Трамвай, который идёт в никуда

Руслан Русланович

Трамвай, который идёт в никуда

Все персонажи вымышлены. Любые совпадения с реальными людьми, событиями или организациями случайны. Мнения и высказывания героев не совпадают с позицией автора.

Книга не пропагандирует насилие, наркотики, алкоголь или противоправное поведение. Она является художественным вымыслом.

Автор: Руслан Русланович.

Трамвай, который идёт в никуда

Глава 1. Пролог

Я — Руслан. Но мне похер. Руся. Рус. Как угодно. Моё прозвище — Нацбол.

Ульяновск. Наше время. Город красивый. С историей. Купола. Волга. Открыточный смрад. А внутри — грязная система. Управление разумом. Люди не додумываются. Их жизнь — автоматизация. Я вижу это. Они боятся меня. Иногда соглашаются. Кивают. Потом убегают. Всегда.

Я — волк. Они — овцы. Только овцы с айфонами, местом работы, целями, надеждой и высшим образованием.

Я сижу на лавочке. Пью дешёвый чай из местного магазина за сто рублей — противный, приторный, но от пива меня уже воротит, в мои-то двадцать лет. Люди спешат на работу, на учёбу. Они выбрали себе путь роботов с надеждой когда-то заработать большой капитал. Стать участниками большой игры, иметь этот мир во всех красках, ездить на задроченных майбахах, мерседесах. За всю их жизнь — дай бог заработать на «АвтоВАЗ». Либо взять тот же «АвтоВАЗ», только новый и в кредит. Они обречены. Они говорят, что знают об этом. Но предпочитают молчать и терпеть, надеяться на голую жопу.

Я временно безработный. Мне выкололи глаза. По жизни я музыкант, писатель и ахуенный режиссёр. Я знаю схему, как зарабатывать хорошо, при этом занимаясь любимым делом. Чем я и живу. Но мои дела все посылают нахуй. Я начинаю работать для себя, но для себя — всё равно что орать в стену, какой я плохой. Или какой я хороший. Я оцениваю себя последним уродом и выродком, желающим помочь остальным. Кому угодно, но только не себе. Я как неизвестный из неизвестного, отмаливаю грехи своими поступками. Но все мы знаем, что это не так. Это вброс. Я лишь себя так чувствую. Но кого в наше время ебут чьи-либо чувства? Чувства — это всего лишь пятно на грязной тряпке, которой только что вытерли жопу какому-нибудь бомжу-профессору. В рамках программы от молодёжи: «Будем очищать город, будем мыть всем жопу, будем её вылизывать. Смотрите, это мы, мы, красота, озеленение того, что заржавело ещё двадцать лет назад. Мы не хотим ломать и строить новое, мы хотим вилкой чистить ржавчину и потом с этой вилки ждать деньги и кушать из неё».

Чувства в наше время — это лишь способ приманить себе девчушку с целью выебать. И если ты один из этих мудаков, ты получишь своё. Если ты не получил прыщ на члене — ты уже победитель этой жизни. Ты переиграл и выебал только что сам себя.

Жизнь практически на этом и заканчивается. Существуют мероприятия, концерты, уличные гуляния, драки. Но многие решают отшучиваться об обстановке. Они любят посидеть одни на кухне и думать, как же всё сука плохо. Но завтра встать и послушать от жирного начальника, какой же я пидор, не сдал план за рабочий день, не сдал бумажку со словом «МИЛЬЁН». Либо же любят собрать вокруг себя людей с выгодой: у этого можно спиздить, у этого отжать, этот принесёт бухло, эта мне даст, это мне отсосёт, этот мне даст прикурить. Ты скинулся? Не чувак, ты не наш, ты какой-то странный. Ты не имеешь внешности, силы и выгоды. Ты прикольный, но мне это не выгодно.

