Трамвай, который идёт в никуда

Есть ли добро без Бога? Не знаю. Возможно, есть. Но я не встречал. Все добрые люди, которых я знал, во что-то верили. В Бога. В людей. В идею. В музыку. Во что-то, что больше их самих. А те, кто ни во что не верил — те были злыми. Или пустыми. А пустота — это хуже зла.

Добро — это врождённое. И воспитанное. Как семя и почва. Семя даётся при рождении. Почва — это жизнь. Кто-то поливает. Кто-то вытаптывает. Но семя есть у всех. Даже у тех, кто уехал на войну за деньгами. Даже у тех, кто продаёт душу за тысячу рублей. Даже у тех, кто боится революции. Семя есть. Просто оно засохло. Или заросло. Или забыто. Но оно есть. Я верю.

Мир — это не отсутствие войны. Это что-то большее. Это философский вопрос. Это когда ты любишь близких. Любишь природу. Любишь всё, что есть. Не потому что должен. А потому что не можешь иначе. Мир — это состояние. Не внешнее. Внутреннее. А потом уже внешнее.

Мир внутри человека приходит с возрастом. Когда ты взрослеешь. Когда ты перестаёшь доказывать. Перестаёшь кричать. Перестаёшь ненавидеть. И начинаешь просто жить. Смотреть на солнце. Слушать ветер. Пить чай. Думать. Это и есть мир. Не тишина. А спокойствие. Разные вещи. Тишина — это когда ничего нет. Спокойствие — это когда всё есть, но тебя это не разрушает.

Мир между людьми возможен. Но только тогда, когда люди начнут думать. И действовать. Не ждать. Не терпеть. Не надеяться на голую жопу. А думать. И делать. Тогда будет мир. Не сразу. Но будет.

Мир между народами — это реальность. Не утопия. Реальность, которую ещё никто не построил. Но которая может быть. Если люди захотят. Если люди перестанут хотеть быть главными и любимыми. Потому что войны начинаются не из-за территорий. Не из-за нефти. Не из-за религии. Войны начинаются из-за желания быть главным. Из-за желания быть любимым. Из-за пустоты внутри, которую нечем заполнить. И тогда заполняют кровью. Чужой кровью.

Я всегда чувствую мир внутри. Даже когда всё говно. Даже когда трамвай идёт в никуда. Даже когда зло вокруг. Мир внутри — это не то, что приходит. Это то, что остаётся. Когда всё остальное уходит.

Что мешает миру? Зло. Не люди. Не обстоятельства. Зло. Как неизвестная сила извне. Как что-то, что приходит и заражает. Кто его посылает — не знаю. Может, Бог. Может, не Бог. Может, что-то, чего мы не понимаем. Но оно есть. Оно работает. Оно делает своё дело.

Если бы я мог остановить одну войну — я бы остановил все. Не одну. Все. Потому что каждая война — это одно и то же. Одни хотят быть главными. Другие хотят быть любимыми. И все умирают. За чужое желание. За чужую пустоту.

Мир — это когда никто не воюет. И когда все любят. И то, и другое. Не или. А вместе. Потому что мир без любви — это просто перемирие. А любовь без мира — это просто чувство. А надо, чтобы вместе. Тогда будет настоящее.

Любовь — это взаимные чувства. Не односторонние. Не жертва. Не мучение. Взаимность. Когда ты отдаёшь, и тебе отдают. Не потому что должны. А потому что хотят. Любовь — это сложное. Это вселенная. Это то, что нельзя объяснить. Можно только почувствовать. И если ты почувствовал — ты уже не тот, кем был. Ты уже другой. Ты уже живой.

Я любил всех женщин, которые у меня были. Каждую. По-своему. Кого-то сильнее. Кого-то слабее. Но всех. И сейчас я люблю ту девушку из трамвая. По книге. Не в реальности. В реальности её след потерялся. Но в книге она есть. В книге она останется. И я буду любить её. Потому что она — образ. А образы не предают.

Любовь к женщине — это то же, что любовь к миру. Потому что женщина — это мир. В ней всё. Красота. Боль. Жизнь. Смерть. Начало. Конец. Если ты любишь женщину — ты любишь мир. Если ты не любишь женщину — ты не любишь мир. Всё просто.

