Страж Луны

Зачем отрицать любовь к родному дитя? Разве что… Внезапная догадка пронзила Энну.

Потому что Фло не родная дочь Гвенды! Она дочь Жана от другой женщины, но она приняла, приютила и полюбила малышку, возможно, даже вопреки желанию. Однако гордость, либо какая-то иная причина не позволяла это признать. А малышка Фло упрямо продолжая называть ее мамой просто пыталась пробить брешь в той стене, которой Гвенда безуспешно стремилась отгородиться от нее.

Внимание Фло, однако, уже переключилось. Облизывая остатки петушка, она вдруг замерла и, широко раскрыв глаза, ткнула пальчиком в сторону группы людей, стоявших чуть поодаль, ближе к хвосту состава.

‒ Мама, смотри! Великан! — звонко объявила она.

‒ Я тебе не… ‒ начала было Гвенда, но осеклась, посмотрев туда, куда указывала девочка.

Вдоль состава шла необычная процессия. Впереди ‒ двое в броне с солнцем на груди и желто-белых накидках, Стражи Солнца. А между ними, закованный в тяжелые железные кандалы, шагал шеши.

Он действительно был огромен. Его кожа имела матовый, бронзовый оттенок, будто он провел всю жизнь под палящим солнцем. Безволосая голова, покрытая легким слоем пота, блестела в свете утра. А изгиб складки кожи вдоль спины напоминал ребра древнего дракона, готового распрямиться.

— Это не великан, милая, — ответила Гвенда. Ее голос был спокоен, но в нем слышались нотки опытного наблюдателя, привыкшего подмечать детали. — Это шеши. Ящероподобный народ из южных пустынь. Хотя, надо признать, этот действительно огромен. Даже для шеши. Видишь, стражники ему едва по плечо, а они ведь далеко не коротышки, на целую голову его ниже будут.

‒ Не хотел бы я оказаться в одном помещении с таким уродом, ‒ заметил Финн и тихо крякнул, когда стоявшая рядом Энна ткнула его локтем в бок.

Фло с восторгом и некоторым опасением разглядывала шеши.

— А почему у него на руках и ногах… блестяшки? — спросила она, указывая на массивные металлические кандалы, сковывающие движения ящера.

— Наверное, он преступник, — предположил Жан, подходя ближе и тоже рассматривая пленника. Лицо его было серьезным.

— Преступник? — глаза Фло загорелись нездоровым любопытством, тем самым, что уже проявилось при поимке воришки. — Его казнят? Повесят, как пирата?

Финн хмыкнул.

— Вряд ли. Скорее всего, на каторгу ведут. Работать заставят, пока не помрет.

Энна метнула на мужа укоризненный взгляд. Ну зачем говорить ребенку такие ужасные вещи? Финн, однако, этого не заметил. Его внимание привлекла другая группа людей — десяток имперских гвардейцев, сгрудившихся у самого последнего вагона, явно что-то охраняя.

— А что такое каторга? — не унималась Фло, дергая Жана за рукав.

— Это такое место, милая, — мягко ответил Жан, опускаясь на корточки перед девочкой, — куда отправляют преступников, которых не казнили. Чтобы они там работали и… исправляли свою вину.

Фло на мгновение задумалась, склонив голову набок.

— А-а-а, — протянула она с видом знатока. — Это как мама отправила Хока убирать все листья во дворе, после того как он разбил ту большую синюю вазу!

Энна и Финн невольно переглянулись и вопросительно посмотрели на Гвенду.

Но Гвенде не пришлось отвечать. Резкий, протяжный гудок паровоза заставил всех вздрогнуть. Вслед за ним раздался усиленный рупором голос:

— Поезд на Сиферей отправляется через полчаса! Пассажирам занять свои места! Повторяю, поезд на Сиферей отправляется через полчаса!

— Ну вот, — сказал Жан, поднимаясь. — Пора и нам. Идемте.

Они направились к своему вагону, оставив позади и шеши, и стражников, и расспросы, на которые никто толком не знал ответов…

Юный служащий в зеленой форме, что катил тележку с их багажом, остановился у входа золотой вагон и коротким, пронзительным свистом подозвал кого-то изнутри. Тотчас из темного проема показались двое сирдхов, также одетых в зеленую униформу железнодорожных служащих. Их движения были быстрыми и бесшумными. Не говоря ни слова, они подхватили тяжелый дорожный сундук и объемистый мешок семейства Мале и скрылись внутри вагона. Финн с собственным мешком на плече последовал за ними, Энна и Жан — за ним. Гвенда, бросив последний настороженный взгляд на императорский вагон, шагнула следом, взяв на руки неугомонную Фло.