Оттого мои идеи и горят, как папироса. Они не нужны никому, потому что несут с собой правду и истину. Они боятся быть первыми, кто получит отпор во всемирной народной борьбе за свободу. Выгода даёт нам выгоду, если, конечно, не лазаешь по говну. Хотя у всех по-разному. Но тем не менее так начинается жизнь у миллионов людей по всему миру.

И вот в такой реальности я и живу. Чем же я отличаюсь? Да нихера ничем. Я просто люблю кричать за свободу, за права человека, за защиту русского населения во всём мире, за любовь, добро, славу Господа и жизни. Но меня люди боятся. Я не несу опасности. Я несу за собой лишь какую-то неизвестность, которую никто не хочет понимать. А если захочет понять — то он сойдёт с ума. Различные фандомы — от эмо, паков, гопников, бандитов, политиков и даже ебнутых на голову металлюг — не принимают мои идеи. Меня может понять только какой-нибудь изъебанный жизнью бездомный, наркоман. И то, если будет под дозой. Под такой дозой чего угодно, хоть обычного чая «Акбар», им будет легче видеть в этих словах и повествованиях свою правду, свою идеологию. Все хотят жить в мире и любви, но они не знают и не понимают, что живут совершенно по другой игре. Они осознают, как всё хуёво, но при этом живут себе, создавая эти условия. Слова не политику — политику нахуй. Нету ничего лучше свободного анархического общества с одной единственной правдой, где первые слова будут звучать: «Не убей и не оскорби себя и другого!»

Поэтому и живу я один. В своей маленькой комнате-студии, арендую её за десять тысяч в месяц. Работаю обычным распиздяем на заводе. Получаю много не мало — около восьмидесяти пяти. Этого мне хватает, чтобы прокормить свою изъебанную душу и пить этот ебливый чай, который только и делает, что приносит мне удовольствие. Глаза мне выкололи неизвестные в драке. Я носил очки. Теперь я решил, что нехуй видеть весь этот пиздец, и расхуярю себе лоб об все косяки. Но на деле мне нахимичили врачи иголками и лазерами, так что теперь я вижу всё перед собой и без очков. Но тем не менее мои глаза выглядят, как будто я только что съел тушу гнилого быка, и мои глаза наполнены злостью и гневом.

С утра я встаю без каких-либо сил. Всё как рукой сняло. Вечером же я полностью настроен выйти на кровавую революцию и снести к хуям весь мировой строй и начать строить новую вселенную, новый менталитет и всё-всё новое. Но порой это просто нервные срывы от вашей ебучей несправедливости. Она терзает меня.

Когда простой бездушный, но с бумажками в кармашке мальчик может за три секунды взять любую тёлочку и выебать её за те же три секунды, а тебе, чтобы найти отношения, нужно перевернуть миллион фаз. И в принципе, если твоё уродливое ебало находит женщину, то в Африке выпадает снег, а в Европе растёт кукуруза.

Это опять же всё нытьё. Какие действия я привожу в своей комнатушке, которая с виду метр на метр? В которой летом ты умираешь от жары, потому что тело у тебя северное, и ты мучаешься в лучах блядской температуры. А зимой ты превращаешься в льдину, потому что специально намертво отрубил себе отопление, потому что это всё полная хуйня. Несите мне печку-буржуйку, суки.

Тем не менее я от нехуй делать выхожу на улицу. Через тёмные очки смотрю в лица этих бездарей, этих тварей. Они не принимают мой талант, мои стихи, мои песни, мои книги. Я пытаюсь податься в психушку или сразу в тюрьму, чтобы меня там убили. Но даже туда меня не берут.

— Ты психически здоров, ты не совершаешь преступлений.

Но я же на голову ебнутый, я же политически нестабильный субъект.

— Нас не ебёт, товарищ. Вы не известный, вы нахуй никому не нужны.

С такой реальностью приходится выделяться из толпы и при каком-либо желании просто остаться хуем без хуя.