Злая любовь — это невзаимная любовь. Когда ты любишь, а тебя не любят. И тогда любовь превращается в ненависть. Или в одержимость. Или в пустоту. Это не любовь. Это болезнь. Настоящая любовь не бывает злой. Она бывает только светлой. Даже когда больно. Даже когда теряешь. Даже когда конец.

Любовь не эгоистична. Эгоизм — это не любовь. Это желание обладать. Желание иметь. Желание контролировать. А любовь — это свобода. Свобода для другого. Свобода для себя. Свобода быть. Без условий. Без цепей. Без страха.

Любовь к Богу — это любовь к миру. Потому что Бог — это мир. Это всё. Это то, что вокруг. Это то, что внутри. Это то, что над нами. Бог — не дядька на небе. Не старик с бородой. Не икона в церкви. Бог — это вселенная. Это любовь. Это то, что создало всё. И продолжает создавать. Каждый день. Каждую минуту. Каждое дыхание.

Любовь к врагу возможна. Когда враг перестаёт быть врагом. Когда ты видишь в нём человека. Такого же, как ты. С такими же страхами. С такими же желаниями. С такой же пустотой внутри. Тогда враг исчезает. И остаётся человек. И его можно любить. Не потому что он хороший. А потому что он — человек. А человек — это всегда возможность. Возможность измениться. Возможность стать лучше. Возможность вспомнить, что он не зло. Что он — добро. Просто забыл.

Любовь сильнее ненависти. Всегда. Ненависть разрушает. Любовь создаёт. Ненависть убивает. Любовь рождает. Ненависть — это тупик. Любовь — это путь. Долгий. Трудный. Но путь. А ненависть — это стена. И за ней ничего нет. Только пустота.

Бог — у каждого свой. Но он один. Один для всех. Для христиан. Для мусульман. Для буддистов. Для атеистов. Для меня. Для тебя. Для той девушки в трамвае. Для всех. Просто люди называют его по-разному. И думают, что это разные боги. А Бог один. Как солнце. Одно. Но каждый видит его по-своему. Кто-то видит свет. Кто-то видит тепло. Кто-то видит смерть. Но солнце одно.

Бог слышит молитвы. Не слова. Не просьбы. Не поклоны. Он слышит выбор. Он слышит то, что ты делаешь. Не то, что ты говоришь. Он слышит твою жизнь. Каждый поступок. Каждую мысль. Каждое желание. И отвечает. Не словами. Событиями. Людьми. Знаками. Ты просто не всегда понимаешь.

Почему Бог допускает зло? Неизвестно. Может, это не Бог. Может, это зло, посланное извне. Может, это испытание. Может, это часть плана, которого мы не видим. Может, это то, что мы должны преодолеть. Я не знаю. И никто не знает. Но я верю, что зло — не от Бога. Зло — это то, что против Бога. То, что против любви. То, что против мира. И мы должны с этим бороться. Не ненавистью. Любовью. Не войной. Миром. Не криком. Добром.

Почему Бог допускает войну? Почему допускает страдания детей? Не знаю. Не знаю. Не знаю. Если бы знал — я бы сказал. Но я не знаю. И никто не знает. Это самая большая тайна. И я не буду делать вид, что у меня есть ответ. Потому что нет. Есть только вера. Что всё это не зря. Что всё это — часть чего-то большего. Что за всем этим — любовь. Даже когда её не видно. Даже когда её не чувствуешь. Даже когда всё против.

Я просил у Бога силы. Надежды. Здоровья. И получил. Не сразу. Не так, как хотел. Но получил. Он дал мне силы — через музыку. Надежду — через людей. Здоровье — через время. Он не дал мне лёгкого пути. Он дал мне путь. А это больше, чем лёгкость.

Бог — это любовь. А любовь — это Бог. Это его творение. Это то, что он оставил нам. Как след. Как знак. Как напоминание. Что мы не одни. Что мы не пустота. Что мы не зло. Что мы — его дети. Даже когда мы забываем. Даже когда мы уходим. Даже когда мы делаем больно. Он всё равно ждёт. Не потому что должен. А потому что любит.