Внутри вагона их встретил узкий, тускло освещенный коридор. По обеим его сторонам располагались двери купе — по четыре с каждой стороны. Над каждой дверью тускло мерцал газовый фонарь в металлической оплетке — еще одно чудо столичной инженерной мысли, докатившееся и до железных дорог. Между дверями купе виднелись еще более узкие, почти незаметные двери, ведущие, по всей видимости, в каморки для слуг или рабов, сопровождающих своих господ. Справа и слева, в начале и в конце коридора, к верхнему этажу устремлялись две узкие винтовые лестницы. Воздух был спертым, пахло угольной пылью и чем-то неуловимо тревожным.

Все двери купе, мимо которых они проходили, были плотно закрыты, но из-за некоторых доносились приглушенные голоса, детский плач или покашливание. Было очевидно, что вагон уже изрядно заполнен.

— Кажется, нам в самый конец, — пробормотал Жан, сверяясь с билетами и стараясь не задевать локтями стены узкого прохода.

Они миновали последние двери обычных купе и уперлись в гладкую, лакированную деревянную стену, перегораживающую коридор. У стены, преграждая путь, стоял еще один служащий в форме, на этот раз чуть старше и с более строгим выражением лица.

Жан протянул ему билеты. Служащий мельком взглянул на них, затем на разношерстную компанию, и на его лице промелькнуло едва заметное удивление, тут же сменившееся непроницаемой маской. Он молча кивнул и, вынув из кармана небольшой ключ, отпер скрытую в стене дверь.

— Прошу вас, — произнес он бесцветным голосом, распахивая дверь и отступая в сторону.

За дверью открылось пространство, настолько разительно отличавшееся от узкого коридора, что у всех, кроме, пожалуй, невозмутимой Фло, перехватило дыхание. Это было не просто купе. Это были настоящие апартаменты на колесах, занимавшие, по меньшей мере, целую треть вагона. Мягкие диваны, обитые бархатом вишневого цвета, небольшой столик из резного темного дерева, окна с тяжелыми портьерами, и даже крошечная, отделанная перламутром дверь, ведущая, вероятно, в отдельную уборную. Все здесь дышало роскошью и властью.

Волей самого Халама, или, как едко подумала Гвенда, по злому умыслу его темного лика, им достались места, куда при иных, менее трагических обстоятельствах, их не подпустили бы и на пушечный выстрел. Купе царственной семьи.

Гвенда замерла на пороге. Ее многолетний опыт службы в богатых домах кричал ей, что здесь что-то не так. Такая удача не бывает случайной, особенно в такие времена. Она скорее подозревала происки темной стороны Двуликого, нежели его благоволение.

Но Фло, не обремененная подобными подозрениями, с восторженным визгом уже рванулась внутрь.

— Как красиво! Мама, смотри, тут как во дворце! — она схватила Гвенду за руку и с силой потянула за собой. — Идем же!

И Гвенда, все еще полная дурных предчувствий, но не в силах сопротивляться детскому восторгу и напору, шагнула через порог в золотую клетку.

Служащий, что проводил их в купе, аккуратно поддел пальцем едва заметный выступ в одной из богато отделанных стен и отодвинул в бок потайную панель без единого скрипа, открывая довольно вместительную нишу. Двое сирдхов-носильщиков, появившиеся словно из воздуха, ловко внесли туда дорожный сундук и мешок семейства Мале, после чего так же бесшумно удалились. Финн, немного помедлив, тоже пристроил свой объемистый мешок в угол ниши. Служащий кивнул и так же плавно закрыл панель, которая вновь слилась со стеной, не оставляя и намека на потайное отделение.

Фло, уже освоившись, с радостными криками носилась по просторному купе, заглядывая под диваны, пытаясь отодвинуть тяжелые портьеры и с любопытством рассматривая позолоченные светильники.

