Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

Истинность всего изложенного в заявлениях Пелагеи Нетребиной удостоверили своими подписями несколько участников гражданской войны, а в одном из заявлений стоят еще и подписи руководителей местного сельсовета[439]. Из этого можно заключить, что на родине Виктора, в селе Николо-Павлинском Тагильского округа, односельчанам был хорошо известен «подвиг», совершенный Нетребиным в 1918 году, и сам он, безусловно, считал его одним из главных событий в своей жизни.

В доме Ипатьева Нетребин вместе с другими охранниками разбирал вещи погибшей Царской семьи. Этот юноша-цареубийца и по совершении расстрела не вполне утолил свою ненависть к русскому Царю. Будучи по профессии приказчиком, – писал Нетребин, – я взялся за упаковку просмотренных и профильтрованных, нашим вниманием, вещей. Над головой я увидел висевшие фуражки с кокардами. Одна была б/ц [бывшего Царя], а другая его сына. Я не сдержал возбужденного отвращения и разорвал их на клочья. Потом, увидя клочья, тов. Юровский ворчал на меня[440].

Сверстник младших дочерей Николая II Виктор Нетребин, простой русский парень, готовился к роли палача с юношеским фанатизмом. Перед своими «товарищами» он не подавал и вида, что испытывает физическую слабость после бессонных ночей в карауле. Я насилу таскал ноги, – вспоминал Нетребин, – но все же старался показываться бодрым, пытался скрыть свою усталость с той целью, чтобы она не была принята как результат моего 17-ти летнего возраста[441].

После разграбления последнего земного обиталища Царской семьи, несовершеннолетний убийца стоял в за́мерших, безжизненных комнатах дома Ипатьева, и ему было не по себе. В своих воспоминаниях он хотя и неосознанно, но искренно излил испытанное им тогда состояние угнетенного преступлением духа: Закончив работу, я еще в последний раз пошел посмотреть по комнатам, шагая по толстому слою разнообразных вещей. В задних комнатах я осмотрел, бегло, все. Мне показалось, что какая-то особенная тишина стояла в них. Полные хаоса, они стояли как умерщвленные свидетели происшедшего, живо напоминая все пережитое, за последние дни.

Охваченный какими-то неприятными чувствами, я вышел из них.

Облегченные, исполнением своей миссии, мы ждали освобождения от своих обязанностей. Однако, выяснилось что мы должны, еще, пустой дом караулить, несколько дней. Что мы и делали[442].

А в это время в Коптяковском лесу Юровский пытался скрыть главные свидетельства преступления – тела убитых, что стоило ему очень «многих хлопот» и отняло немало времени. У шахты Четырех-Братского рудника большевиков ожидала первая явная неудача. Она произошла по причине недосмотра, и прежде всего недосмотра самого коменданта Юровского, поэтому, выступая в Свердловске в 1934 году, он, для того чтобы утаить свою вину, откровенно лгал, будто вовсе не знал место, где должны были быть скрыты трупы. …Я решил поехать сам… – говорил он. – Где предполагалось схоронить трупы, я не знал, это дело… поручено было, очевидно Филиппом (Голощекиным. – Н. Р.), тов. Ермакову… который и повез нас куда-то в В. Исетский завод. Я в этих местах не бывал и не знал их[443].