После смерти будет переход. В новую жизнь. В новое тело. Новые задачи. Я не знаю, как это работает. Но я верю. Даже Библия не говорит о рае или аде. Она говорит о душе. Которая путешествует. Которая не умирает. Которая идёт дальше. В новое. В другое. В вечное.

Бог — не дядька на небе. Бог — это вселенная. Это мир. Это любовь. Это всё. Это то, что было. Что есть. Что будет. Это то, что нельзя назвать. Но можно почувствовать. Каждый день. Каждую минуту. Каждое дыхание.

Система — это инструмент зла. Когда она настроена против людей. Когда она делает их роботами. Когда она убивает добро. Когда она заставляет молчать. Когда она продаёт за деньги. Деньги — это зло. Не сами по себе. А то, что они делают с людьми. Как они меняют. Как они убивают. Как они заменяют любовь на выгоду. Власть — это зло. Потому что власть — это желание быть главным. А желание быть главным — это пустота. А пустота — это зло.

Простить зло можно. Но не всегда нужно. Иногда прощение — это предательство. Предательство себя. Предательство тех, кто пострадал. Предательство правды. Прощение — это не слабость. Это сила. Но сила, которая знает, когда остановиться. Когда сказать: хватит. Когда сказать: нет. Когда сказать: дальше без тебя.

Смысл жизни — это мир, любовь и добро. Всё остальное — производное. Деньги. Власть. Слава. Всё это — пыль. Всё это — ничто. А добро — это всё. Мир — это всё. Любовь — это всё. Смысл есть всегда. Даже когда его не видно. Даже когда его не чувствуешь. Он есть. Потому что есть добро. Потому что есть мир. Потому что есть любовь. Потому что есть Бог. Над нами. Над всем. Над этим трамваем. Над этим городом. Над этим миром.

Я хочу жить. Прямо сейчас. Не потом. Не когда-нибудь. Сейчас. В этом трамвае. С этим чаем. С этим блокнотом. С этими мыслями. Я хочу жить. Потому что жизнь — это чудо. Даже когда она говно. Даже когда она боль. Даже когда она пустота. Она — чудо. Потому что она есть. Потому что я есть. Потому что есть что-то, что больше меня. И это что-то — любовь.

Меня держит любовь к близким. К творчеству. К музыке. К ветру. К солнцу. К чаю. К трамваю. К той девушке, которую я не знаю. Ко всем, кого я любил. Ко всем, кого ещё полюблю. Это держит. Это не даёт упасть. Это не даёт сдаться. Это не даёт умереть. Пока есть любовь — есть жизнь.

Меня радует солнце. И лёгкий прохладный ветер. Просто. Ничего больше. Не деньги. Не слава. Не власть. Солнце. Ветер. Всё. Этого достаточно. Этого всегда достаточно. Если ты умеешь видеть. Если ты умеешь чувствовать. Если ты умеешь быть живым.

Меня удивляет ничего. Потому что я всё жду. И ничего не происходит. Люди не меняются. Мир не меняется. Всё идёт по кругу. Трамвай едет. Рельсы кончаются. Всё повторяется. Но я всё равно жду. Потому что надежда — это не про результат. Надежда — это про выбор. Я выбираю надеяться. Даже когда не на что.

Меня вдохновляет музыка. Летов. Гражданская оборона. Всё, что было. Всё, что есть. Всё, что будет. Музыка — это язык Бога. Это то, что нельзя сказать словами. Это то, что можно только спеть. Только сыграть. Только почувствовать.

Меня успокаивает музыка. И ветер. Когда я слушаю музыку — я дома. Когда я чувствую ветер — я свободен. Это два состояния, которые я люблю. Два состояния, которые я ищу. Два состояния, которые я нашёл. В трамвае. На остановке. В своей комнатушке. В своей голове.

Меня убивает зло. Не люди. Не обстоятельства. Зло. Как сила. Как что-то, что приходит и забирает. Забирает добро. Забирает мир. Забирает любовь. И оставляет пустоту. И я борюсь с этим. Каждый день. Каждую минуту. Как могу. Как умею. Словом. Мыслью. Жизнью.