— Добро пожаловать на борт Южного Императорского Экспресса, — произнес служащий, слегка поклонившись. Теперь, когда первоначальное удивление от их появления прошло, его лицо вновь обрело выражение профессиональной любезности. — Меня зовут Серил, я начальник этого состава. От имени Императорских Рельсовых Дорог желаю вам приятного и спокойного путешествия, ‒ вся эта явно заученная речь звучала абсолютно неуместной этим утром, но он, казалось, не заметил этого. Серил указал на шелковый шнур с кисточкой, свисавший у двери. — Если у высокочтимых пассажиров возникнут какие-либо вопросы или пожелания, прошу вас позвонить в этот колокольчик. Я или один из моих помощников немедленно явимся и с радостью окажем любую посильную помощь. Как только поезд тронется, вам будут предложены горячий тэй из предгорий Бостима или ароматный кафаш из южного Кхашара.

Серил еще раз поклонился и, пятясь, вышел, тихо притворив за собой дверь.

Жан задумчиво потер подбородок. Тэй из Бостима и кафаащ из Кхашара… Будучи торговцем, он прекрасно знал цену этим напиткам. Это были не те дешевые сорта, что подавали в городских трактирах или продавали на рынках для простолюдинов. Это были изысканные, дорогие напитки, достойные стола самого императора.

Тем временем Фло, обнаружив, что бархатные диваны удивительно упруги, вскарабкалась на один из них и принялась весело подпрыгивать, взвизгивая от восторга.

— Осторожно, пташка! — Жан с деланым испугом подхватил хохочущую девочку на руки, пока она не успела опрокинуть резной столик или, чего доброго, разбить один из дорогих светильников. — Это тебе не батут на ярмарке.

Гвенда молча наблюдала за этой сценой, и в ее душе крепла неприятная догадка. Такое «везение» — императорское купе, дорогие напитки, подчеркнутая услужливость персонала — все это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Кто-то явно позаботился о том, чтобы они оказались именно здесь. И эта мысль ей очень не нравилась. Она оглядела купе еще раз. Десять мягких мест. Неужели они будут здесь одни? Или их ждут еще какие-то «случайные» попутчики? Она предпочла промолчать, не желая портить Жану его наивную радость или пугать остальных своими подозрениями. По крайней мере, пока.

Не прошло и пяти минут, как в дверь купе деликатно постучали. Это снова был Серил.

— Прошу прощения за беспокойство, высокочтимые, — произнес он с легким извиняющимся поклоном, приоткрывая дверь. — К вам еще двое попутчиков. Места в поезде закончились, и нам пришлось разместить еще двух путешественников в вашем купе.

И виновато развел руками.

За его спиной виднелись две фигуры. Первым в купе шагнул юноша лет девятнадцати, ничем особо не примечательный. Обычный студент или ученик какой-нибудь столичной академии ‒ простое, но опрятное дорожное платье, коротко стриженные русые волосы и несколько наивное выражение лица. За правым плечом у него висел небольшой, но туго набитый дорожный мешок.

Следом за ним, слегка пригнувшись в дверном проеме, вошел старик, и вот он-то сразу привлек к себе всеобщее внимание. Старым он, пожалуй, лишь хотел казаться. Голова его была покрыта густыми седыми волосами, по-смешному растрепанными, словно он только что проснулся после долгой дороги или попал под сильный ветер. А вот длинные, холеные усы, лихо закрученные книзу и спускавшиеся ниже подбородка, были абсолютно белыми, что придавало его лицу одновременно и мудрости, и какой-то неуловимой хитринки. В руке он держал длинный, гладко отполированный посох из темного дерева, увенчанный резной головой какой-то птицы, хотя опирался он на него скорее для вида, чем по необходимости — движения его были на удивление легкими и уверенными.

Одежда старика когда-то была дорогой и сшитой из высококачественной ткани, но время и дороги изрядно ее потрепали. На добротном сером плаще, подбитом чем-то темным, виднелись две аккуратные, но заметные заплатки. Из-за спины, из видавшего виды дорожного мешка, туго перетянутого ремнями, выглядывал конец какого-то деревянного инструмента — не то дудки, не то флейты.

Не успели взрослые толком опомниться от появления новых пассажиров, как Фло, с присущей ей непосредственностью, подскочила к старику. Ее глаза блестели любопытством.

— А вы менестрель? — звонко выпалила она, бесцеремонно разглядывая дудку, торчащую из его мешка, и посох.

Старик, глаза которого весело блеснули из-под седых бровей, усмехнулся в свои роскошные усы.

— А ты когда-нибудь видела настоящего менестреля, дитя мое? — спросил он в ответ, его голос был низким и чуть скрипучим, как старое дерево.

Фло энергично замотала головой.