Я сажусь в трамвай. Эти трамваи везут хуй пойми куда, хуй пойми кого. У них довольно странные маршруты. От этого мне не впадлу вставать в шесть утра, ехать на конечную станцию за пару десятков километров от меня. Сонный, голодный, живущий своё утро на пачке сигарет, я еду в этом трамвае. Я желаю попасть в старый советский, ржавый и разъебанный. Но везёт попадать в новые московские трамваи, с кондиционерами, линолеумом вместо железной бетонки, через которую ты ебнёшься рано или поздно. Оплачиваю проезд новыми бесконтактными системами, думая: а изобретут ли эти мудаки ещё бесконтактный секс? Я сажусь своей потной жопой на сидение, смотрю вдаль на весь город, на первых людей, которые больше желали бы выпить бочку водки, чем куда-то ехать. Перед ебалом высвечивается надпись: «Пожалуйста, не открывайте окна при включённом кондиционере». Если мне будет жарко, я буду готов выкинуть какую-нибудь бабку в шубе, чтобы этой старой пизде было жарко, раз ей так холодно.

Но тем не менее я сижу и записываю свои мысли в блокнотик. Пью свой ебливый чай. Хочу закурить в окошко, но лишних денег на эти блядские штрафы у меня нету. Ну хули, поехали!

Глава 2. Трамвай, идущий в никуда

Я вышел из новомодного подъезда новостройки. Те, кто покупают тут квартиру, либо осознают, что они в полной жопе, которая развалится через три года, либо наглухо ебнутые стервятники, жаждущие собственное жильё, которое они ждали больше, чем оно имеет срок годности. Я иду по грязным улицам. Двор выглядит ещё более-менее: место для детей и десять парковочных мест. Здесь видимо пытались что-то озеленить, но получилось обсерить.

Выйдя из-за угла, я стою на разрушенной остановке, вглядываюсь в рельсы. Рельсы имеют свою особенность в этом мире: их клепали ещё по Союзу, они ржавые, железные, их ставили немецкие или местные заключённые. Подъезжает трамвай под номером 38. Его маршрут протягивается до тридцати километров. Примерно час езды. Мне хватит для моих тупых раздумий.

Проделав все валютные дела, я сижу на сидении, вглядываюсь в одно и то же окно. День только начинается, еле проносятся сумерки, рассвет или закат. Но время — шесть утра. На первой станции вваливаются бабки, бабы, мужики, студенты. У каждого своя полоса на этот день, но проходит она явно одинаково. Как хорошо, что ни один из этих роботов не понимает, что я такой гондон сижу тут от нехуй делать.

За окном показывается северная часть города, смесь новостроек и союзного сюрреализма. Серая масса панелек, пробки из машин, взятых в кредит на полжизни. Потрёпанная трава, окурки, мусор, вера в будущее. Жизнь здесь проходит сладко, но не у всех. Только у тех, кто успел вовремя больше украсть или обмануть кого-то. Этих людей можно назвать продажными, но при этом они счастливы. Они и есть короли этой игры.

Погода немного солнечная, обжигает мои глаза. Солнце прячется за высотками. Высотки такие же, как и моя халупа: выглядят современно, но полное говно.

Вагон трясёт. Температура тёплая. Я еду и смотрю в лица этих людей. Я вижу, как зашла девушка. Она не выглядела как все. Она была не из толпы. Зашла на три станции позже, чем я. Она была в наушниках, глаза горели огнём. Я надеюсь, что через мои тёмные очки не видно, как я знатно увлёкся ею. Волосы у неё бордово-красные, фигура худая, но формы все на месте. Лицо необычное. Есть в ней какой-то огонёк. Есть в ней что-то рокенрольское, рокерское, готическое. Горяча баба бля.

Я своим новым прекрасным зрением увидел жёлто-розовую обложку в телефоне. Я сразу угадал — это Sex Pistols.

Не каждый день и не каждый год увидишь и узнаешь, что девушка заинтересована западным роком. Я больше увлечён отечественными рок-фигурами: Гражданская оборона, ДДТ, Автоматические удовлетворители, Кино, Пик Клаксон. Сибирский андеграунд, перемешанный с Ленинградским рок-клубом. Но из западных коллективов мне близки по духу как раз таки эти Pistols и Nirvana. Очень обожаю Pink Floyd. Даже Роджер Уотерс говорил, что нехуй воевать с русскими, ибо нам же пиздец.