Что должно случиться, чтобы что-то изменилось? Ничего. Не должно. Потому что изменения не приходят. Их делают. Люди. Каждый день. Каждую минуту. Меняют менталитет. Меняют мышление. Меняют себя. А потом мир. Не сразу. Но меняют. И тогда что-то меняется. Не потому что должно. А потому что люди захотели. И сделали.

Революция — это путь к добру. Если она за добро. Если она за мир. Если она за любовь. Если она против зла. Если она против системы. Если она против пустоты. Тогда — к добру. Иначе — к новому злу. К новой системе. К новой пустоте. Революция без любви — это просто смена хозяев. А смена хозяев — это не революция. Это перестановка. А я хочу не перестановку. Я хочу изменение. Настоящее. Глубокое. Внутреннее. А потом внешнее.

Рай на земле можно построить. Не сразу. Не сегодня. Но можно. Если люди захотят. Если люди вспомнят. Если люди поверят. Что добро — это сила. Что мир — это путь. Что любовь — это всё. Тогда рай будет. Не в церкви. Не на небе. Здесь. На земле. В трамвае. В панельке. В сердце. В каждом из нас.

Я верю в прогресс. Не технический. Не экономический. А человеческий. Прогресс — это когда человек становится лучше. Не богаче. Не сильнее. Не умнее. А добрее. Мирнее. Любящее. Вот это прогресс. Всё остальное — регресс. Даже если это выглядит как развитие. Даже если это выглядит как будущее. Если в этом нет добра — это регресс. Если в этом нет мира — это регресс. Если в этом нет любви — это регресс.

Моя книга — это крик. Манифест. Пропаганда. Рассказ. Проза. Всё вместе. И ничего из этого. Потому что это не книга. Это я. Это моя жизнь. Это моя боль. Это моя надежда. Это моё добро. Это мой мир. Это моя любовь. Это то, что я хочу оставить после себя. Не славу. Не память. А семя. Семя добра. Семя мира. Семя любви. Чтобы оно проросло. В ком-то. Когда-нибудь. Где-то. В каком-то трамвае. В каком-то городе. В каком-то сердце.

Глава 3. Ночные короли

Трамвай выехал из центра. Рельсы повернули. За окном — ТРЦ. Огромный. Стеклянный. Светится, как гнойник на теле города. Утром здесь никого. Только охрана, да уборщицы, да я в трамвае. Днём — мамаши с колясками, студенты, офисные крысы. Вечером — парочки, кинозал, фудкорт. А по пятницам — бухалово. Веселье. Коммерция. Музыка из колонок. Смех. Крики. Селфи. Всё как у людей. Всё как в кино. А ночью — другое. Ночью здесь собираются те, кого днём не видно. Кого город выплюнул на асфальт, а обратно не принял. Я знаю этот сброд. Я вырос среди них. Я видел их в подъездах, в подвалах, на остановках, за гаражами. Я слышал их разговоры. Я знал их клички. Я сам почти стал одним из них. Но не стал. Потому что вовремя понял: это не волки. Это шакалы. Вонючие. Паршивые. Трусливые.

Смотришь на них — и думаешь: откуда вы взялись, мрази? Кто вас родил? Кто вас воспитал? Кто дал вам право называться людьми? Ауешники. Мелкие, злые, с детства брошенные. Мать бухала. Отец сидел. Бабка молилась. А пацан рос сам по себе. Улица научила. Улица сказала: будь как мы. Носи чёрное. Говори «по понятиям». Уважай старших. Бей младших. Не сдавай своих. Свои — это те, кто с тобой. А остальные — мясо. И пацан поверил. Потому что больше никто с ним не говорил. Потому что больше никому он не был нужен. И теперь он ходит. В чёрной куртке. В спортивках. С семками. Смотрит на тебя как на хуй. И думает, что он — волк. А он — овца в волчьей шкуре. Только шкура дешёвая. С рынка. С «Авито». Три тысячи рублей. И то — б/у.