— Не-а. Но мне Хок про них рассказывал! Они поют песни и играют на дудочках! И еще у них смешные шляпы! — Она с ожиданием посмотрела на растрепанную шевелюру старика, явно разочарованная отсутствием шляпы.

Серил тихо вышел, прикрыв за собой дверь купе.

— Фло! — Гвенда, наконец, пришла в себя и шагнула вперед. Щеки ее слегка покраснели. — Прошу прощения, домине. Она порой бывает… такой неугомонной.

Старик обернулся к Гвенде, и его взгляд, на мгновение ставший серьезным, смягчился.

— Ну что вы, домина, не стоит извиняться, — произнес он, слегка склонив голову. — Детская любознательность — это дар богов, которого не нужно стесняться. Все мы когда-то были такими, не правда ли? Пытливыми и открытыми миру.

Гвенда сухо кивнула.

Стоявшая рядом Энна с неудовольствием отметила про себя упоминание «богов» во множественном числе. Явный еретик или, в лучшем случае, старовер, придерживающийся древних, почти забытых культов. Что, по ее мнению, было практически одним и тем же и уж точно не предвещало ничего хорошего в столь сомнительной компании.

Старик снова повернулся к Фло, и в его глазах заплясали озорные искорки.

— Ну раз мое инкогнито так быстро раскрыто, — он театрально развел руками, опираясь на посох, — разрешите представиться! Я — личный менестрель ее величества Амариллы, феи-бабочки, верховной повелительницы всех солнечных лугов и благоухающих цветов. — Он сделал еще один шутливый поклон. — С кем же я имею честь говорить, юная принцепина?

При этих словах Гвенда едва заметно напряглась, что не ускользнуло от взгляда старика.

Фло звонко рассмеялась, явно оценив игру.

— Я Фло! — гордо заявила она, выпятив грудь. — И когда я вырасту, я стану капитаном пиратов! У меня будет самый большой корабль и сто пиратов!

— Капитан Фло! — Старик сделал вид, что поражен. — Какая честь! И это, должно быть, ваш корабль? — он обвел рукой роскошное купе.

Девочка серьезно кивнула, не сводя с него восторженных глаз.

‒ Ага. Вон там ‒ капитанский мостик, ‒ указала на кресло, с которого ее недавно снял Жан. ‒ А там ‒ каюта.

‒ Прекрасно, ‒ кивнул старик. ‒ Слышал я как-то одну историю… про девочку-пирата, что путешествовала не на корабле, а на поезде.

Фло открыла рот.

‒ Это было давно, ‒ начал он. ‒ В стране, где поезда были длиннее драконов, и быстрее ураганов. Жила-была девочка, у которой был деревянный меч, лягушка в кармане и карта с сокровищами, которую никто, кроме нее, не мог понять.

‒ А лягушка была настоящая? ‒ спросила Фло, хихикая.

‒ Конечно! ‒ кивнул старик. ‒ Ее звали Грак. Она умела квакать на трех языках: людском, жабьем и королевском. И однажды капитан Фло ‒ так ее, кстати, тоже звали ‒ узнала, что прямо в поезде спрятан сундук с волшебными пирожками, которые делают человека невидимым. И тут…

‒ Что? ‒ зашептала Фло.

‒…и тут поезд переехал мост, а пирожки… исчезли. Прямо как невидимые. Но! ‒ старик поднял палец. ‒ Храбрая капитан не сдалась. Она нашла их по запаху, потому что у нее был нос тоньше даже, чем у придворной собаки герцога Булды. И все, конечно, закончилось пиром.

‒ А Грак?

‒ Она съела слишком много пирожков и пропала. До сих пор ее ищут. Если услышишь кваканье ‒ дай знать.

Фло заливисто рассмеялась.

Жан, Финн и Гвенда невольно улыбнулись. Даже у Энны в уголке губ что-то дрогнуло, но взгляд ее остался настороженным. Старик был слишком… свободен. Слишком артистичен. Слишком чужд.

‒ Не нравится мне этот старик, ‒ прошептала она на ухо Финну.

‒ Нормальный старикан, ‒ ответил тот.

И никто из них не заметил всеми забытого юношу, который усмехнулся, сидя позади них и явно слышавший их замечания.

