Силуэт

Без воды – три дня. Максимум – четыре, если лежать и не двигаться. А я не буду лежать. Я пойду. Искать этот чёртов цветок. Значит, вода понадобится на второй день. На первый. Сразу.

– Воды нет, – сказал я вслух. – Вот что меня убьёт.

Голос прозвучал глухо, будто не мой.

Я посидел ещё немного, глядя в одну точку. Потом встал, подошёл к рюкзаку, нагнулся, расстегнул.

Тряпьё. Несколько слоёв чего-то серого, плотного, похожего на старую спецовку. Сверху – кусок брезента, промасленного, тяжёлого. В боковом кармане – пустая фляга. Жестяная, мятвя, с отвинчивающейся крышкой на цепочке.

Я вытащил флягу. Покрутил в руках. Лёгкая. Пустая.

– Пригодится, – сказал я.

Сунул обратно в рюкзак. Застегнул.

Вышел из-за занавески, не поправив её. Пошёл к колонке – набирать воду, чтобы было чем запить кашу завтра утром.

Колонка была в конце коридора, там, где труба выходила из стены и заканчивалась ржавым краном, вечно мокрым. Я подставил кружку, повернул вентиль – он поддался с визгом, будто его не трогали месяц. Вода полилась тонкой струйкой, мутная сначала, потом прозрачнее. Я ждал, смотрел, как кружка наполняется. Набрал полную, отпил половину – горло давно просило, – потом долил доверху и закрыл вентиль.

По дороге обратно я решил пройти мимо инженерной.

Ноги сами свернули в знакомый проход. Ламп здесь было меньше – экономили. Две через одну не горели, идти приходилось почти на ощупь, перешагивая через кабели, которые тянулись вдоль стены толстыми жгутами, как спящие змеи. Воздух здесь был другой – пахло горячим металлом, маслом, озоном от старых моторов. Гул станции здесь чувствовался сильнее, он проникал сквозь стены, вибрировал в бетоне, отдавался в подошвах.

Дверь в мастерскую Валентина была приоткрыта. Я толкнул её – она подалась легко, без скрипа, видно, петли смазывали недавно. Перешагнул порог и остановился.

Пусто.

Стол, заваленный железным хламом, стоял на месте. Над ним – календарь с довоенным лесом. На столе – разобранный вентилятор, тот самый, который Валентин крутил в руках, когда я приходил в прошлый раз. Детали лежали аккуратно, в ряд: лопасти, мотор, провода, болтики в жестяной банке. Рядом – паяльник. Он ещё дымился – тонкий, едва заметный дымок поднимался к потолку, где смешивался с серой взвесью, висевшей здесь постоянно.

Я подошёл ближе. Провёл пальцем по держателю – тёплый. Значит, ушёл недавно. Минут десять назад, может, пятнадцать.

Вокруг, на полу и на полках, громоздились куски старого железа – обрезки труб, ржавые уголки, мотки проволоки разного калибра, какие-то шестерёнки, выточенные явно не на заводе. В углу стоял ящик с инструментом – молотки, зубила, свёрла, всё потёртое, засаленное, но на своих местах. Валентин любил порядок. Говорил: «В бардаке только гайки терять, а не станцию чинить».

Я постоял, оглядываясь.

Тишина здесь была особенная. Не такая, как в тоннелях, где всегда капает вода и гудит где-то глубоко. И не такая, как в моём углу, где тишина была наполнена воспоминаниями. Здесь тишина была рабочей. Деловой. Она пахла маслом и горячим металлом, и в ней не хватало только одного – Валентина. Без него мастерская казалась механизмом, у которого вынули главную шестерню. Все детали на месте, всё работает – но ничего не движется.

Наверное, пошёл чинить фильтры. Или то освещение в третьем секторе, что опять мигает вторую неделю. Или трубы – их всегда чинить надо.

Я подошёл к столу, взял какую-то железку – гайку, большую, с пальцевым отверстием, – покрутил в пальцах, положил обратно. Паяльник на держателе тихо потрескивал, остывая.

– Скоро вернётся, – сказал я вслух.

Голос прозвучал глухо, будто я разговаривал с самим собой. Что, в общем, так и было.

Я вышел, прикрыв дверь так же, как она была – неплотно, на ладонь.

Внутри моего угла, на удивление, сидел Валентин.

Он сгорбился под тусклым светом настольной лампы, которая стояла прямо на полу, рядом с его ногой, – видно, притащил с собой, потому что моя лампа давно не работала. Свет падал снизу, выхватывал его лицо резкими тенями: глубокие складки у рта, запавшие глаза, небритый подбородок. В руках он держал кусок хлеба – тот самый, чёрствый, с тёмными пятнами, – и медленно жевал, глядя в стену.

Он не поднял головы при моём появлении. Даже не повернулся. Но я знал – он уже заметил меня. Валентин всегда всё замечал.