Офники. Эти ещё мельче. Сопляки. Школьники. Которые насмотрелись роликов и решили, что они — банда. Собираются по пять-десять человек. Ходят толпой. Потому что по одному — ссыкуют. По одному — никто. Пустое место. Ноль без палочки. А в толпе — сила. В толпе можно орать. В толпе можно бить. В толпе можно быть кем-то. А без толпы — маменькин сынок, который вернётся домой к девяти, потому что мама сказала. И будет есть суп. И делать уроки. И спать. И видеть сны. О том, как он — крутой. Как он — авторитет. Как его боятся. А утром — снова в школу. Снова молчать. Снова терпеть. Снова ждать вечера. Снова собираться с такими же. И снова изображать из себя то, чем никогда не станут. Гниды. Мелкие гниды. Которые думают, что они — пауки. А они — мокрицы. Которые выползают из щелей, когда темно.

Придерживанцы воровских понятий. Эти — постарше. Эти — серьёзнее. Или делают вид, что серьёзнее. У них есть «кодекс». У них есть «правила». У них есть «авторитеты». Они не бухают в подъезде. Они сидят в кафе. Они говорят тихо. Они смотрят внимательно. Они не бьют первыми. Они ждут. Они считают. Они знают, у кого сколько денег. У кого какая машина. У кого какая жена. Они запоминают. Они не забывают. Они придут. Потом. Когда ты расслабишься. Когда ты забудешь. Когда ты будешь думать, что всё хорошо. Они придут и напомнят. Что ты им должен. Что ты им всегда должен. Что ты будешь должен до самой смерти. А если не будешь — они напомнят иначе. Через боль. Через страх. Через кровь. Или через твоих близких. Потому что они — не люди. Они — паразиты. Глисты. Которые жрут тебя изнутри. Медленно. Терпеливо. Пока ты не сдохнешь. А потом найдут другого. И снова. И снова. И снова.

Насильники. Этих я ненавижу больше всех. Даже больше, чем убийц. Убийца может убить за деньги. За идею. За что-то. А насильник — за удовольствие. За то, что внутри него. За то, что он не может контролировать. За то, что он не человек. Зверь. Хуже зверя. Зверь убивает, чтобы есть. А этот — чтобы чувствовать власть. Чтобы чувствовать, что он — кто-то. Чтобы заполнить пустоту внутри чужим унижением. Я видел таких. Я знал таких. Я сидел с ними за одним столом. Слушал их шутки. Смотрел им в глаза. И думал: как ты живёшь, гнида? Как ты смотришь в зеркало? Как ты спишь? Как ты дышишь? Ты же гнилой. Весь. Насквозь. От тебя должно вонять. От тебя должно тошнить. Тебя должны обходить за километр. А ты ходишь. Ты живёшь. Ты разговариваешь. Ты даже смеёшься. И никто не знает, кто ты. Пока не станет поздно. Пока не будет ещё одна. Ещё одна сломанная. Ещё одна убитая внутри. Ещё одна, которая никогда не будет прежней. И ты будешь спать спокойно. Потому что ты — не человек. Потому что у тебя нет души. Потому что ты — пустота, которая жрёт. И я бы своими руками. Своими, блядь, руками. Удушил бы каждого. Медленно. С наслаждением. Чтобы почувствовали. Чтобы поняли. Чтобы запомнили. Но не могу. Потому что тогда я стану таким же. А я — не такой. Я — другой. Я — человек. А они — нет.

Наркоманы. Эти — отдельно. Эти — уже мертвы. Просто тела ещё ходят. Они не злые. Они не добрые. Они — ничего. Они — функция. Они ищут дозу. Всё остальное — фон. Работа — фон. Семья — фон. Любовь — фон. Всё — фон. А доза — центр. Доза — жизнь. Доза — смерть.

Я знал одного. Хороший был пацан. Умный. С гитарой. Потом начал. Сначала травка. Потом таблетки. Потом игла. Потом — всё. Через год я его не узнал. Через два — его не стало. А через три я узнал, что он умер. Не от передоза. От того, что просто перестал дышать. Организм сдался. Душа ушла раньше. Тело догнало. И всё. Пустое место. Ни следа. Ни памяти. Ничего. Только фотка в соцсетях. И дата. И комментарий: «Светлая память». Светлая память. Светлая. Память. Слова. А человека нет. И не было.

