ДУАЛИТИ

Через час отработки, когда все были максимально вымотаны, Гио всех прервал и снова позвал Виталия для отработки.

— Ещё одна интересная ситуация. Если у вас получилось взять голову соперника во время драки или спарринга в клинч, то у вас будет возможность перевести бой на землю.

Гио, обхватив шею Виталия двумя руками, резко потянул его голову вниз и на себя, заставляя того согнуться и перенести вес на носки. Не останавливаясь, он сделал длинный шаг левой ногой по дуге вперёд и в сторону, заставляя свою стопу встать прямо за стопами парня. В тот же миг, перенося вес тела на выставленную ногу, он мощно потянул голову и корпус Виталия через своё бедро. Тот, наткнувшись на неподвижную опору, перевернулся в воздухе и грохнулся на спину. Старайтесь так же найти момент, когда соперник максимально неустойчив, например в момент, когда он делает боковое смещение. Гио хлопнул в ладони и на секунду молча осмотрел всех парней.

— Сорок минут отработка, потом на канаты. Вам всем уже пора забираться до потолка, не используя ног, но многие из вас до сих пор этого не могут, — резюмировал Гио, окидывая взглядом группу детей и подростков. — Я надеюсь, что сегодня вы постараетесь исправить эту досадную ситуацию.

Тяжёлый, насыщенный потом и усилиями воздух медленно остывал. Последние ученики покинули зал, и теперь лишь глухой гул вентиляции нарушал тишину. Матей молча взял швабру и начал методично водить ею по покрытым слоями пота борцовским матам. В это время в зал с ведром и шваброй вошёл Гио. Он взглянул на Матея, удивлённо подняв бровь.

— Два года хожу к тебе, — голос Матея прозвучал глуховато в пустом зале, — а так ни разу и не спросил… Откуда этот зал? Парни рассказывали, что ты был крутым борцом в своё время. Кто тебя тренировал?

Гио, не глядя на него, поставил ведро на место.

— Верно, не рассказывал. Но и ты не оставался раньше помочь мне прибраться.

— Признаю, — просто сказал Матей.

Они продолжили уборку в тишине. Тени в углах зала сгущались, наползая на стены, увешанные потрёпанными плакатами.

— Тренировался у Илии Дзадзарии, — внезапно начал Гио. — Двукратного олимпийского чемпиона Консорциума по дзюдо. А его отец, Реваз Дзадзария, — Гио на мгновение замолчал, — он был чемпионом Единого Бойцовского Турнира Консорциума в полусреднем и среднем весах. Пока не встретил величайшего Магомеда «Джанко» Дайнукова. Тот забрал пояс и защищал его десять лет подряд. Илиа — мой отец, а Реваз — мой дед соответственно.

Он упёрся руками в швабру.

— Отец пророчил мне судьбу спортсмена, тренировал меня с самых малых лет. Я выигрывал десятки турниров среди детей, юношей, и когда мне исполнилось шестнадцать лет, он заявил меня на взрослый турнир, где я с ходу выиграл всех в своей весовой, отдав всего два балла. Но тут грянул Четвёртый, мать его, Передел… В 18 лет я отправился в военное училище. Дед сказал, что военное училище даст мне отсрочку от возможной мобилизации и на войне я, по крайней мере, буду на «тёплом» месте. Связей отца и деда, а также баллов, которые получил на экзаменах, хватило только чтобы поступить на факультет межзвёздных перелётов. Не самое безопасное местечко в контексте конфликта, где фракции делили каждый камень в космосе. В училище продолжал бороться — выигрывал сначала турниры среди военных вузов и академий, а потом и армейские турниры: призами были медали, солдатские сухпайки и увольнения. Месячный запас сухпайка за первую победу и три дня увольнительной. За полтора десятилетия активного участия в подобном скопилось немало пайков, — Гио хрипло усмехнулся. — До сих пор не могу на них смотреть, а кормлю вас, голодных щенков, уже который год. — Взгляд тренера устремился куда-то вдаль.

Они закончили уборку и обработали все маты, канвас ринга и инвентарь антисептиком. Его сильный запах забивал ноздри. Матей с Гио вышли из зала наружу, чтобы не сойти с ума от синтетической вони антисептика. Снаружи шёл дождь. Нижние уровни улья были оснащены генераторами погодных условий, которые создавали определённый климат на уровнях, имитируя то палящее солнце, то лёгкий летний бриз, а иногда и снег с дождём.