Я перешагнул порог. Занавеска за спиной зашуршала, встала на место – криво, как всегда.

– Здорово, – сказал я.

Валентин дожевал. Проглотил. Откусил ещё.

– Куда собрался? – спросил он.

Голос хриплый, натужный, будто он не говорил, а выкашливал слова. И в нём не было вопроса. Был приговор.

Я застыл.

Нога, которую я уже занёс, чтобы сделать следующий шаг, так и осталась в воздухе. Потом опустил. Встал у входа, чувствуя спиной холод от занавески, которая касалась шеи.

Секунда. Две. Три.

Слова не шли. Внутри всё оборвалось и покатилось куда-то вниз, как гайка, упавшая в тёмный колодец.

Иван. Конечно. Кто же ещё.

Я представил, как этот щуплый пацан с горящими глазами прибежал к Валентину. Как выпалил всё – про проход, про противогаз, про мои сборы. И теперь Валентин сидит здесь, жуёт мой хлеб и смотрит на меня как на покойника.

Предательское покалывание пробежало по спине. Холодное, липкое. Я даже не сразу понял, что это не страх – обида. Глубокая, детская, несправедливая. Я же ничего плохого не сделал. Я просто хотел…

Хотел что?

Валентин откусил ещё хлеба. Прожевал. Смотрел мимо меня, в стену. Но я знал – он видел всё. Каждое моё движение. Каждую эмоцию на лице.

– И долго ты собирался молчать? – спросил он. Всё тем же ровным, усталым голосом.

Я открыл рот. Закрыл. Горло перехватило, будто кто-то сжал рукой.

– Я… – выдавил наконец.

И замолчал.

Не от страха. От горечи. Потому что Валентин сидел передо мной, единственный человек, чьё мнение для меня что-то значило, и смотрел на меня не как на друга. Как на безумца, который несёт смерть себе и проблемы другим. В его глазах было что-то, от чего захотелось провалиться сквозь бетон.

– Вот и я так думаю, – сказал он.

Снял очки. Толстенные, с металлической оправой, которую он чинил уже раз пять. Протёр стёкла грязным краем рубахи – медленно, тщательно, хотя на них и так ничего не было. Потом долго, устало мял переносицу пальцами. Там, где очки оставляли красные вмятины, которые не проходили часами.

Я стоял и ждал.

Тишина висела такая, что слышно было, как потрескивает лампа. И где-то далеко – вода капает.

Валентин поднял глаза.

Другие. Не те, что были минуту назад. Не осуждающие. Уставшие. До самого дна, до той черноты, куда я сам смотрел последние дни.

– Я не знаю, зачем тебе туда лезть, – сказал он тихо. – Ты же понимаешь… не могу я тебя отпустить.

Он вздохнул. Вздох вышел из самой глубины – старой, изношенной груди, которая дышала этим воздухом уже четыре года, чинила эти трубы, видела, как люди уходят.

– Зачем тебе это?

Простейший вопрос.

Я сглотнул. Во рту пересохло.

Зачем?

Вся моя спешка, все эти приготовления, этот клубок страха и решимости – и я не подготовил простого, правдоподобного ответа.

Я перебирал варианты. Сказать, что хочу увидеть солнце. Что здесь нечем дышать. Что всё равно все сдохнем, так какая разница. Но это была бы ложь. Валентин бы её сразу раскусил. Он всегда всё замечал.

Я посмотрел на полку. Туда, где стояла фотография. Мать улыбалась. Катя смотрела в сторону.

– Катя, – сказал я.

Имя сорвалось с губ шёпотом. Тихим, хриплым, почти неслышным.

– Она хотела, чтобы я нашёл цветок. Настоящий.

Я поднял глаза на Валентина. Готовый к насмешке. К непониманию. К тому, что он скажет: «Ты рехнулся? Ради этого? Ради цветка?»

Но он молчал.

Сидел, смотрел куда-то мимо меня, в тёмный угол, где висел мой комбинезон. Потом перевёл взгляд на фотографию. На Катю, четырёхлетнюю, с бантами. На мать, которая улыбалась с того берега, которого больше нет.

– Цветок, – повторил он.

Слово прозвучало чужеродно. Будто камень бросили в стоячую воду. Оно не вписывалось в этот мир ржавчины, бетона и вечного гула. Оно висело в воздухе, и стены, казалось, содрогнулись от такой нелепости.

Валентин снова посмотрел на меня.

В его взгляде не было осуждения. Не было злости. Была только усталость. Глубокая, всепоглощающая. Усталость от моей наивности. От того, что ему снова приходится иметь дело с чужой безрассудностью. От предсказуемости всего этого.

Он молчал долго. Так долго, что я начал слышать, как стучит сердце.

– Садись, – сказал он. – И рассказывай. Всё.