Еще до приезда на рудник, в дороге, начала выявляться непродуманность предстоящей операции и многочисленные просчеты в подготовке, а без четкого плана и подручных средств скрыть тела 11 убитых оказалось непросто. Захоронение стало для большевиков, по свидетельству Юровского, трехдневной морокой – в этом можно убедиться, познакомившись с теми фрагментами его воспоминаний, где он описывает поездку из Екатеринбурга в район Коптяков в ночь убийства: Проезжая двор Верх-Исетского завода, я спросил Ермакова: есть ли у него инструменты на случай, если прийдется копать яму. Ермаков мне сказал, что у них приготовлена шахта и следовательно ни каких инструментов не надо, но вероятно, кто нибудь из ребят что нибудь захватил. Отъехав версты три от Верх-Исетского завода мы натолкнулись на целый табор пролеток и верховых. Я спросил Ермакова: «Что это значит». Он мне сказал: «Это все наши ребята, которые приехали нам помогать». Для чего тебе понадобилась такая уйма людей, для чего тебе понадобились пролетки. Он сказал. Я думал, что люди все будут нужны. И так как я не знал его плана, я продолжал следовать в своем грузовике. Ни один раз мы застревали в грязи. В одном месте мы зацепились между двумя деревьями и остановились. Дальше было болото. На грузовике ехать было нельзя. Рабочие, среди которых были и не члены Исполкома Верх-Исетского завода выражали неудовольствие, что им привезли трупы, а не живых, над которыми они хотели по своему поиздеваться, чтобы себя удовлетворить…[444] Когда начали перегружать в пролетки, это оказалось крайне и крайне неудобно (телег захватить не догадались). С величайшим трудом пришлось уложить трупы в пролетки, чтобы следовать дальше. Обещанной шахты не оказалось. Где эта шахта, никто не знал. Когда начали разгружать с грузовика труппы, ребята снова начали обшаривать карманы. Здесь обнаружилось, что в вещах, очевидно что то такое зашито, и я тут же решил, что прежде, чем буду хоронить, эти вещи сожгу. Пригрозил ребятам, чтобы они этим не занимались и продолжали погрузку. Верховые поехали отыскивать эту шахту о которой говорили. Проездив некоторое время, они ни какой шахты не нашли, вернулись ни с чем. Начало уже светать. Крестьяне выезжали на работу. Ни чего другого не оставалось, как двинуться в неизвестном направлении. Ермаков убеждал, что он знает где-то дальше шахту, и мы в этом направлении поехали. Верстах в 16 от Верх-Исетска и в верстах 1½ или 2 от д. Коптяков мы остановились. Ребята поехали в лес и вернулись сказав, что шахту нашли[445].

А далее Юровский признавался: Место для вечного упокоения Николая было выбрано крайне неудачно[446]. Намеченную шахту большевикам не пришло на ум заранее промерить. Возлагая вину за эту оплошность на Ермакова, как «организатора похорон», Юровский в воспоминаниях иронизирует: Это конечно исторического значения не имеет, но здесь есть много комичных сторон. Мы приехали к тому знаменитому месту, которое избрал Ермаков, как место, где должны быть похоронены трупы. Мне сказали, что это глубокая шахта.

<…> Это была не шахта, а тихий ужас, получилось бы так, что завтра за пятак их бы стали показывать по всей России…[447]

Накануне убийства разные лица видели Юровского с сопровождающими в районе Коптяков. Одним из видевших их, судя по материалам следствия, был крестьянин Верх-Исетского завода М. А. Волокитин[448], другим – горный техник Фесенко. По его свидетельству, спутника Юровского рабочие называли Ермаковым[449]. Юровский расспрашивал Фесенко о состоянии Коптяковской дороги и о том, возможно ли грузовику проехать по ней на Коптяки, говоря, что им нужно провести 500 пуд. хлеба.

<…> Проехавши на дер. Коптяки, – говорил на дознании горный техник, – двое из упомянутых лиц – вскоре вернулись обратно[450]. Показания Фесенко позволяют сделать предположение: Юровского более интересовала возможность подъехать к руднику на автомобиле, нежели надежность места захоронения. Едва ли он смог даже бегло осмотреть еще и шахту, возможно из-за нехватки времени или потому, что доверился Ермакову и его уверениям, будто для выполнения задуманного выбранное место подходит вполне.

