Страж Луны

— Это такой длинный-длинный каменный ручей, — улыбнулся Дед. — По нему когда-то очень давно, еще до твоего рождения, и даже до рождения твоего папы, вода текла в Терантис.

— Вода? А зачем? — удивилась Фло. — В речке же много воды.

— В речке-то много, — согласился Дед. — Да только Терантис город большой, народу в нем живет видимо-невидимо. И в очень давние времена воды в городе всем не хватало. Вот тогда один мудрый император, звали его Хаременис, приказал построить такие акведуки, чтобы из далеких чистых рек и озер вода сама притекала в столицу. И чтобы хватило ее всем — и богатым, и бедным.

— А этот император… Ха-ре-ме-нис… — Фло снова попыталась выговорить трудное имя. — Он дедушка Анфирия?

Дед на мгновение замолчал, и его глаза как-то по-особенному блеснули.

— А ты знаешь принцепса Анфирия, дитя мое? — мягко спросил он.

Прежде чем Фло успела ответить, в разговор поспешно вмешалась Гвенда.

— Принцепс пару раз бывал в доме моей бывшей хозяйки, — быстро проговорила она, стараясь, чтобы ее голос звучал как можно безразличнее. — Фло могла видеть его издалека. Дети ведь все запоминают.

Финн, услышав имя наследника престола, не сдержавшись, тихо присвистнул. Дед внимательно посмотрел на Гвенду, затем на Фло, и едва заметно кивнул, словно еще один кусочек какой-то сложной головоломки встал на свое место в его мыслях.

А вот Энна не поверила ни единому слову Гвенды. Слишком уж поспешно и неестественно прозвучало ее объяснение. Что-то здесь было не так. Гвенда явно чего-то не договаривала, скрывала какую-то тайну, связанную с этой маленькой светловолосой девочкой. Страшная мысль мелькнула у Энны в голове: а что, если Жан и Гвенда вовсе не родители Фло? Что, если они… похитили ее? Но тогда почему Фло так запросто зовет их мамой и папой? Энна было решила поделиться своими подозрениями с Финном, но, взглянув на его простодушное, ничего не выражающее лицо, передумала. Муж, скорее всего, просто посмеется над ее «женскими страхами». Нет, лучше пока промолчать и понаблюдать. Слишком много странного и непонятного было связано с этой семьей.

Прошло еще около часа и в дверь купе снова деликатно постучали. Вошел Серил, на этот раз в сопровождении двух рабынь-сирдх, кативших перед собой две сервировочные тележки, накрытые белоснежными салфетками.

— Скромный завтрак для высокочтимых пассажиров, — объявил он с неизменной заискивающей улыбкой, хотя в его глазах все еще читалась нервозность после инцидента с напитками.

Рабыни ловко сняли салфетки, и глазам изумленных Энны и Финна предстало такое изобилие, какого они не видели за всю свою жизнь. До этой поездки они считали, что живут пусть и не в роскоши, но вполне сыто. Неделя в Терантисе, конечно, показала им, что такое настоящая городская еда, но даже там они не сталкивались с подобным многообразием. Это был вовсе не «скромный завтрак», как выразился начальник поезда, а самая настоящая пиршественная трапеза.

На одной тележке громоздились горы выпечки: пышные булочки, посыпанные маком и кунжутом, хрустящие рогалики, сладкие слойки с неведомой начинкой и даже несколько видов хлеба — от простого ржаного до изысканного белого с травами. Рядом красовались тарелки с колбасами — копчеными, вялеными, вареными, из такого количества сортов мяса, какое Энна и Финн даже представить себе не могли. Огромное блюдо было завалено свежими фруктами: румяные яблоки, сочные груши, гроздья винограда нескольких цветов, а также какие-то экзотические плоды с яркой кожурой, названий которых они не знали. Была даже пара глубоких мисок с дымящимися кашами — одна, судя по запаху, овсяная, а другая, более темная, возможно, гречневая. И, конечно же, сыры — целая палитра вкусов и ароматов, от мягких сливочных до твердых, остро пахнущих. Среди них выделялся один, необычного коричневатого цвета.