Я очень сильно вгляделся в эту даму. Она выглядела на вид лет двадцать-двадцать пять. Заебись однако. Но я же такой паскудник и лошара, что если я и подойду, то у меня один вариант на три исхода. Вариант исхода таков, что я просто пойду нахуй. Может быть, заведётся диалог, но я ебал его в рот — рисковать и стоять краснеть как помидор у азера. А сама она сразу обо мне подумает, что я либо долбоёб, либо педофил, либо бандит, который хочет её выебать.

Все эти три варианта про меня не сходились. Я только когда злой могу выглядеть как бандит. Я могу сделать плохо кому-то, если это плохо сделают мне. А мой внешний вид, как мне сказал мой лучший друг, — оперстайл.

Минут двадцать я смотрел на неё. На её декольте, её чуть припухлые ноги и высокий рост. Зелёные глаза. Как бутылочное стекло на солнце. Как трава после дождя. Как что-то, чего я не видел уже тысячу лет. Я смотрел в них и чувствовал, как во мне что-то шевелится. Не хуй. Что-то другое. Что-то, что я давно похоронил.

У неё на шее была тонкая цепочка. На запястье — кожаный браслет с металлическими заклёпками. На пальцах — кольца. Много. Серебро. Камни. Ногти короткие, чёрные. Не маникюр, а так — просто чёрный лак, местами облупившийся. Она не пыталась быть красивой. Она просто была. И от этого сносило крышу.

Куртка на ней была косуха. Потёртая, видавшая виды. Не с «Зары», не с масс-маркета. Настоящая. Такие носят те, кто слушает не то, что играет по радио. Джинсы рваные на коленях. Ботинки — высокие, тяжёлые, на толстой подошве. Она стояла, держась за поручень, и слегка покачивалась в такт музыке. Что играло у неё в наушниках? Может, «Anarchy in the U.K.»? Может, «Smells Like Teen Spirit»? А может, что-то такое, чего я даже не слышал. И от этого становилось ещё хуже — я хотел знать, но не мог спросить.

Она убрала прядь волос с лица. Медленно. Двумя пальцами. И я увидел её скулы. Острые, как лезвие. И губы. Бледные, почти без помады. Она не красилась для этих людей. Она вообще не для них. Она для себя. Или для кого-то, кто где-то там, в другом городе, в другой жизни.

Я представил, как она курит. Как держит сигарету. Как выпускает дым. Как смотрит на меня. Как говорит: «Ну чё, поехали?» И я бы поехал. Куда угодно. Хоть на край света. Хоть в ад. Хоть в Кремль. Только скажи.

Но я сидел. И смотрел. И молчал. Как последний мудак. Как человек, который привык кричать про революцию, но боится сказать «привет» девушке. Потому что если она пошлёт — это будет хуже, чем тюрьма. Хуже, чем психушка. Хуже, чем всё, что я пережил.

Трамвай качнуло. Она посмотрела в мою сторону. На секунду. Может, на две. Я замер. Сердце остановилось. Потом поехало дальше. Она отвернулась. Не увидела. Или увидела, но не поняла. А может, поняла, но ей было похер. Я не знаю. И никогда не узнаю. На этом закончились мои либидные мучения, и я отвернулся обратно в окно. В окне уже виднелся центр города. Я еду по центру. Здесь рельсы вросли в асфальт, как шрамы на теле города. Улица Ленина — бывшая Московская. Купеческая. Богатая. Теперь — просто улица. Трамваи №4 и №22 идут по ней, по Спасской, по Радищева. Пути меняли в 2021-м, рельсы укладывали заново, асфальт сдирали, перекрывали движение. Но сейчас всё равно — колдобины. Как будто ремонт был в другой жизни.