Чекист Исай Родзинский, участник захоронения, выбор шахты считал неудачным, однако вину за это возлагал не только на комиссара Ермакова, бывшего всего лишь исполнителем, но и на чекистское руководство, проявившее бездумность. Рассказ Родзинского, как и описание Юровского, вскрывает не понятый и искаженный следователем Соколовым факт – шахта не устроила преступников. Она, с их точки зрения, никаких удобств, как представлялось следователю, не имела. И в этом Родзинский вторил Юровскому и Никулину с Медведевым (Кудриным), правда двое последних знали историю захоронения со слов очевидцев. Исключением среди «товарищей» был только Ермаков, который сам подыскивал место для сокрытия останков и более всех оправдывался. В дальнейшем, изворачиваясь, он уверял, что шахта выбиралась им для временного погребения. Но те, кто был непосредственно причастен к этому событию, ермаковский вариант оценивали как безрассудный. Родзинский рассказывал: А вот что получилось с похоронами, так сказать с укрытием следов. Получилась нелепая вещь. Нелепость заключалась вот в чем. Казалось бы, с самого начала нужно было продумать, куда деть, дело-то ведь было очень серьезное. <…> …Вопрос о сокрытии следов был важнее даже самого выполнения. Подумаешь там перестрелять, не важно даже с какими титулами они там были. А вот ведь самое ответственное было, чтобы укрыть, чтобы следов не осталось, чтобы никто использовать это не мог в контрреволюционных целях. Это самое главное было. А об этом и не думали. И это дело пошло на откуп Ермакову… <…> Считали, он местный человек, он все знает, как упрятать, а куда он думал упрятать – никого это не интересовало. Он у нас в ЧК не работал. Привлекли его для этого, и получилось с этим, знаете страшенное дело[451].

Шахта, выбранная Ермаковым, показалась преступникам «мелководной». Но ни чего не оставалось делать, – писал Юровский в 1922 году, – пришлось временно опустить их (тела убитых. – Н. Р.) в эту шахту для того чтобы на следующий день или в тотже, если успеем предпринять что то другое. Мы спустили трупы в шахту. Воды в шахте было не более аршина или полтора[452].

Действительно ли шахта была слишком мелкой? Напомним, что во время следствия белых из нее дважды откачивали воду (осенью 1918-го и летом 1919 года), тщательно исследовали, измеряли и даже разбирали пол на дне деревянного сруба. Юровский видел, что в шахте воды было «не более аршина». А в протоколах следствия читаем: Шест, опущенный в большой колодец, идет под водой на 1 аршин и упирается в слой льда, по пробитии льда шест идет дальше снова под водой на глубине 2 сажен 1 фута 9 дюймов[453]. Для большевиков осталось неизвестным самое главное – в шахте под слоем льда, скрытым аршином воды, снова шла вода почти пятиметровой глубины. В колодце, наполненном водой до такой глубины и имевшем ствол размером – в квадрате 1 метр 85 сантиметров[454], одиннадцать тел убитых, конечно же, могли без затруднений утонуть, если бы преступники догадались предварительно пробить лед. Но всё делалось ими почти вслепую – и тела, упав на ледяную преграду, оказались практически на поверхности. Взрываемые после этого гранаты ничего не могли изменить – трупы являлись своеобразным заслоном, прикрывавшим лед. Да и слой льда оказался весьма основательным и не таял в шахте даже в летнее время. Пробоина во льду после взрыва имела незначительную величину. Капитан Р. Политковский показывал Соколову: Мы осматривали только один большой колодец шахты. В нем был толстый слой льда, пробитый в одном углу[455]. А. А. Шереметьевский на допросе говорил: Слой льда в большом колодце был цельный, а не в виде кусков. <…> В северо-западном углу колодца лед был пробит. Отверстие, образовавшееся от пробития слоя льда, составляло, приблизительно, квадратный полуаршин[456].