Стоя на улице под большим навесом, который располагался прямо над входом в зал, они молчали.

— Гио, а как ты вообще пришёл к тому, чтобы тренировать? Вот здесь, в этом зале…

Гио молча смотрел на дождь, его лицо в тусклом свете неона казалось высеченным из камня.

— На флоте я тренировал солдат и офицеров, — начал он ровным, глуховатым голосом. — Рукопашный бой, физическая подготовка. Это была часть службы. Тысячи офицеров прошли через мои курсы по рукопашному бою и самообороне. А потом… потом родился сын.

Он замолчал, будто собираясь с мыслями.

— Сын? — спросил Матей. — Не знал. Как звали сына?

— Назвали Леваном, — ответил Гио. — Мать Левана… — Гио взял секундную паузу. — Умерла, когда ему было два года. Редкое заболевание лёгких не поддалось лечению стандартными способами. Эта дрянь высушила и уничтожила её тело меньше чем за месяц.

— Как? — удивлённо спросил Матей. — Разве не было вакцины от этого?

— Нет, — ответил Гио. — Вернее, вакцина была на центральных мирах, но она её не дождалась… Так Леван и остался со мной. Рос на корабле, потом на орбитальной базе… Я его тренировать-то начал, как только тот ходить научился.

В голосе Гио впервые появились тёплые нотки, тут же погасшие.

— Ты не представляешь, каким талантом он был. Настоящим гением борьбы. В десять лет уже такие приёмы исполнял, которые иные мастера за жизнь не осваивают. В шестнадцать его без экзаменов взяли в военную академию, чтобы он представлял её на объединённых студенческих играх Консорциума. В двадцать он уже был звездой, готовился к отбору на Олимпиаду Консорциума…

Гио сжал кулаки, его костяшки побелели.

— А потом он подхватил ту же лёгочную инфекцию, что и мать. Сгорел за пару месяцев. В двадцать пять лет. — Он резко выдохнул. — Сразу после этого я подал в отставку. Скопил за службу приличные выплаты, получил неплохую пенсию и открыл этот зал. Уже десять лет тренирую здесь уличных пацанов. Может, хоть кого-то получится направить на путь истинный. Вы все мне как родные, хоть я порой и бываю таким жёстким с вами, что самому противно.

Матей молча слушал, глядя на залитые дождём улицы. В его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание.

— После того как мама умерла, а тётка выставила меня на улицу… — он говорил тихо, почти без интонаций. — Жизнь одинокого восьмилетки на нижних уровнях улья может закончиться очень быстро, ты и сам это знаешь. Лучше кривой путь Гио, чем вообще отсутствие пути.

Гио повернулся к нему, и в его взгляде читалась неподдельная тревога.

— Слушай, парень. Тебе нужно покинуть эту планету. В армии или на флоте с твоей смекалкой ты мог бы…

— Я не представляю себя солдатом, — перебил Матей. — Быть чьим-то инструментом, выполнять глупые приказы глупых людей… не моё.

Он кивнул на прощание и шагнул из-под навеса в колючие струи. Вода тут же начала заливаться за воротник. Пройдя несколько метров, он взглянул на инфобраслет. Два пропущенных сообщения от Златана.

Первое: «Матей, я в четвёртом схроне. Тут какая-то херня творится, все датчики перестали работать. Иду смотреть, что там».

Второе: «Тут точно кто-то есть. Матей, он не один. Я постараюсь уйти сам, не ходи за мной в од…»

— Черт! Черт! — вырвалось у Матея, и он сломя голову бросился вдоль тёмной улицы, на ходу активируя связь, пытаясь связаться со Златаном.

Пока он бежал, в голове пронеслась горькая мысль: «Чёрт, как же всё это не вовремя».

Кто наследник?

Тяжёлая бронированная дверь в кормовой части флагмана «Инвиктус» бесшумно отъехала в сторону, впуская Луку в личные апартаменты Верховного Директора. Воздух здесь был иным — прохладным, с едва уловимым запахом легированной стали, старой кожи, лёгких ноток гвоздики и чего-то ещё, неуловимого, словно запах пустоты между звёзд. Пространство, открывшееся взгляду, не поддавалось мгновенному осмыслению — словно рукотворный монумент знания и власти. Потолок терялся где-то в двадцатиметровой высоте, погружённый в полумрак, из которого мягко сияли встроенные в конструкционные балки светодиоды, имитирующие далёкие созвездия. Стены от пола и до невидимой черты были сплошными стеллажами — монолитными конструкциями из чернёной стали и бронестекла. За этими стёклами покоилось наследие человечества: от потёртых кожаных корешков древних фолиантов до мерцающих крипто-носителей, хранящих тактические модели великих сражений. Одни полки были заставлены реальными, бумажными книгами — тяжёлыми томами по истории, философии, военной стратегии. Другие — рядами аккуратных информационных ячеек, чьи крошечные индикаторы мигали, как огни спящего города.— Входи, друг мой, — произнёс Николай.

В центре зала, на невысоком подиуме, стоял исполинский рабочий стол, выточенный из цельного куба тёмного, почти чёрного дерева с планеты-заповедника, входящей в состав корпорации-государства Деметры. Его поверхность была чиста, если не считать три предмета: тяжёлый письменный прибор из полированной воронёной стали, чаша с застывшим, как лава, чёрным ладаном и проецируемая над столом полупрозрачная голограмма текущего оперативного статуса флота. Свет от неё отбрасывал подвижные тени на лицо человека, сидевшего за столом.

Николай Аскеров работал с информацией так, как дирижёр — с незримым оркестром. С безучастным видом он управлял информационными системами, его пальцы парили над поверхностью стола, и голограмма послушно реагировала: схемы перестраивались, текстовые блоки разворачивались и схлопывались, флотилии грузовых барж на карте сектора меняли дислокацию. Он жестикулировал, и система считывала малейшее движение, предугадывая намерения. Его лицо, освещённое снизу мерцающим светом данных, было неподвижным и сосредоточенным. Взгляд, лишённый всякой рассеянности, скользил по потокам цифр и схем, выхватывая суть, минуя шелуху. Он погружался в симбиоз с «Монолитом» через встроенный в мозг нейроимплант, будучи живым процессором в этом гигантском вычислительном контуре. Казалось, сам воздух в каюте гудел от напряжения этой безмолвной, титанической мыслительной работы.

Лука, не нарушая тишины, прошёл дальше, его шаги беззвучно гасило упругое покрытие пола, а взгляд упал на единственный личный, нефункциональный элемент в этом царстве чистого разума — на массивную шахматную доску, стоящую на отдельном столике у стены. Фигуры из обсидиана и нефрита застыли в миттельшпиле сложнейшей позиции. Партия, Лука знал это, была не просто игрой. Николай оттачивал мастерство многоходовок и заставлял мозг анализировать десятки или даже сотни возможных исходов.

Он остановился в нескольких шагах от стола, дожидаясь, пока Верховный Директор выйдет из состояния потока. И в этот момент его внимание привлекло нечто новое. В дальнем конце каюты, там, где обычно была лишь пустота и стена с картой секторов, теперь стоял высокий, узкий проекционный модуль.

Лука приблизился к столу, его взгляд скользнул с голографической аномалии на неподвижное лицо Верховного Директора. Тишина каюты только казалась пустой, она была насыщена фоновыми звуками систем жизнеобеспечения и голопроекторов, словно гудел незримый трансформатор.

— «Монолит» фиксирует рост напряжённости в квадранте Омега-4, — голос Луки прозвучал ровно, выстраиваясь в рабочий ритм каюты. — Семья Орловых оспаривает квоты на поставки иридия. Их арбитражная жалоба содержит… кхм-кхм… творческие трактовки договора о разделе ресурсов с освоенных нами астероидных поясов.

Николай провёл рукой над проекцией, и карта сектора сменилась каскадом юридических текстов и финансовых потоков. Его глаза, холодные и светлые, бегло просканировали данные.

— Орловы всегда были мастерами находить бреши в контрактах. Это не угроза, это… рыночная корректировка. Пусть департамент внешней торговли подготовит встречную жалобу. И добавь в протокол пункт о пересмотре тарифов на транзит их грузов через наши системы, посмотрим, как это понравится логистам Ковчега и как быстро они заставят Орловых утихнуть, — сухо констатировал Николай. — Настоящая головная боль не здесь.

Он сменил проекцию. На смену юридическим текстам пришла диаграмма, показывающая сложную паутину связей между домами Танковых, Ли и представителями Аграрного Конгломерата.— Деметра, — произнёс Николай, и в его голосе впервые прозвучал оттенок чего-то, что могло бы быть усталостью.

— Их продовольственный шантаж становится хроническим. Они понимают, что контроль над желудком — это контроль над лояльностью. И играют на этом, исподволь подрывая наши позиции в Совете.

Лука кивнул, его нейроимплант уже анализировал представленные данные, выстраивая вероятностные модели.

— Это классическая осада. Медленная, изматывающая. Для неё нужна тонкая игра — дипломатия, компромиссы, создание временных альянсов. — Лука сделал паузу, его взгляд стал целенаправленным. — Владимир прекрасно справится с этой задачей в Совете. Его последний доклад по урегулированию конфликта с ТДКС, «об утечке умов», был тактическим шедевром. Он видит те политические токи, которые не фиксируют алгоритмы «Монолита». В Совете Консорциума ему нет равных. Он рождён для этой игры.

Молчание затянулось, став густым и плотным, как межзвёздная среда в прыжке. Голограмма мерцала, отбрасывая на неподвижное лицо Николая блики виртуальных войн, экономических договоров и предательских альянсов. Он не просто смотрел на карту — он примерял к её изломам и пропастям душу своего сына.

Владимир. Его наследник. Ум его был отточенным клинком, способным рассечь любую дипломатическую уловку. Он видел течения и подводные камни в мутных водах Совета Консорциума, в этом ему не было равных. Николай мысленно ставил его фигуру на эту доску — и видел, как вокруг неё выстраиваются изящные, сложные комбинации. Союзы, о которых он сам не подумал. Мирные решения, элегантные, как математическая формула.

Но затем его внутренний взор смещался. С границ голограммы начинали наползать тени. Ситуации, где формулы перестают работать. Где единственный оставшийся ход — жертва. Сжечь свой флот, чтобы перекрыть врагу путь. Пожертвовать верным миром, чтобы спасти ядро империи. Отдать приказ, который навсегда останется чёрным пятном на совести, но спасёт миллиарды, а возможно, и триллионы.И в этот момент фигура Владимира на этой ментальной карте застыла в нерешительности. Его блестящий ум, ищущий лазейку, третий путь, компромисс, вдруг оказывался слеп. Он видел не безвыходную необходимость, а лишь чудовищную несправедливость, против которой его душа восставала.

«Он будет искать выход там, где его нет, — пронеслось в сознании Николая с ясностью, равной боли. — Он попытается спасти всех… и в итоге потеряет всё».

Это не было осуждением. Это была констатация иного склада ума, характера, души. Владимир был рождён, чтобы править в зале заседаний, где победа измеряется в подписанных договорах и партнёрской политике. Но трон Верховного Директора стоял на грани, где в кромешной тьме между мирами поджидали угрозы, не знающие ни договоров, ни компромиссов. Угрозы, которые понимали только язык абсолютной, безжалостной силы.

Николай медленно выдохнул, и его пальцы разомкнулись. Он отводил взгляд от голограммы, но не для того, чтобы найти ответ, а чтобы признать его отсутствие.

— У тебя есть сомнения, — как обычно, спокойно констатировал Лука. Он знал этого человека десятилетия, читал малейшие оттенки в его безмолвии.Николай медленно повернул голову. Свет от проектора выхватывал из полумрака лишь жёсткий контур его скулы и холодный блеск глаз.

— Сомнения? Нет, — его голос был тихим и точным, как лезвие. — В талантах политической риторики, софистики и интриг у Владимира нет равных. Он может очаровать Совет, переиграть Орловых в их же игре и заставить Деметру подписать соглашение, которое они сами сочтут своей победой. Он — идеальный дипломат. Идеальный политик. Не пойми меня неправильно, я очень горд им, я люблю его всем своим сердцем. Любой отец может только мечтать о таком сыне, — сказал Николай, взяв с доски шахматную фигуру коня.

— Мои сомнения не в его таланте, Лука. Они — в его готовности. Готовности сделать то, что не имеет ничего общего с переговорами или компромиссом. — Николай сел, откинулся в кресле, и его взгляд устремился на искусно вырезанную шахматную фигуру. — Скажи мне, старый друг. Вспомни тот день на обледеневших скалах Кроноса. Когда рухнула геотермальная станция и у нас был час до гибели десяти тысяч человек в основном куполе. Ты стоял рядом, когда я отдавал приказ… перенаправить всю оставшуюся энергию с периферийных блоков. Я обрёк почти пятьсот душ на верную смерть, чтобы дать шанс выжить остальным девяти с половиной тысячам.

Воздух в каюте стал ледяным. Лука не дрогнул, но в его глазах мелькнула тень той давней, вечной ночи.— Я помню. Очень хорошо помню — его голос стал глуше. — Ты не колебался.

— Я не колебался, — повторил Николай, и в его словах не было гордости, лишь холодный, неумолимый груз. — Потому что кто-то должен был это сделать. Потому что математика не оставляет места сентиментам. Пятьсот против девяти с половиной тысяч. Цифры были безжалостны, и мой долг был — быть безжалостным вместе с ними.

Николай сжал шахматную фигуру в своей огромной руке, другой рукой провёл по поверхности стола, и голограмма погасла, оставив их в почти полной темноте, нарушаемой лишь мерцанием звёзд. Через секунду зажглись тусклые светильники, оставляя лёгкое приглушённое освещение.

— Я сомневаюсь, что Владимир сможет отдать такой приказ. Не потому, что он слаб. А потому, что его разум ищет третий путь, лазейку, компромисс до самого конца. Он будет до последней секунды верить, что можно спасти всех, и в этой вере… погубит всех. Николай на мгновение замолчал и молча, почти отрешенно, смотрел в иллюминатор корабля, словно пытался разглядеть другой край галактики — Вселенная, Лука, иногда ставит перед тобой дилемму, где нет третьего пути. Только «или-или». В этот момент его блестящий ум, его дар убеждения окажутся бесполезны. Потребуется характер и чудовищная сила воли, чтобы принести жертву, которую никто не поймёт и за которую будут ненавидеть. Вот в чём мои сомнения. Сможет ли он, когда наступит тот самый час, не дрогнуть и принять на свою душу необходимую тяжесть? Мы никогда не проверяли его волю, Лука, никогда…

Он медленно прошёлся вдоль стола, его взгляд скользнул по мерцающим данным.

— «Монолит» дал три вероятных кандидатуры. Цифры, биометрия, отчёты. Но я не доверяю алгоритмам то, что можно увидеть своими глазами. Сначала — личная оценка. Нужно посмотреть на них в действии.

Николай остановился, его фигура отбрасывала длинную тень на стеллажи с архивами.

— Затем — мне нужно будет пообщаться с кандидатом. Пусть это будет, формально, называться собеседованием. — Николай едва заметно усмехнулся. — И только после этого… только тогда можно будет понять, тот ли он, кто мне нужен, подходит ли он мне.

— Тогда в чём смысл? — голос Луки продолжал диалог, который Николай хотел очень тактично увести в другое русло; голос его оставался ровным, но в нём появилась стальная прожилка. — Ты десятилетиями выстраивал систему, где выживает сильнейший. Ломал тех, кто слабее, и поднимал тех, кто выдерживал давление. Ты брал руду с самых вонючих шахт империи и переплавлял её в лезвия. Почему твоя собственная кровь — единственный, кого ты боишься положить под пресс?

Николай обернулся словно башня линкора, доворачивающая орудийные башни на цель. Глаза его были, как и всегда, холодные, в которых такой искушенный человек, как Лука мог увидеть всю пережитую боль и тяжесть беремени правления и лидерства. Тяжесть ответственности за корпорацию и сотни миллиардов людей находящихся в его власти и подчинении.

— Потому что пресс не воспитывает, Лука. Он меняет геометрию. Всегда. — Слова падали, как гильзы на стальной пол. — Я могу взять уличный мусор и выковать клинок, потому что ему нечего терять. У него нет изначальной формы. Его душа — обрезок, и я придаю ей новую.

Он шагнул вперёд, и объемное пространство каюты сжалось словно испугавшись размеров Верховного Директора.

— Но Владимир… у него уже есть форма. Идеальная, сложная, по-своему прекрасная, и главное — работающая. Он — шестерня, отполированная до блеска. Если я попытаюсь перековать её в клинок — она треснет. Не потому, что слабая, а потому, что тип стали, из которой она сделана, и методы, которыми она прошла закалку, не подходит для этого.

— Ты не даёшь ему шанса, — отрезал Лука. — Ты решил за него, что он не выдержит.

— Я не даю ему испортить закалку, — сквозь зубы прошипел Николай. Впервые за весь разговор в его голосе прорвалось что-то, похожее на ярость. — Ты хочешь, чтобы я взял его душу и провёл её по конвейеру, на выходе из которого получаются такие, как я? Чтобы он научился смотреть в глаза матери, которую отправляешь под нож системы, и не моргать? Чтобы он, как я, по ночам…

Он резко оборвал себя. Грудная клетка вздымалась под мундиром единственным глубоким вдохом. Николай вскочил, будто провалившись в забытьё, и на секунду посмотрел куда-то вдаль. Ярость схлынула, оставив после себя лишь выжженную пустошь в голосе.

— …чтобы он слышал их голоса, Лука. Как я. Ему такое не выдержать. Потому что в его природе — исправлять, а не ломать. И когда он осознает, что стал тем, кто ломает… это убьёт в нём всё. И дипломата, и человека. Останется только сломанный, выгоревший ментальный инвалид у власти.

Он повернулся к иллюминатору, к мерцающей энергетической сфере, в которой «Инвиктус» двигался в подпространстве.

— Мы стары, Лука, этого невозможно отрицать. То, что продлевает нам жизнь и молодость, позволяет мне, до сих пор, принимать такие тяжёлые решения, но так может быть не всегда. То, за чем мы летим, должно всё изменить.

Тем временем на «Инфернус-Прайм»…

Адреналин врезался в виски, перебив на секунду свинцовую усталость в мышцах. Только сейчас, когда он уже летел вниз по ржавому сервисному трапу, срываясь со ступенек, тело напомнило о себе. Каждый удар, пропущенный на сегодняшней отработке у Гио, отдавался тупой болью в рёбрах. Каждая мышца ног горела, будто налитая кислотой, протестуя против этой новой, бешеной нагрузки. Дыхание рвалось, горячее и частое, обдирая горло. Но он не сбавлял шаг. Златан. Схрон четыре.

Мысли пульсировали в такт бешеному сердцебиению, обрывочные, как вспышки неоновой рекламы:

«Неужели ему не хватило ума просто уйти и позвать подмогу? Нет, тупой бык, полез в разведку…»

«Все датчики мертвы. Как такое вообще возможно? Ничего не фиксируют… Значит, или глушилка на уровне всего сектора, или… или сенсоры просто не видят того, что там есть».

Он выскочил из шахты в переулок. Воздух здесь был гуще, пропитанный сладковатой вонью гниющей биомассы из цистерн, перерабатывающих биологический мусор, и едким запахом озона от дырявой проводки. Под ногами хлюпала липкая жижа из конденсата, машинного масла и невесть чего ещё. Он бежал, перепрыгивая через спящие, закутанные в тряпьё фигуры в нишах, не глядя на них.

Люди мелькали краем глаза, как тени в плохом сне, похожие на тёмное пятно в сознании.

Старик, ковыряющий что-то палкой в сточной канаве.Двое подростков, тупо уставившихся в мерцающий экран взломанного инфокиоска.

Никто не обратил на него внимания.

Здесь каждый был островом в своём собственном отчаянии.

«Он сказал — не ходи в од…. Не ходи в одиночку. Чёрт, чёрт, чёрт. Значит, он уже не один. Или не он, а они».

Матей резко свернул в узкий лаз между двумя громадами корпусов фильтров. Здесь пахло плесенью и ржавчиной. Его плечо с грохотом задело свисающую трубу, и в темноте что-то фыркнуло и шарахнулось прочь — местные тараканы, размером с небольшую собаку или кошку.

Лёгкие горели огнём, каждый вдох казался короче предыдущего. Он вспомнил тренировку: «Дыши, Матей. Ровно. На четыре шага вдох, на четыре выдох. Собирай воздух животом». Не получалось. Дыхание сбивалось в истеричный частокол. Он бежал, как загнанный зверь, и страх был кислым комком в горле.

«А если это засада? На него? На меня? Почему именно схрон четыре? Там старые коммутаторы, ведущие к заброшенному сектору очистки. Никому не нужная дыра. Идеальное место, чтобы кого-то… найти. Или чтобы что-то спрятать».

Он выбежал на «проспект» — широкий, полузатопленный туннель, где тусклые люминесцентные лампы мигали, будто в агонии. По бокам ютились лавчонки, насквозь пропитанные запахом дешёвого синтетического белка и пота. Мелькнули лица: торговец с пустым, усталым взглядом; мать, прижимающая к себе ребёнка с неестественно блестящими глазами; пара охранников в потрёпанной форме какого-то частного клиринга, лениво ковыряющихся в зубах. Мир вокруг плыл, как в лихорадке.

Его ноги стали ватными. Тело кричало, чтобы он остановился. «Я не могу. Я не успею», — пронеслось панической мыслью. И тут же, как хлёсткий удар кнутом, всплыло лицо Златана. Глупая, верная рожа. Силач, который всегда прикрывал ему спину в первых, самых жестоких уличных разборках. Который ни разу не задал вопроса, когда Матей говорил «надо».