Потому что наркоман — это не человек. Это тень. Которая ходит. Пока есть чем кормить. А потом — исчезает. Как будто и не было. Как будто и не жил. Как будто и не любил. Как будто и не пел.

Вот они. Ночные жители. Ночные короли Свияги. Сборище. Бандиты. Гады. Скоты. Мрази. Гниды. Шакалы. Паразиты. Я смотрю на них через тёмные очки. Через стекло трамвая. И думаю: это мои братья? Это те, с кем я должен быть? Это те, кто понимает меня? Нет. Ни хуя. Они не понимают ничего. Они не видят дальше своей дозы, своей добычи, своей жертвы. Они — часть системы. Такие же роботы. Только роботы со злом. Роботы, которые думают, что они — волки. А они — ещё хуже овец. Овца хотя бы не жрёт других овец. А эти — жрут. Друг друга. Тебя. Всех. Всё, что могут. Всё, что успеют. Всё, что останется.

А я еду. Трамвай везёт. Свияга блестит под луной. Красиво. ТРЦ светится. Люди смеются. Кто-то бухает. Кто-то трахается. Кто-то ищет дозу. Кто-то ищет жертву. Кто-то ищет выход. А выхода нет. Потому что система. Потому что зло. Потому что ночь. Потому что всё повторяется. Каждую ночь. Каждую пятницу. Каждую жизнь. И так будет всегда. Пока есть люди. Пока есть тьма. Пока есть пустота.

Я отворачиваюсь. Допиваю чай. Открываю блокнот. Пишу: «У Свияги собрались шакалы. Думают, что волки. А я еду дальше. Потому что я — не с ними. Я — не шакал. Я — не овца. Я — не робот. Я — не гнида. Я — не мразь. Я — ещё что-то. Что-то, что ещё дышит. Что-то, что ещё верит. Что-то, что ещё любит. Даже здесь. Даже в этой ночи. Даже в этом городе. Даже в этом мире. Даже среди шакалов. Даже среди гнид. Даже среди мразей. Я — еду. И я — живой. А они — нет. Они — уже сдохли. Просто ещё не знают.»

Трамвай едет. Рельсы кончаются. А я еду.

Еду себе дальше, вижу за окном район, который известен тем, что он один из самых опасных, но при этом самый заселённый в этом городе.

Я не знаю этот район. Я его не понимаю. Я знаю только прямые дороги — Московское шоссе, Западный бульвар, ещё пара улиц. Всё остальное — дыры. Дворы, куда я не заходил. Улицы, где я не был. Люди, которых я не знаю. И жуткие новости. Я читаю их в интернете. Убили. Ограбили. Изнасиловали. Сожгли. Утопили. Каждый день. Каждую ночь. Этот район — как чёрная дыра. Сюда заходит — и не выходит. Сюда попадают — и не возвращаются. Или возвращаются. Но другими. Сломанными. Или мёртвыми.

Трамвай затормозил. Двери открылись с шипением, как будто выдохнул умирающий. Я вышел. Конечная станция. Кольцо. Конец маршрута. Дальше рельсы не идут. Дальше — только бетон и пустота. Внутри меня сжирает пустота, тоска и тревожность. Я закуриваю. «Мальборо». Красный. Последняя пачка. Денег на новую нет. Я стою. Курю. Жду. Жду следующий трамвай. Чтобы вернуться. Назад. В центр. В свою комнатушку. К своему чаю. К своему блокноту. К своим мыслям. Потому что здесь — не моё. Здесь — чужое. Здесь — страшно. И я это признаю. Я не боюсь признать. Я не овца, которая делает вид, что ей не страшно. Мне страшно. Но я стою. Курю. Жду. Потому что я — здесь. И я — живой.

Смотрю вокруг. Остановка. Ржавая. Разъебанная. Стекло выбито. Лавка сломана. Расписание висит криво. Трамвай, который я жду, придёт через двадцать минут. Может, через тридцать. Может, никогда. Я уже привык. Ждать. Стоять. Курить. Смотреть.