Напомним, что челюсть и палец доктора Боткина были обнаружены следствием белых в иле, на самом дне шахты. Попасть туда они могли только через небольшую пробоину во льду. Отсюда можно сделать вывод: эти части человеческого тела были отброшены через пробоину на дно шахты именно взрывной волной. Принадлежность челюсти и пальца одному и тому же человеку, доктору Боткину[457], указывает на то, что удар гранаты пришелся в первую очередь по его останкам. Это предположение имеет косвенное подтверждение в воспоминаниях Медведева (Кудрина), которые будут приведены позднее. В них он упоминает, что останки слуг Царской семьи были сброшены в шахту последними, – следовательно, своими телами они прикрыли останки семьи Романовых. В верхних слоях, по-видимому, и оказалось тело доктора Боткина. Поэтому нет ничего неправдоподобного и натянутого в объяснениях Юровским[458] причин того, что белые нашли на са́мом дне колодца отрезанный гранатным осколком человеческий палец, челюсть и прочие вещественные доказательства. В «Записке» об этом сказано так: …при попытке завалить шахту при помощи ручных гранат, очевидно, трупы были повреждены и от них оторваны некоторые части – этим комендант объясняет нахождение на этом месте белыми /которые потом его открыли/ оторванного пальца и т. п.[459].

Подлинная глубина шахты так и осталась неизвестной большевикам. Не позаботившись о том, чтобы измерить ее накануне захоронения, они и позднее не поняли, что размер шахты позволял скрыть все тела, не утонувшие лишь по причине невидимой сверху подводной преграды – толстого слоя льда. В свою очередь и белые не смогли разгадать, что же на самом деле произошло на руднике. Версия о том, что тела убитых некоторое время находились в шахте, Соколовым была отвергнута. Он не мог объяснить, с какой целью это делалось. Первое предположение, что трупы сначала сбросили в шахту, а затем извлекли, – казалось следователю нелепостью, поскольку логика его гипотезы не допускала таких безумных действий со стороны большевиков. Пытаясь дать объяснение той роли, которая отводилась шахте в манипуляциях красных, Соколов стал утверждать, что в нее сгребали только остатки костров. Сделав такие выводы, он явно переоценил возможности преступников.

Но вернемся теперь к Юровскому. Во время захоронения он столкнулся с еще одной непредвиденной проблемой. Уже в дороге на рудник красноармейцы, сопровождавшие останки, обнаружили драгоценности, вшитые в одежду убитых. Это усложняло задачу завершить дело, не оставив при этом никаких улик. В конечном счете случилось так, что именно оброненные по неосторожности драгоценные вещи были обнаружены белыми. Они и стали вещественными доказательствами убийства Царских особ и указали на место сокрытия их останков, которое, однако, оказалось лишь временным… Поэтому в воспоминаниях Юровского об этом промахе слышна и жалоба на обстоятельства, и досада: Просто напросто, – оправдывался он, – тут у меня не хватило ни сил, ни времени, потому-что когда я ехал обратно, то настолько утомился, что уснул и потерял фуражку. Если бы люди были повнимательнее, можно было бы все это собрать и не оставить никаких следов[460].

Драгоценности, найденные белыми на руднике, составляли лишь часть из потерянных большевиками. Еще до поисков белых с такими находками повезло и местным крестьянам, тем более могли успеть поживиться ими и «несознательные» красноармейцы.

Рассказывал об этом Юровский с нескрываемым раздражением: Я еще в это время не знал, что и шахта-то ни к чорту не годится для нашей цели, а тут еще эти проклятые ценности, что их достаточно много, я еще в этот момент не знал, да и народ для такого дела Ермаковым был набран никак неподходящий, да еще так много. Я решил, что народ надо рассосать[461]. Соврав алчущей толпе и оставив возле себя наиболее надежных красноармейцев, комендант основную часть ермаковских карателей отправил обратно в город. Масса народу при такой обстановке, – объяснял он, – была совершенно не желательна. Драгоценности невольно вызывали крики, восклицания. Не зная хорошо этих ребят, я сказал: «Ребята, это пустяки: простые какието камни». Остановил работу и решил распустить всех, кроме некоторых, наиболее мне известных и надежных, а также несколько верховых. Оставив себе пять человек, и трех верховых, остальных отпустил. Кроме моих людей было еще человек 25, которых приготовил Ермаков. Я приступил снова к вскрытию драгоценностей. Драгоценности оказались на Татьяне, Ольге и Анастасии. Здесь подтвердилось особое положение Марии[462] в семье на которой драгоценностей не было[463]. Выпарывая драгоценности из одежды, красноармейцы складывали их, по словам Юровского, в вещевую солдатскую сумку: …мы на этом деле потратили 2–3 часа. …Потом бросили их (тела убитых. – Н. Р.) в шахту[464].