Я смотрю на дома. Каменные. Ещё с XIX века. Доходные дома, общественные здания. Всё это строили после пожара 1864 года, когда деревянный Симбирск сгорел дотла. Восстанавливали на рубеже веков. Камень. Основательность. Купцы умели строить. Не то что сейчас — панельки, налепленные друг на друга.

На пересечении Гончарова и Ленина раньше стоял Вознесенский собор. Снесли в 1935-м. Часы с колокольни потом повесили на Дом-музей Гончарова. Теперь на месте собора — сквер. Памятник. Гуляют люди. Никто не помнит, что здесь было. Никто не хочет помнить.

Гончарова — главная улица. Бывшая Большая Саратовская. В начале её — обелиск Победы. Дальше — ЦУМ, Дом быта, гостиница «Волга». Строили в 60-е, когда реконструировали центр. Сносили Гостиный двор, ломали старое, лепили новое. Советский модернизм. Пятиэтажки. Бетон. Стекло. Холод.

Трамвайный перекрёсток Гончарова — Ленина. Здесь постоянно что-то происходит. То ДТП, то ремонт. Трамваи идут в объезд — через Нариманова, через Дамбу. Я сижу в вагоне, смотрю на этот перекрёсток и думаю: сколько раз здесь всё перестраивали? Сколько раз сносили и строили заново? Город — как человек, который не помнит своего лица. Меняет его каждые пятьдесят лет.

Улица Спасская. Трамваи №4 и №22. Тоже недавно открыли движение. Рельсы обкатывали, проверяли. Инфраструктура. Национальный проект. Всё для людей. Только людей-то нет. Есть биороботы, которые едут на работу. Есть я, который едет в никуда.

Проспект Нариманова. Здесь трамвайные пути у телецентра. Перекрёсток с Тимирязева. Ремонтировали. Не смогли за день. Работы затянулись. Трамваи №4, №15, №107 пошли в объезд — через Репина, Верхнеполевую, Можайского, Марата, Шевченко, Железной Дивизии. Я читал об этом в новостях. Пока эти мудаки чинят рельсы, люди стоят на остановках. Ждут. Терпят. Надеются.

Я смотрю в окно. Мимо проплывают панельки. Серые. Одинаковые. Как гробы. В них живут люди. Смотрят телевизор. Пьют чай. Ездят на «АвтоВАЗе». Верят в будущее. Будущего нет. Есть только трамвай, который идёт в никуда.

Центр — это ложь. Красивая обёртка. Купола. Волга. Открыточный смрад. А внутри — гниль. Рельсы, вросшие в асфальт. Дома, которые помнят больше, чем все эти люди вместе взятые. И трамвай, который везёт меня по этому кругу. Я уже не помню, зачем сел. Я уже не помню, куда еду. Я просто еду. И любой читатель может подумать, какой я мудак и паскудник, ничё ему не нравится, ничем ему не угодить. Мне нравятся районы Юго-Запада, парки, зелёные места, люди, которые верят в справедливость и добро. Я общался за эту жизнь со многими. Я видел в них простого чувачка с гитарой, поющего легендарные творения русского рока. Потом, когда призывал к себе в рок-группу, получалась жопа. Этот человек оказывался меркантильной мразью. Он поёт песни про перемены, протесты, про солнце, а на деле ищет бабки и живёт жизнью тех, против кого исполняет песни. Лицемеры? Твари? Я хуй его знает, как они называются. Я называю их просто — продажные проститутки.

Тем не менее: девушка вышла на станции в центре. Двери закрылись. Трамвай дёрнулся и поехал дальше. Я остался один. В дохлом вагоне, который тащится хуй пойми куда. Пустота. Не в трамвае — во мне. Как будто что-то вынули. Не сердце. Что-то меньше. Что-то, о чём я даже не знал, что оно есть.