На лавке сидит мужик. Лет сорока. Может, пятидесяти. Хуй его знает. Лицо серое. Мятое. Как будто по нему проехал трамвай. И не один. Он в куртке. В кепке. В ботинках. Рабочий. С завода. Или с рынка. Или откуда-то ещё. У него пакет в руках. В пакете — бутылка. Водка. Или пиво. Или что-то ещё. Он смотрит в никуда. Курит. Молчит. И я думаю: вот он — человек. Настоящий. Не робот. Не хомяк. Он не бежит. Он не суетится. Он просто сидит. Просто курит. Просто молчит. И это — добро. Не в смысле хороший. Не в смысле святой. А в смысле настоящий. Живой. Со своей болью. Со своей усталостью. Со своим пакетом с бутылкой. Он не продался. Он не сдался. Он просто выжил. Как мог. Как умел. И теперь сидит. На лавке. На остановке. В этом аду. И курит.

Я смотрю на него и думаю: сколько он видел? Сколько он пережил? Сколько он потерял? Работа. Семья. Может, развёлся. Может, дети уехали. Может, никого нет. Может, он один. Как я. Только старше. Только уставший. Только с бутылкой. Я не знаю. Я не спрошу. Потому что нельзя. Потому что не принято. Потому что здесь — не говорят. Здесь — молчат. Здесь — пьют. И курят. И ждут. Ждут, когда всё кончится. Или когда придёт трамвай. Или когда придёт смерть. Всё равно. Всё равно что.

Рядом с ним пацан. Лет пятнадцать. Может, шестнадцать. В спортивках. В чёрной куртке. В наушниках. Смотрит в телефон. Играет. Или листает. Или что-то ещё. Я не вижу. Мне похер. Он — офник. Может, ауешник. Может, просто пацан. Который вырос здесь. Который не знает другого. Который думает, что это — жизнь. Улица. Толпа. Телефон. И больше ничего. Он ещё не понял. Что система его уже съела. Что он уже робот. Что он уже не он. Он просто ещё не знает. Он ещё думает, что он — крутой. Что он — волк. Что он — что-то. А он — ничто. Пустое место. Мясо. Которое пойдёт на войну. Или в тюрьму. Или под забор. Или в никуда. Как все. Как миллионы. Как его отец. Как его дед. Как его сын. Которого ещё нет. Но который будет. И повторит. Всё повторит. Замкнутый круг. Бетонный круг. Серый круг. Без выхода.

Я смотрю на пацана и думаю: а ведь в нём — тоже добро. Тоже искра. Тоже свет. Где-то там. Под спортивками. Под курткой. Под наушниками. Под телефоном. Под всей этой хуйнёй. Там — человек. Настоящий. Который хочет жить. Который хочет любить. Который хочет быть кем-то. Но ему не сказали. Не показали. Не научили. Ему дали телефон. И сказали: вот твоя жизнь. Вот твой мир. Вот твоё всё. И он поверил. Потому что больше ничего не было. Потому что больше никто не пришёл. Потому что всем было похер. Матери. Отцу. Школе. Государству. Церкви. Всем. И он остался один. С телефоном. С улицей. С этой остановкой. С этим бетоном. С этой пустотой.

Я хочу подойти. Сказать что-то. Что-то важное. Что-то настоящее. Что-то про добро. Про мир. Про любовь. Чтобы он услышал. Чтобы он понял. Чтобы он не стал тем, кем станет. Но я не подхожу. Потому что не умею. Потому что боюсь. Потому что он меня не поймёт. Потому что он подумает, что я — мудак. Или педофил. Или псих. И я стою. Курю. Смотрю. И молчу. Как мужик на лавке. Как все. Как всегда. Как в аду.

А вокруг — бетон. Панельки. Дворы. Мусор. Окурки. Бутылки. Собаки бездомные. Бабки с сумками. Мужики с пивом. Всё как везде. Всё как всегда. Всё как в аду. Только ад этот — не огненный. Не страшный. Не громкий. А тихий. Серый. Бетонный. Без криков. Без боли. Без слёз. Просто пустота. Просто серость. Просто ничего. И люди здесь — не кричат. Не плачут. Не бунтуют. Они просто живут. Просто терпят. Просто ждут. Ждут трамвая. Ждут смерти. Ждут чего-то. Чего-то, что никогда не придёт.