— Это чиш-кез, — пояснил Серил, заметив любопытные взгляды пассажиров, устремленные на этот сыр. — Деликатес народа шеши. Очень специфический вкус, не каждому придется по нраву.

Крак, услышав знакомое название, звякнул цепями и, не дожидаясь приглашения, оторвал от головки сыра увесистый кусок и сунул в рот. Серил с ужасом замер, ожидая, что шеши снова выплюнет угощение на многострадальный ковер. Однако на этот раз Крак лишь одобрительно хмыкнул, или, вернее, издал короткий рокочущий звук, и потянулся за добавкой.

На второй тележке царило царство сладостей. Вазочки с различными видами варенья — от янтарного абрикосового до темно-рубинового вишневого, пирожные с кремом, украшенные цукатами и орехами, шоколадные конфеты ручной работы и даже несколько видов сладостей, о которых Энна только слышала от заезжих торговцев. Рядом стояли кувшины с напитками: снова тэй и кафаш, а также свежевыжатые соки — яблочный, виноградный и какой-то ярко-оранжевый, похожий на морковный. Были и напитки покрепче: несколько бутылок с винами различных оттенков — от светло-соломенного до насыщенно-бордового, глиняные кувшины с пенящимся элем и даже небольшой бочонок с чем-то, напоминающим деревенскую брагу.

— Пьют по утрам только пьяницы, — тихо заметила Энна, глядя на алкоголь.

— Или аристократы, — с легкой усмешкой добавила Гвенда, выбирая себе маленькое пирожное с кремом.

Пассажиры оживились, разбирая яства. Крак налег на эль, щедро запивая им свой любимый чиш-кез и какую-то особенно терпкую, темную колбасу. Фло, забыв обо всем на свете, увлеклась пирожными, пачкая кремом нос и щеки. Внук, как и прежде, вел себя скромно, беря отовсюду понемногу — кусочек хлеба, ломтик сыра, яблоко. Дед снова ограничился лишь чашкой горячего тэя, задумчиво глядя в окно. Финн, недолго думая, отхватил себе добрый ломоть копченой колбасы и кусок ржаного хлеба. Девушки же предпочли более легкий завтрак: Энна выбрала стакан оранжевого сока и булочку с маком, а Гвенда, как и Дед, пила тэй, закусывая его маленьким пирожным. Стражи Солнца, Боро и Тарга, взяли по куску сушеного мяса и по лепешке, всем своим видом показывая, что не привыкли к подобным изыскам.

Пожелав всем приятного аппетита, Серил с сирдхами удалился, сказав, что позже пришлет за посудой, и тихо прикрыл за собой дверь.

За едой разговоры начали завязываться понемногу ‒ сначала робкие, осторожные, словно пассажиры принюхивались друг к другу, а затем все более светские и даже дружеские. Энна и Гвенда отсели к одному из окон, где за чашками сока и тэя завели беседу о сплетнях, подружках, соседях и порой даже о мужьях. Энна, позабыв о недавних тревогах, весело выкладывала пересуды из родной деревни, щедро сдабривая истории смешными подробностями о пути в Терантис. Гвенда же предпочитала помалкивать, лишь изредка кивая или вставляя короткие реплики, поддерживая разговор, но явно избегая делиться чем-то своим.