Идиллию прервал нарастающий шум и какие-то приглушенные возгласы, доносившиеся из коридора за дверью купе. Жан, оказавшийся ближе всех к выходу, осторожно приоткрыл дверь. Первое, что ударило по ушам, был чей-то громкий, возмущенный голос:

— …мы заплатили три полновесных солара за эти места! Три! И вы смеете говорить, что…

В коридоре, освещенном тусклым светом газовых фонарей, виднелись уже знакомые двое Стражей Солнца в желто-белых накидках с солнцем на груди. Между ними, едва помещаясь под низким потолком, возвышался огромный шеши. Его затылок почти касался крыши вагона. Кандалы на его руках позвякивали при каждом шаге, а взгляд, полный холодной ярости, скользнул по купе.

Перед ними стоял Серил, начальник состава, и вид у него был крайне обеспокоенный.

— Я понимаю ваше недовольство, почтенные, — пытался успокоить стражников Серил, — но поймите и меня. Впустить его сюда… — он неопределенно махнул рукой в сторону шеши, явно не решаясь указать прямо, — я не могу. Это купе для высокочтимых пассажиров, а не для…

Напряжение в воздухе стало почти осязаемым. Даже Фло, обычно не обращавшая внимания на взрослые перепалки, притихла и крепче прижалась к Гвенде, которая инстинктивно обняла девочку, крепко сжав ее плечи и заслоняя от возможной опасности.

Ситуацию неожиданно разрядил старик. Он шагнул к двери, легко отстранив Жана, и его голос, все такой же спокойный, но с новыми, властными нотками, прозвучал на удивление громко:

— Почтенный Серил, если за билеты уплачено, и они для этого вагона, то какие могут быть вопросы? Пусть проходят. Места, как я вижу, еще есть.

Никто не возразил. Стражники переглянулись, Серил помедлил, его губы сжались в тонкую линию, тяжело вздохнул и неохотно посторонился, пропуская внутрь необычную троицу.

Двое Стражей Солнца, стараясь не задевать дорогую обивку, протиснулись в купе и заняли два кресла у окна. Шеши, двигаясь на удивление грациозно для своих размеров и сковывающих его кандалов, опустился на диван между ними. При этом он издал тихий шипящий звук, похожий на вздох.

Когда все расселись, и неловкая тишина повисла в купе, старик обвел всех присутствующих цепким взглядом и с легкой усмешкой произнес:

— Ну вот. Теперь, кажется, все в сборе.

Гвенда, чьи подозрения лишь усилились, не выдержала:

— Что вы имеете в виду?

Старик невинно развел руками, и его белые усы комично дрогнули.

— Да ничего особенного, домина. Мест десять, и нас теперь ровно десять. Разве не так?

Энна, не удержавшись, легонько пихнула Финна локтем и с лукавой улыбкой прошептала ему на ухо, достаточно громко, чтобы ее услышали и остальные:

— Кажется, Хамал, сегодня особенно внимателен к твоим желаниям, ‒ намекнула она на его слова возле вагона.

Финн лишь смущенно кашлянул, стараясь не встречаться взглядом ни с женой, ни, тем более, с огромным шеши.

В этот момент снаружи снова раздался пронзительный гудок паровоза, а затем усиленный рупором голос на платформе объявил:

— До отправления поезда на Сиферей остается четверть часа! Просьба провожающим покинуть вагоны!

* * *

В то самое время, когда в роскошном купе императорского вагона смешивались судьбы и предчувствия, на другом конце длинного состава, в последнем вагоне, царила совершенно иная атмосфера. Снаружи он был помечен потускневшей эмблемой императорской почтовой службы — грифон, сжимающий в лапе свиток, — но его нынешнее содержимое не имело ничего общего с письмами или посылками.

Это был вагон старой модели, вместо новомодных газовых фонарей здесь чадили масляные светильники, подвешенные к низкому потолку. Их желтый, коптящий свет едва разгонял мрак, и предусмотренные в крыше дымоходы справлялись со своей задачей из рук вон плохо — воздух был тяжелым и пропитанным запахом горелого масла и чего-то еще, неуловимо затхлого.

Внутри не было ни купе, ни мягких кресел. Только лавки вдоль стен, обитые грубой кожей, и массивный железный ящик с рельефными ручками по бокам, который стоял в центре, занимая почти половину вагона. Судя по весу, поднять его могли только четверо крепких мужчин или пара сирдхов.

На лавках, небрежно откинувшись, сидели три десятка гвардейцев в ало-золотых мундирах. Некоторые перекидывались фразами, кто-то сверял амуницию, кто-то молча жевал сухари. Лишь один человек не сидел ‒ декурион Кройцвальд. Он мерил шагами вагон взад и вперед, явно раздраженный.