Я задумался о нашей будущей жизни. Странно, да? Я даже имени её не знаю. А уже представил, как она выйдет замуж за нормального мужика. Как у неё будет квартира. Машина. Дети. Как она будет слушать Sex Pistols на кухне, пока варит суп. Как будет вспоминать молодость и улыбаться. Как никогда не узнает, что в трамвае на неё смотрел человек, который мог бы её понять. Мог бы. Но не подошёл. И это потом. Всё потом. А сейчас — пустота.

В наушниках у неё играло Pretty Vacant. Я почти уверен. Пустой. Как она. Как я. Как весь этот ебучий мир. Sex Pistols — они протестные. Хуй пойми о чём поют. Но энергия видна. Не музыка — энергия. Я это чувствую. Я вырос на энергии. На Летове. На Гражданской обороне. На всём этом сибирском андеграунде, перемешанном с ленинградским рок-клубом.

У меня есть группа. От метала до нойза. Инструментов нет. Игроков нет. Раньше были — за их счёт я получаю двадцать пять долларов раз в полгода за прослушивания. Двадцать пять. Долларов. Раз в полгода. Это не заработок. Это насмешка. Подачка от мира, который говорит: «Ну играй, играй. Только не всерьёз. Не дай бог всерьёз». Я пишу тексты. Я пою. Я один. Я всегда один в этой группе.

Я хочу стать великим. Как Летов. Как Шевчук. Стать гением. Но я безграмотное хуйло. Я знаю это. Я не умею писать правильно. Я не умею говорить красиво. Я умею только кричать. А крик — это не литература. Это крик. Летов умел превращать крик в поэзию. Я не умею. Пока не умею. Может, никогда не научусь. Но я буду пробовать.

Летов спас меня. В тринадцать лет. Я сидел в ванной и вешал петлю. Всё было кончено. Школа, дом, люди — всё было говно. Я думал, что это выход. Единственный. И тогда в плейлисте заиграл альбом «Сто лет одиночества». Песня «О отшествии преподобного в пустыню от славы человеческия». Я замер. Я слушал. И подумал: есть иная реальность. Есть что-то за этим. За петлёй. За ванной. За всем этим говном. Я снял верёвку. Я выжил. Благодаря песням. Благодаря мужику, который умер, но оставил после себя то, что спасло меня. Летов — мой брат. Мой проповедник. Он в глубине каждого рокера. Даже тех, кто не знает его имени.

Был один чувак. Простой. С гитарой. Пела про перемены. Голос как у Летова, только чище. Я поверил ему. Позвал в группу. Он согласился. Пили чай на кухне. Говорили о Кино. О Гражданской обороне. О том, что русский рок умер, а мы его воскресим. Через месяц он попросил денег. На запись. На струны. На аппаратуру. Я отдал всё, что было. Потом он попросил ещё. Я не дал. Он обиделся. Ушёл. А через неделю я увидел его фото. Новые кроссовки. Новый телефон. Новый усилитель. Подпись: «Мечты сбываются, если работать». Потом он уехал на войну. За деньгами. Я не знаю, что с ним сейчас. И знать не хочу.

Таких много. Я знакомился с местными рок-коллективами. Там одни мудаки. Поют про перемены, про протесты, про солнце. А на деле ищут бабки. Живут жизнью тех, против кого поют. Лицемеры? Твари? Я хуй его знает, как они называются. Я называю их просто — продажные проститутки.

Продажная проститутка — это не та, кто торгует телом. Это та, кто торгует душой. Готова жопой играть на струнах, лишь бы получить тыщу рублей. Я сам не продаюсь. Но не потому, что святой. Просто мне это нахуй не надо. Не меня ебут проститутки — я их ебу. Так было. Так будет.

Я был волонтёром у либеральной партии. Во время выборов. Думал, что они — за свободу. За перемены. За людей. Они оказались беспонтовыми. Боятся революции. Боятся народа. Боятся самих себя. Я ушёл. К нацболам не вступил. Я наблюдаю за ними. Восхищаюсь. Они не боятся. Они делают. Даже когда всё против них. Даже когда их сажают. Даже когда их забывают. Они всё равно делают. Я не боец. Я наблюдатель. Но наблюдатель, который в любой момент готов стать бойцом. Просто пока не пришло время. А может, и не придёт. Может, я так и буду ехать в этом трамвае до конца. До конечной. Где ничего нет.