Тем временем трое мужчин ‒ Финн, Жан и Дед ‒ пересели к другому окну, где разгорелся жаркий спор об обстановке в Империи, мятеже и войне. Голоса то поднимались, то затихали, наполняя купе напряженной энергией. К своему удивлению Дед обнаружил, что Финн вовсе не на стороне мятежников, как он изначально думал, а поддерживает императора и старый порядок. Финн, отхлебнув эля, отстаивал свою точку зрения, его голос звучал уверенно:

‒ Ну да, пять лет назад засуха в долине Аллидис сгубила почти весь виноград, через год в аррайской степи начался мор скота, а еще через год из южных земель налетела саранча, уничтожившая урожай в моей родной долине Панарис. Начался голод. Безусловно, это знак самого Халама, а может, и проклятие Темного Ока. Но виноват в этом не император и его семья, а жадные и глупые султары да прочие аристократы, которые только и знают, как набивать свои сундуки. Такие бедствия ‒ не повод султару Адунции Калестию с его сыном Тарином разжигать войну, разрушать города, сжигать поля, грабить и убивать людей.

Жан, задумчиво покрутив в руках ломтик колбасы, возразил:

‒ Да, бедствия были, но император Артемион слишком стар, чтобы нормально править. А принцепс Анфирий ‒ тот вообще безрассуден, да еще и под влиянием своей жены Зоэ. Из-за их расточительности и глупости на империю обрушился гнев Халама. Лучше бы вернуться к республике с двумя консулами, как в былые времена. А что города разрушены и люди умерли ‒ так это и так бы случилось, рано или поздно.

Дед, попивая тэй и глядя на них из-под полей шляпы, молчал, пока не решил вставить слово:

‒ Война ‒ это зло. Но в эти темные времена, похоже, неизбежное. Может, истина где-то посередине ‒ между жадностью аристократов и слабостью трона.

‒ Калестия ведь поддержал даже Диарх Церкви, ‒ привел еще один довод Жан.

Финн хмыкнул.

‒ Лучше бы он побеспокоился о своей душе, ‒ он тут же покосился на двух Стражей Солнца, которые если что и услышали, то не подали виду. ‒ Впрочем, это лишь слова, Церковь явно не участвует в войне ни на чьей стороне.

‒ Порой, слова имеют куда большую силу, чем самые отчаянные действия, ‒ заметил Дед, отхлебнув из чашки.

Гвенда с материнской заботливостью наблюдала за Фло, которая с энтузиазмом поглощала пирожные. Крошки сыпались на ее голубое платьице, пальцы были перепачканы кремом, а на белоснежном воротничке красовалось внушительное пятно. Даже на ковре виднелись следы детского пиршества.

— Ну вот, опять как поросенок, — с деланой строгостью проговорила Гвенда, доставая из ридикюля чистый платочек. Она подошла к девочке и попыталась утереть ей лицо. — Ну-ка, повернись, сластена.

Фло хихикнула, отворачиваясь.

— Мама, а почему поросята всегда грязные? Они что, не любят мыться?

— Я тебе не… — начала было Гвенда свою привычную фразу, но осеклась на полуслове.

Ее прервал громкий, несколько нетвердый голос Крака. Шеши, осушивший уже не одну кружку эля, шумно икнул.

— Эй, мальчишка! — рявкнул он, обращаясь к Внуку, который как раз закончил свой скромный завтрак. — А ну-ка, сыграй нам чего-нибудь веселенькое на своей дудке! Душа просит музыки, а ноги — пляса!

Внук встревоженно посмотрел на Деда. Тот, едва заметно улыбнувшись в усы, коротко кивнул. Юноша немного помедлил, словно собираясь с духом, затем достал из мешка старика деревянную флейту, ту самую, чей кончик ранее заметила Фло. Он поднес ее к губам, и через мгновение купе наполнилось залихватской, чуть разухабистой деревенской мелодией, от которой ноги сами просились в пляс.

Крак одобрительно зарычал, притопывая закованной в кандалы ногой в такт музыке.

— А ты, шак-кари, плясать-то умеешь? — спросил он у Фло, его черные глаза блестели.

Фло, забыв про Гвенду с ее платочком, тут же вскочила на ноги.

— Умею! Умею! — воскликнула она и, подхватив подол своего испачканного платьица, пустилась в незатейливый, но полный детского восторга танец. Она кружилась, подпрыгивала, размахивала руками, совершенно игнорируя попытки Гвенды поймать ее и привести в порядок.