‒ Где носит этого Хартвика? ‒ рявкнул он, останавливаясь перед дверью, будто там могла скрываться разгадка. ‒ Новый, а уже опаздывает! Проклятый мальчишка!

‒ Он, может, целуется с какой-нибудь торговкой на платформе, ‒ вкинул весело Эндрик, подтягивая ремень с кинжалом. ‒ Или, глядишь, уже женился. Что скажешь, Леофрик, не боишься соперника в охоте за девичьими платочками?

Леофрик, известный модник и сердцеед отряда, даже не удостоил Эндрика взглядом. Он был занят куда более важным делом — тщательно расчесывал свои безупречные темные волосы маленьким гребешком из слоновой кости.

— Никакой озерник мне не соперник, — процедил он наконец, небрежно поправляя идеально завязанный шейный платок. Озерниками в столице презрительно называли жителей северного Стольмгара, откуда и был родом Хартвик.

Смех прокатился по вагону, гулкий и облегченный, как бывает у тех, кто не знает, сколько именно вернется назад.

Кройцвальд не смеялся. Он сердито нахмурился и процедил:

‒ Волчий сын, рожденный под луной… ‒ И плюнул на пол, как бы изгоняя дурное предзнаменование.

Седовласый Этельбальд, самый старший и опытный гвардеец в отряде, сидевший чуть поодаль и до этого молча наблюдавший за сценой, удивленно приподнял бровь. «Волчий сын, рожденный под луной» — это было старинное, почти забытое крестьянское ругательство, обозначавшее незаконнорожденного и приносящего несчастья. Странно было слышать такое из уст столичного вельможи, коим, несомненно, был декурион.

— Ставлю пять бронов, что он все-таки опоздает! — вдруг выкрикнул Освин, маленький, юркий гвардеец, известный своей страстью к любым пари. Но его слова, как обычно, потонули в общем шуме. На азартные предложения Освина давно уже никто не обращал внимания, зная, что он почти всегда проигрывает, но упорно продолжает испытывать судьбу.

Беорн ‒ большой, молчаливый, с руками, как у кузнеца, ‒ привычно сидел, натачивая свой меч. Скрежет железа о камень зловеще звучал в замкнутом пространстве. Кройцвальд дернулся, его лицо покраснело.

‒ Прекрати этот шум, Беорн! ‒ рявкнул он. ‒ У меня и без того голова раскалывается!

Беорн даже не поднял глаз, продолжая водить точильным камнем по лезвию с методичной точностью.

— Успокойся, декурион, — неожиданно произнес Сенрик, обычно самый молчаливый из всех гвардейцев. — Придет твой Хартвик. Куда он денется с этого поезда?

Все на мгновение удивленно замолчали. Сенрик редко произносил больше двух-трех слов подряд, и такая длинная тирада была для него чем-то из ряда вон выходящим.

‒ Вот-те на, Сенрик заговорил, ‒ хмыкнул Эндрик. ‒ Что дальше? Беорн споет?

Снова прокатился смех ‒ легче, шумнее. Даже Кройцвальд усмехнулся краем рта, но быстро вернул себе строгость. Он взглянул на дверь вагона, как будто хотел прожечь ее глазами.

Тут в проеме показался Хартвик, запыхавшийся и раскрасневшийся. Его ало-золотой мундир был слегка помят, а волосы растрепаны. Он влетел внутрь, тяжело дыша, и тут же выпалил:

‒ Прошу прощения, декурион! Задержался на платформе…

Кройцвальд, уже и без того раздраженный, резко повернулся к нему, его глаза полыхнули гневом.

‒ Задержался?! ‒ рявкнул он, шагнув ближе. ‒ Ты опоздал, щенок! Мы здесь охраняем груз, от которого зависит судьба Империи, а ты где-то шатаешься! Еще одно нарушение дисциплины, Хартвик, и я лично исключу тебя из гвардии! Клянусь Халамом, будешь чистить конюшни до конца своих дней!

Хартвик понуро опустил голову, пробормотав:

‒ Да, декурион… Больше не повторится…

Он побрел к одной из лавок, тяжело опустив плечи, но не успел сделать и пары шагов, как случайно налетел на раба-сирдха, которого до этого никто не замечал. Сирдх, худощавый и бледный, с длинными белыми волосами, заплетенными в косу, пошатнулся и рухнул на пол. Его желтые глаза мигнули, но он не сказал ни слова.