Свобода для меня — это свобода мысли и творчества. Не политическая. Не экономическая. Мысль и творчество. Всё остальное — хуйня. Война — это контроль над разумом. Те, кто её затеял, должны выйти за угол и надавать друг другу пиздюлей. Но они выдают людей на смерть. Смерть, которая ничего не стоит. Я буду воевать только если нападут на мой дом. За идею ебланов — не буду. За дом — буду. Это не пацифизм. Это граница. Всё, что за ней — не моё. Всё, что внутри — моё. И я буду за это стоять.

Я верю в Бога. В одного Всевышнего. Который знает историю и нутро каждого. Он над нами. Не в церкви. Не в иконе. Не в трамвае. Над всем этим. Если человек злой, но верит в любовь и мир — Бог его простит. Потому что все эмоции человека — это испытание. Не грех. Не порок. Испытание. Я молюсь. Когда наступает ужасное желание. Или стыд перед Богом. Не по расписанию. Не по правилам. Когда припрёт.

Смерть для меня — переход. В новую жизнь. В новое тело. Новые задачи. Я боюсь смерти. Не как конца. Как неизвестности. Я хочу, чтобы меня помнили. Не потому что тщеславен. Потому что боюсь исчезнуть. Боюсь, что всё это — трамвай, чай, блокнот, мысли — было зря. Что я жил, страдал, кричал — и ничего после себя не оставил. Ни звука. Ни следа. Ни строчки.

Люди считают меня добрым и милым. Я сам считаю себя падлой не хуже других. Потому что поступки не совпадают с намерениями. Я хочу добра. Но делаю зло. Или ничего не делаю. И это хуже всего. Я хочу стать богатым. Чтобы осуществлять поступки во имя мира, любви и добра. Но если не выйдет — если это утопия — я запрусь на роскошной вилле и буду срать на всех с высокой башни. Потому что они не верят в мир. Не верят в любовь. Не верят в добро. А я верю. Даже когда не верю. Даже когда всё говно.

Даже когда трамвай идёт в никуда. Я верю.

Добро — это понимание и взаимопомощь. Не чувство. Не поступок. И то, и другое вместе. Чувство без поступка — это сопли. Поступок без чувства — это робот. А добро — это когда ты понимаешь человека и протягиваешь руку. Просто так. Без выгоды. Без условий. Без «ты мне — я тебе».

Злой человек может делать добро. Если в башке у него это есть. Если он не потерял последнее. Добрый человек может делать зло. Но только в ответ на зло. Не первым. Никогда первым. Это не доброта. Это справедливость.

Я стараюсь делать добро. Когда встречаюсь с людьми — дарю подарки. Просто так. Не на праздник. Не по поводу. Просто потому что хочу. Потому что могу. Потому что в этом есть что-то настоящее. Что-то, чего не купишь и не продашь.

Доброта — это сила. Но люди видят в ней слабость. Потому что привыкли: если ты добрый — значит, тебя можно использовать. Значит, ты лох. Значит, тебе можно сесть на шею. И они садятся. И едут. И не слезают. А потом удивляются, почему добрый человек перестал быть добрым. Почему он стал злым. Почему он послал всех нахуй. А потому что доброта — не бесконечная. Она как чай в стакане. Допиваешь — остаётся пустота. И тогда ты либо наливаешь новый, либо бьёшь стакан об пол.

Меня научил доброте Лунтик. И воспитание. Лунтик — это мультик. Про существо, которое родилось на Луне и упало на Землю. Он не знал, что такое зло. Он просто помогал. Просто дружил. Просто любил. А потом узнал, что люди бывают плохими. И всё равно остался добрым. Вот это — сила. Не то, что показывают в кино. Не то, что продают в интернете. А вот это — маленькое, наивное, упрямое добро. Которое не сдаётся.