужно… нужно… просто больше времени…

Она уже труп.

И тогда…

Из сада выползли псы.

Изломанные. Окровавленные.

Они подползли к ней. Сами подставили шеи, раздирая их руками, чтобы дать ей больше, быстрее.

И она пила. Кровь лилась в неё, как в пустую чашу.

Её раны затягивались на глазах. Сломанная рука вставала обратно с мерзким щелчком. Синяки исчезали, как туман.

Она поднялась. Красивая. Целая. Сытая. И с грустью оглядела убитых под своими ногами, но верных псов.

Она посмотрела на меня с сожалением.

— Ты почти победил, — тихий голос Венеры шелестел в ветвях деревьев.

Я висел, задыхаясь, прибитый, как трофей к стене, как одно из голов животных на стене её замка, но улыбнулся, признавая поражение.

— Они всё же умерли за тебя, как и обещали, — ответил я. — Вот так закончилась сказка.

Она подошла. Медленно. Положила ладонь мне на грудь — прямо поверх раны.

— Кусачей собаке хвост рубят по шею.

И подняла руку для последнего удара.

В этот момент нас осыпало разноцветными осколками стекла, и рядом упал и разбился деревянный стул. Венера оглянулась, и я тоже поднял голову.

Из дыры, что ранее была окном, на нас смотрела Лисса. Она держала в руках какую-то старую картину.

— Эй, ты уродина! Не смей его трогать своими заразными, кривыми руками, чудовище!

«Лисса, какого черта ты творишь?» — прошипел я. Но Венера неожиданно пошатнулась.

— Даже твои питомцы сдохли, лишь бы не видеть твою мерзкую морду! Снаружи ты даже более отвратительна, чем внутри!

— Хватит! — Венера схватилась за голову.

— И слуг ты ведь не сама выгнала, да? Они сами сбежали, испугавшись! Потому что ты омерзительная! Только слепой может остаться с тобой! И то, если никогда не видел тебя, а не вырвал себе глаза, узрев твоё уродство!

Венера зарычала и согнулась пополам, закрывая голову руками.

— Все тебе лгали! До самого конца лгали, что ты красива, лишь от страха, потому что…

Лисса развернула картину, на которой поверх чернил был нарисован уродливый портрет самой Венеры.

— Вот как ты выглядишь на самом деле!

Венера подняла глаза, полные ярости, на картину, и рванула к Лиссе в отчаянье, будто могла забраться по отвесной стене. И как только она отошла, я вытащил пику и ударил её в спину.

На шатких ногах подошёл к телу Венеры и, закрыв глаза, вонзил зубы в тонкую белую шею. По венам заструилась жизнь, и проснулся голод. С каждым новым глотком я дышал всё спокойнее, хоть и не мог поверить, что всё закончилось вот так.

Я оторвался от еды лишь тогда, когда услышал визг Лиссы.

За её спиной стоял Траппист. Шею пронзали клыки, и хоть моих сил было бы достаточно, чтобы превратить этого ублюдка в труху, ему хватит реакции, чтобы перед этим разорвать Лиссе шею.

— Она окончательно мертва? — спросил он, опуская глаза на Венеру.

Я кивнул, стирая кровь с губ. Лисса переводила взгляд с вампира, что держал её, на меня.

— Жаль, она еженедельно приглашала меня посмотреть на кормление. Ну что ж… похоже, княжич не солгал. Братец моей женушки тоже неплохой улов. Как знать, может, ты станешь нашей примирительной монетой? Сдавайся! — худые руки вампира задрали подбородок Лиссы.

И в тот момент я уже знал, к чему всё приведёт…

Есть несколько способов убить вампира: солнечный свет, полное уничтожение тела, обескровливание и всё такое… и… любовь?

Я перевёл взгляд на Лиссу.

«Мир рушится всякий раз, когда я позволяю себе думать о тебе. Я тону в твоей хаотичной душе, и это хуже страха глубины, ведь мне даже не обязательно для этого заходить в воду. Ты создаёшь трещины в моём ледяном сердце, и сквозь них пробирается свет. Я ненавижу его. Я жажду его.Если ты станешь моей слабостью — я уничтожу тебя».

И так и должно было случиться: умереть от зубов вампира — лёгкая, быстрая смерть.

Но…

Я вспомнил вкус страха. Не страха перед смертью, а истинного страха, который заставляет вставать на колени и просить пощады. Не для себя, когда кости не чувствуют острого льда, а щеки — ударов. Когда случившееся при жизни может быть гораздо хуже её конца.

И вот, в один миг, я поднимаю руки.

Капитуляция.

А в другой… Лисса уже пляшет перед моим обездвиженным телом, наряженным в костюм шута, пока мои руки двигались под натяжением верёвок, точно как тряпичная кукла.

Унизительно.

Она обхватила меня за талию и повернула точно в вальсе. Знала бы она, как я сейчас хочу раскрошить её прелестную головку.

— Мотыльки летят на свет, — пропела она в такт музыке, — а тут так много мотыльков… — она притянула меня когтями, впиваясь в мою спину. — Весь грёбанный восток в этих тварях! — она откинулась назад, всё ещё хохоча. В этот момент я подумал, что милосерднее было оставить её умирать в лесу, чем подвергать её и без того сломанный разум таким испытаниям.

Единственным мотыльком тут был я.

И я сгорал от её пламени, от её касаний, тянулся к ним как наркоман, но остатки рассудка отвергали это. Пока Лисса вызывала во мне всполохи человечности, я превращал её в чудовище.

Чёрный дым за её спиной принимал форму… и разум вопил лишь об одном: