Эра заката: Освобождённая

— Ксан, расскажи всё, что знаешь.

— Я практически ничего не знаю.

Ксанарис ответила быстро и тут же отвернулась.

Клара чуть подняла брови, но спорить не стала.

— Тогда расскажи мне хоть что-нибудь.

Ксанарис провела большим пальцем по складке на галстуке. Ткань уже нагрелась под её пальцами.

— Это вициум, — сказала она наконец.

Клара нахмурилась и медленно повернулась к ней.

— Вициум создал чудовище.

— Что такое вициум?

Ксанарис дёрнула плечом и отвернулась к окну.

— Не знаю. Какая-то сила. Или… штука. — Она помолчала, подбирая слова. — Она может сделать из человека монстра. Искажает желания. Ломает что-то внутри.

Клара опустила руки. Несколько секунд в комнате было тихо.

— Тебе об этом отец рассказал?

— Нет.

Ксанарис ответила сразу, но затем замолчала. Клара заметила паузу.

— Тогда кто?

Ксанарис сжала губы. Пальцы сильнее стиснули галстук.

— Есть один дед.

Клара застыла.

— Один… дед?

— Да.

— Ксанарис, — Клара медленно подошла ближе, — ты собиралась когда-нибудь мне об этом рассказать?

— Не знаю.

— Что значит «не знаю»?

Клара остановилась напротив неё. В голосе ещё звучала злость, но под ней уже проступал страх.

Ксанарис провела ладонью по лицу и опустилась на край стула.

— Он переносит меня к себе.

Клара не сразу нашла, что ответить.

— Куда?

— К себе.

— Это я поняла, — резко сказала Клара. Она упёрлась ладонями в стол и наклонилась к ней. — Кто он?

— Не знаю.

— Где он живёт?

— Не знаю.

— Почему он может тебя переносить?

— Я сказала, что не знаю!

Ксанарис резко поднялась. Стул скрипнул и отъехал назад.

Клара отступила на полшага, но не отвела взгляд.

— Он сказал, где искать эту тварь и что у неё книга, — продолжила Ксанарис. — Он обещал помочь.

— Ты себя вообще слышишь?

Клара выпрямилась и провела рукой по волосам.

— Какой-то незнакомый старик переносит тебя в неизвестное место, отправляет к чудовищам, а ты называешь это помощью?

— Он обещал дать мне книгу.

— Какую ещё книгу?

— Неважно.

— Для тебя, может, и неважно. — Клара шагнула ближе. — Ты из-за его обещания пошла туда?

Ксанарис отвела взгляд.

Клара сжала пальцы в кулаки, но тут же разжала их.

— Ксан.

— Я должна была принести ему ту книгу, которую мы видели в канализации...

Ксанарис подняла глаза.

— Но я не знала, что там будет этот парень и что....

— Ты ни в чём не виновата.

Ксанарис замерла. На мгновение пальцы перестали мять галстук.

Клара заговорила тише:

— Ксан, я хотела бы, чтобы ты могла мне доверять.

Ксанарис повернулась к окну. Пауза затянулась. Ксанарис чувствовала как взгляд Клары прожигает дыру на её форме.

— Значит, не доверяешь, — тихо сказала Клара.

Она подождала ещё несколько секунд. Потом отвела взгляд.

— Ты поэтому хотела вернуться за книгой? — спросила она уже тише. — Чтобы отнести её этому… старику?

Ксанарис продолжила смотреть в окно.

— И что тогда?

— Тогда я снова стану собой.

Клара нахмурилась.

— Очень глубокая мысль, Ксанарис. Можно немного понятнее?

— Нет.

Она взяла со стула плащ и направилась к двери.

— Куда ты? — спросила Клара.

Ксанарис остановилась, положив ладонь на дверную ручку, но не обернулась.

— Не твоё дело.

Ксанарис на мгновение прикрыла глаза и молча вышла, закрыв за собой дверь.

После разговора с Кларой ей хотелось оказаться там, где никто не станет задавать вопросов. Она направилась на холм — место, о котором Клара ничего не знала.

Здесь ей всегда казалось тише, чем в остальной академии. Ветер бил по лицу сильнее, жёсткая трава колола ладони, а камни торчали из земли так, будто кто-то давно бросил это место и больше о нём не вспоминал.

Здесь никто не мешал думать и никто не спрашивал, всё ли с ней в порядке.

Она расстелила плащ на земле и села, подтянув колени к груди. Трава была сырой и холодной.

В голове всё ещё звучал голос Клары. Слишком аккуратные слова директора о гибели студента.

Ксанарис медленно опустила голову и уткнулась лбом в колени.

Она снова попыталась убедить себя, что выбора не было. Что химера всё равно убила бы других.

Но стоило ей закрыть глаза, как перед ней снова вставал тот момент. Лапа химеры протянутая к руке парня. Его безумный влюблённый взгляд.

И вместе с ним в голове звучала мысль:

Я убила его, потому что хотела снять печать.

Глава 13

После возвращения из канализации дни потекли незаметно, сменяя друг друга, как стёкла в калейдоскопе — одни и те же, но каждый раз чуть иначе.

Ксанарис почти не выходила из комнаты. Она снова и снова открывала двери потому, что каждый раз надеялась на то, что Феликс снова вырвет её из её мира и перенесёт в свой: в тишину, в книги, в сухой запах старой бумаги. Что дверь сработает, как раньше. Но ничего не происходило. За порогом оставался всё тот же коридор и Академия.

Клара как бы между делом сказала, что Люмен уехал и вернётся лишь к началу практических занятий, Ксанарис вдруг почувствовала странное облегчение — будто на время в коридорах стало меньше чужого давления.

Иногда она замирала прямо у двери, будто ещё секунда — и что-то изменится. Потом медленно закрывала её, опиралась лбом о дерево и молчала.

Клара после занятий проводила время с ней в комнате. Приносила свежие новости о занятиях, преподавателях, чужих спорах в коридорах. Говорила много, быстро, без остановки — будто хотела заполнить собой всё пространство в которое Ксанарис не могла вернуть тишину.

Однажды утром она пришла рано, ещё сонная, с кружкой горячего чая и булочкой, которую явно стащила из столовой.

— Ты опять ничего не ела, — сказала она с укором, ставя всё на стол.

— Я ела, — привычно отозвалась Ксанарис.

Клара посмотрела на неё таким взглядом, что ложь рассыпалась сама собой.

— Когда?

Ксанарис отвела глаза.

Клара тяжело вздохнула.

— Вот поэтому я и принесла. Ешь.

Ксанарис с минуту смотрела на чашку, потом всё-таки взяла её в руки и сделала глоток. Пальцы обожгло теплом. Чай был слишком сладким.

— Ты издеваешься? — спросила Ксанарис, морщась.

— Нет, — совершенно серьёзно ответила Клара. — Ничего не лечит лучше сладкого чая.

— Глупости, я не болею,— сказала Ксанарис. Но чай допила до конца.

В один из дней Клара пришла не с новостями, а с тонкой потрёпанной книжечкой. Положила её на стол перед Ксанарис.

— Вот. Вопросы к экзамену по теории праксиологии. Прочитай. Его нужно сдать, чтобы получить допуск к практическим занятиям.

Ксанарис лениво оторвалась от своей книги — старого фолианта с потрескавшимся корешком, который уже перечитывала третий раз. Взяла сборник, пролистала.

И с каждым новым листом её глаза округлялись всё больше.

«Перечислите семь свойств эфира в порядке убывания текучести».

«В каком году была подписана Конвенция о запрете прямого воздействия на ядро памяти? Назовите полное название документа и имена трёх подписантов».

«Чем отличается эфирная проекция четвёртого уровня от проекции пятого? Ответ обоснуйте с точки зрения теории колебаний».

«Нарисуйте схему циркуляции эфира в теле практа с пояснением каждой точки фокуса. Укажите не менее двенадцати узлов».

«Какое заклинание было запрещено Советом Трёх в 734 году? Почему запрет был снят через семнадцать лет?»

Ксанарис захлопнула книгу и та жалобно хлопнула обложкой.

— Мне конец, — сказала она тихо, но так, будто приговор уже огласили.

Клара присела рядом, заглянула ей в лицо.

— Ну что ты так, — сказала она мягко. — Да, вопросов много. Но я уверена, что ты это всё знаешь.

— Знаю? — Ксанарис подняла на неё глаза. — Клара, мы с тобой совсем по-разному устроены. То, чему вы учитесь годами, я знаю с рождения. Я чувствую эфир, как собственное дыхание. Но спроси меня: «Перечислите свойства эфира в порядке убывания текучести» — и я ничего не отвечу. Потому что для меня эфир не течёт. Он дышит. А это нельзя разложить на пункты.

Она откинулась на спинку стула и прикрыла глаза.

— Я не сдам. Я просто… не такая.

Клара молчала несколько секунд. Потом осторожно взяла её за руку. Пальцы у Клары были тёплые и сухие. Ксанарис не убрала ладонь.

— У нас с тобой есть неделя, — сказала Клара спокойно, будто речь шла о прогулке, а не о тысяче вопросов. — Давай я расскажу тебе всё, что знаю сама. Не как по учебнику. А как… ну, как рассказывают истории.

Ксанарис открыла глаза. Посмотрела на Клару. Её лицо было серьёзным, а между бровями появилась едва заметная морщинка — та самая, которая появлялась, когда Клара особенно старалась помочь.

— Хорошо, попробуем, мисс заучка.

Клара на секунду замерла, потом хмыкнула.

— Я буду строгой, так что не рассчитывай на поблажки.

Ксанарис фыркнула и Клара засмеялась.

На занятия Клара всю неделю не ходила — сослалась на недомогание и получила постельный режим. Она посвятила всё время Ксанарис. Объясняла даты не списком, а историями. Рассказывала про Конвенцию так, будто это была чья-то старая, смешная ссора, которую однажды не смогли забыть. Превращала свойства эфира в метафоры, а узлы циркуляции — в точки на теле, которые можно запомнить, если закрыть глаза и прислушаться к себе.

Они сидели за столом, заваленным книгами, черновиками и листками с кривыми пометками. Клара то и дело сдвигала бумаги в аккуратные стопки, а Ксанарис через минуту снова раскидывала их обратно, потому что ей было удобнее, когда всё лежало «как попало».

— Ты всё портишь, — проворчала Ксанарис, когда Клара в очередной раз выровняла листы.

— Я навожу порядок.

— Это не одно и то же.

— Для тебя — нет, — спокойно ответила Клара и села рядом, подтянув к себе тетрадь.

Ксанарис хотела огрызнуться, но в итоге только хмыкнула.

Иногда Клара, объясняя очередную тему, рисовала схемы прямо в воздухе пальцем, словно пыталась превратить сухие формулы в живое движение.

— Смотри, — говорила она. — Вот это не просто схема. Это как дыхание. Сначала вход, потом напряжение, потом выход. Ты же умеешь слушать себя. Значит, не так уж это и сложно.

— Для тебя всё просто, — буркнула Ксанарис.

— Нет. Просто я не сдаюсь после первого раза.

Она сказала это без тени насмешки, но Ксанарис всё равно бросила в неё подушкой. Клара ловко увернулась и торжественно объявила, что это покушение на преподавателя. Ксанарис впервые за долгое время рассмеялась по-настоящему.

К вечеру третьего дня у Ксанарис раскалывалась голова. Информация не укладывалась — она сопротивлялась, как вода, которую пытались удержать в решете. Но Ксанарис всё равно старалась. Иногда она откидывалась на спинку стула и просто закрывала глаза, чувствуя, как перед внутренним взором мелькают даты, названия, схемы, которые никак не желали становиться на свои места.

Тогда Клара не торопила её. Она просто вставала, наливала ещё чаю, пододвигала кружку ближе и молча ждала, пока та снова откроет глаза.

Позже, уже вечером, Клара, подперев щёку ладонью, задремала прямо за столом, а Ксанарис ещё некоторое время сидела над раскрытой книгой и смотрела на неё.

Плед сполз у Клары с плеча. Ксанарис несколько секунд колебалась, будто это действие было слишком личным и неловким. Потом всё же встала, осторожно подняла плед и накрыла Клару до самого подбородка.

Клара во сне что-то пробормотала и едва заметно улыбнулась. Ксанарис застыла.

Потом медленно вернулась на своё место, села и, впервые за долгое время, не стала сразу тянуться к следующей странице. Она просто смотрела на эфирный свет и думала о том, что рядом с Кларой тишина уже не казалась такой пустой.

А утром Клара проснулась, увидела плед и сразу всё поняла.

— Ты меня укрыла? — спросила она с ещё сонным голосом.

— Нет, — машинально ответила Ксанарис. — Это, наверное, ветер.

Клара тихо рассмеялась.

— Конечно. В этой комнате вообще очень заботливый ветер.

Ксанарис закатила глаза, но уголки губ всё равно дрогнули.

Однажды вечером, когда они уже почти выдохлись от повторения, Клара внезапно потянулась через стол, взяла Ксанарис за запястье и сжала чуть крепче, чем следовало бы.

— Ты сейчас снова уйдёшь в себя, — тихо сказала она. — Не надо. Просто посиди ещё немного.

Ксанарис посмотрела на её руку, потом на лицо. Хотела сказать что-то язвительное, но вместо этого только медленно выдохнула и осталась сидеть.

Это был, пожалуй, самый странный и самый спокойный момент за всю неделю.

К вечеру четвёртого дня у Ксанарис так болела голова, что она уже не пыталась делать вид, будто всё понимает. Она просто лежала на кровати, закинув руку на глаза, и слушала, как Клара рядом что-то шепчет себе под нос, листая страницы.

— Ты правда всё это помнишь? — спросила Ксанарис, не открывая глаз.

— Почти всё.

— Это ненормально.

— Возможно.

— И тебя это не пугает?

Клара подумала.

— Иногда пугает. Но не так сильно, как если бы я ничего не могла удержать в голове.

Потом, в одном из редких перерывов, Клара ушла за водой, а Ксанарис осталась одна среди книг. Комната вдруг показалась слишком тихой. Она поймала себя на том, что ждёт, когда дверь снова откроется и Клара вернётся с кружками и со своим живым, чуть неуклюжим присутствием.

Когда Клара вернулась, Ксанарис уже сидела ровно, делая вид, что ничего не произошло.

— Ты скучала? — спросила Клара, прищурившись.

— Нет.

— Врёшь.

— У тебя нет доказательств.

Клара поставила кружку рядом и улыбнулась так, будто была абсолютно уверена в обратном.

И чем дольше длились эти вечера, тем Ксанарис больше понимала: Клара не просто помогает ей с экзаменом, она остаётся рядом.

Глава 14

В ночь перед экзаменом Ксанарис не могла уснуть.

Лежала на спине, глядя в потолок. Ворочалась. Сбивала одеяло в комок и расправляла снова. В голове мельтешили даты, имена, свойства эфира — всё перепуталось, обрело острые края и резало изнутри.

Почему я вообще волнуюсь?Я же ненавижу эту Академию.

Ксанарис резко села, уперев локти в колени. Стоило представить, что её не будет здесь завтра, как внутри чтото сжималось.

Клара зашевелилась на соседней кровати, пробормотала сонно:

— Спи, давай… Завтра важный день…

Ксанарис не ответила. Она легла обратно, натянула одеяло и закрыла глаза.

Утром Ксанарис надела новую форму и машинально пригладила волосы — привычный ритуал, за которым пыталась спрятать тянущее чувство тревоги. Оно поселилось гдето под рёбрами с самого рассвета, но Клара, как всегда, уже вовсю щебетала, с преувеличенной весёлостью утрамбовывая учебники в сумку.

Она рассказывала чтото про преподавательницу, про то, как та вчера чуть не уронила стопку билетов, про чейто неудачный ответ на занятиях. Её голос был ровным, и этот поток слов накрывал комнату, заглушая всё, что шевелилось у Ксанарис внутри.

— Ну что? Идём? — Клара подмигнула.

— Да, — тихо ответила Ксанарис.

Они вошли в аудиторию вдвоём, когда там было всего три человека. В помещении пахло пылью и старым деревом.

Те немногие, кто тоже пришёл заранее, сидели с напряжёнными спинами. Ксанарис смутно помнила их лица — кажется, она видела их в первый день. Троица смотрела на неё слишком внимательно, и это кололо кожу, будто ктото водил по ней остриём иглы.

Потом зашли эльфы. Несколько светловолосых парней как две капли воды похожие один на другого.

Один из них внимательно посмотрел на нее. Она попыталась вспомнить его имя, но в голове была каша из тех знаний, которые туда пыталась поместить Клара и Ксанарис оставила эту попытку.

Когда дверь закрылась за последним опоздавшим, Клара негромко сказала:

— Нас стало меньше. Двоих отчислили.

— Да? За что?

— Не смогли открыть третье ядро. Я же говорила тебе, что это обязательное условие.

— Понятно, — Ксанарис сжала пальцы под партой.

Она чувствовала, как ладони становятся влажными. Клара сидела рядом, ровно дыша. Ксанарис поймала себя на том, что слушает этот ритм, подстраивается под него.

Через несколько минут вошла преподавательница — та самая женщина в строгой мантии, которую Ксанарис видела в свой первый день. Она медленно обвела взглядом аудиторию, и когда её глаза остановились на Ксанарис, та физически почувствовала тяжесть этого взгляда.

Ну начинается.

Женщина лишь сухо произнесла:

— Сейчас каждый вытянет билет. В билете пять вопросов. Результаты будут вывешены в холле Академии. Удачи

Она кивнула на стол у доски, где лежала аккуратная стопка листов. На верхнем листе виднелась печать академии — круглый знак с переплетёнными линиями, похожими на схему эфирных потоков.

Студенты зашевелились. Ктото нервно выпрямился, ктото, наоборот, ссутулился, будто мог стать менее заметным.

— По одному, — сказала преподавательница. — Без суеты.

Первым пошёл тот эльф. Он поднялся медленно, без видимого напряжения, и прошёл к столу. Его пальцы на секунду замерли над стопкой, потом он взял верхний лист, не глядя развернул. Лицо не изменилось. Он вернулся на место, сел, положил лист перед собой.

Второй студент — высокий парень с тёмными волосами — встал так резко, что стул скрипнул по полу. Он быстро прошёл к столу, схватил первый попавшийся лист и почти бегом вернулся на место. Сел, уставился в бумагу. Ксанарис увидела, как у него поднялась бровь.

Третьей пошла девушка из первого ряда. Она шла медленно, глядя в пол. Взяла лист, перевернула, прочитала. Остановилась. Секунду, две, три. Потом медленно вернулась на место.

Очередь приближалась.

Ксанарис вытерла ладони о форму.

— Следующий, — сказала преподавательница.

Ксанарис поднялась. Ноги были ватными. Она шла медленно, стараясь не смотреть ни на кого, чувствуя спиной чужие взгляды.

Стопка лежала ровно, края листов были идеально выровнены. На миг ей показалось, что они все одинаковые. Что не имеет значения, какой взять. Что результат уже определён.

Она протянула руку.

Пальцы дрожали. Она коснулась верхнего листа и замерла. Потом взяла второй.

Нет. Третий.

Бумага была холодной. Она перевернула лист, глядя на строки. Знакомые слова. Знакомые термины. Но внутри стало пусто.

Первый вопрос: не знаю.

Второй: не знаю.

Третий: не знаю.

Чёрт.

Она подняла взгляд на преподавательницу. Женщина смотрела на неё, не моргая.

— Возвращайтесь на место, — сказала она. — Время пошло.

Ксанарис кивнула, вернулась. и положила лист перед собой. Руки предательски дрогнули, и перо оставило кляксу на бумаге. Она замерла, глядя на чёрное пятно, которое расползалось по белому листу, как трещина.

В аудитории стало тише. Слышно было только шуршание бумаги, скрип перьев, чьёто тяжёлое дыхание. Гдето в конце ряда ктото нервно кашлянул.

Она подняла взгляд.

Клара уже писала. Сидела ровно, чуть наклонившись над листом, и перо двигалось по бумаге быстро и уверенно.

Она опустилась взглядом обратно на свой лист.

Четвёртый и пятый — она помнила. Клара в своей смешной, скачущей манере успела рассказать ей о природе эфирных потоках и их влиянии на магический фон, о трёх признаках истощения эфирного ядра у начинающих.

Этого было мало. Но это был хотя бы шанс.

Она писала быстро, не поднимая головы, боясь потерять нить мыслей. Слова давались с трудом. Она знала, как должны течь эфирные потоки — чувствовала их кожей, — но теперь требовалось записать это чётко, по пунктам, как будто эфир был машиной, которую можно разобрать на детали.

Клара предупреждала: пересдачи по праксиологии нет. Один экзамен — и либо ты остаёшься, либо вылетаешь.

Ксанарис записала последний ответ, сдала лист и вышла одной из первых.

Или да, или нет. Третьего не дано.

На пороге она обернулась, поймала взгляд Клары и коротко кивнула. А потом ушла в комнату — ждать.

В комнате было тихо. Ксанарис ходила от окна к двери, от двери к столу, снова к окну. Она пыталась читать, но слова расплывались. Пыталась привести в порядок учебники, но руки не слушались.

Она села на кровать и уставилась в стену.

Сколько прошло времени? Десять минут? Нет, двадцать. Или час?

Она представляла, что будет, если не сдаст. Уедет? Вернётся в свой мир? Представляла лицо отца, который будет смотреть на неё так, что в комнате станет холодно.

Результаты появились на следующий день.

Клара вызвалась посмотреть их сама, оставив Ксанарис одну. Вернее, Ксанарис сама попросила — сослалась на нежелание толкаться в очереди.

Минуты казались бесконечными.

Ксанарис сидела на кровати, нервно сжимая пальцы, прислушиваясь к каждому шороху в коридоре. Ктото прошёл быстро, с лёгким шуршанием ткани. Ктото остановился у их двери, постоял и ушёл. Гдето хлопнула другая дверь, и от этого звука у неё ёкнуло сердце.

Она пыталась представить: вот Клара входит и сразу улыбается. Или заходит, молча кладёт лист на стол и отворачивается.

А когда на лестнице раздались шаги, она мгновенно вскинула голову, а затем приняла максимально расслабленную позу, повернула голову в сторону окна. Ладони уже были холодными и влажными.

Дверь открылась. Клара вошла с серьёзным лицом, её губы были поджаты, а кулаки сжаты вдоль тела.

Ксанарис подскочила на кровати, не в силах больше притворяться. Она смотрела на Клару, пытаясь угадать хоть чтото по выражению лица: по тому, как та ставит сумку, как выдыхает, как смотрит на неё.

Но Клара молчала — секунду, две, три.

— А я всё ждала, когда же твоя маска треснет, — вдруг весело сказала она. — Ты сдала. Не волнуйся.

Ксанарис выдохнула — так глубоко, что закружилась голова. И улыбнулась. Впервые за последние сутки.

— Ну а ты? — спросила хрипло.

— И я на сто из ста.

— Пфф, заучка, — Ксанарис покачала головой.

Клара улыбнулась.

— Поздравляю.

Ксанарис молчала. Слова застряли гдето в горле, и она стояла, глядя на Клару, которая почемуто вдруг подошла ближе, а затем обняла её. Как будто это было самое естественное, что можно сделать в такой момент.

Ксанарис замерла. Руки так и остались висеть вдоль тела, а пальцы нервно сжимали ткань одежды.

Это показалось странным и неудобным. Но она не убрала руки.

Клара первой разорвала объятия.

— Ладно, — сказала Клара. —Пойдём праздновать.

— Что? — переспросила Ксанарис.

— Ну, конечно грандиозный праздник я не обещаю, но кое-что смогла припрятать в столовой. Идём скорее.

Ксанарис кивнула, встала и последовала за Кларой.

В коридоре было прохладно. Окна в конце коридора светились вечерним светом, и тени от колонн ложились на пол полосами. Гдето вдалеке смеялись студенты, ктото быстро шёл по лестнице, стуча каблуками.

Они дошли до столовой почти без слов. Клара взяла две кружки чегото тёмного и горячего, кивнула на свободный столик у окна.

— Садись.

Ксанарис села, обхватила кружку ладонями. Кофе пахло горько, с лёгкой ноткой корицы. Она сделала глоток — обожгло язык, но тепло быстро разлилось по телу.

Клара куда-то ушла, а затем вернулась гордо неся перед собой два кусочка шоколадного торта.

Ксанарис удивленно смотрела на торт. Их подавали очень редко, где Клара вязла его посреди недели было загадкой.

Мой любимый… она запомнила?

Ксанарис подняла на неё взгляд.

— С завтрашнего дня практические, — пояснила Клара, делая глоток кофе — Ты же помнишь?

Ксанарис кивнула. Конечно, она помнила. Они говорили об этом всю неделю.

— Так что никакого отдыха. Завтра в восемь утра. Я прослежу чтобы ты не опоздала.