В указанных воспоминаниях мы найдем подтверждение и наблюдениям первых исследователей Четырех-Братского рудника – у шахты в кострах сжигалась только царская одежда. Это делалось, как вспоминал Юровский, по его распоряжению: …я велел… снимать платье, чтобы сжечь его, т. е. на случай уничтожить вещи все без остатка и тем как бы убрать лишние наводящие доказательства, если трупы почему-либо будут обнаружены. <…> Ценности все были тут-же выпороты, чтобы не таскать с собой окровавленное тряпье. Те части ценностей, которые были при раскопках обнаружены, относились несомненно к зашитым отдельно вещам и при сжигании остались в золе костров. Несколько бриллиантов мне на следующий день передали товарищи, нашедшие их там. Как они не досмотрели за другими остатками ценностей, времени у них для этого было достаточно, вероятнее всего, просто не догадались. Надо, между прочим думать, что кой-какие ценности возвращаются нам через Торгсин, т. к. их там подбирали после нашего отъезда крестьяне дер. Коптяки[465].

Избавившись от драгоценностей, Юровский окончательно убедился в провале предпринятой ими операции захоронения. На рассвете дня увидев, что шахта для сокрытия тел убитых не годится, он был вынужден доложить о возникшей проблеме своему руководству. За новыми распоряжениями и инструкциями Юровский отправился в город, в облсовет. Об этом в стенограмме его доклада можно прочесть: Ценности собрали, вещи сожгли, а трупы, совершенно голые, побросали в шахту. Вот тут-то и началась новая морока. Вода-то чуть покрывала тела, что тут делать? Надумали взорвать шахты бомбами, чтобы завалить. Но из этого, разумеется, ничего не вышло. Я увидел, что никаких результатов мы не достигли с похоронами, что так оставлять нельзя и что все надо начинать сначала, а что делать? куда девать? Часа примерно в два дня я решил поехать в город, т. к. было ясно, что трупы надо извлекать из шахты и куда-то перевозить в другое место, т. к. кроме того, что слепой бы их обнаружил, место было провалено, ведь люди то видели, что что-то здесь творилось[466].

После доклада Юровского в Екатеринбурге, Ермакову за плохую подготовку «похорон» досталось от самого Голощекина, и досталось как следует. Филипп вызвал Ермакова, – говорил Юровский, – крепко отругал его и отправил извлекать трупы. Одновременно я поручил отвезти хлеба, обед, т. к. там люди почти сутки без сна, голодные, измучены… <…> Достать и вытащить трупы оказалось не так просто и с этим не мало помучились[467].

Для того чтобы помочь извлечь тела из шахты, по инициативе Юровского в ЧК был спешно сформирован и отправлен на рудник целый спецотряд. И. И. Родзинский, бывший в числе руководителей этой группы, о ее составе говорил: …все уже были из ЧК. Поехали все не участвовавшие в расстреле[468]. В отряд вошел и рядовой красноармеец Григорий Сухоруков. Он был выходцем из простой рабочей семьи, проживавшей в уральском поселке Михайловске[469]. Свои воспоминания Сухоруков написал в 1929 году.

Приведем отрывки из них: Из остатков нашего батальона отобрали приблизительно человек 35 для отряда при Уральской областной ЧК, куда попал и я, через несколько дней, приблизительно 18 или 19 июля из отряда нас отбирают человек 12 и говорят: «Товарищи, вам вверяется тайна государственной важности, и с этой тайной вы должны умереть. Горе тому, кто не оправдает нашего доверия». Председатель УралоблЧК, если не путаю Лукиянов Федор[470] говорит: «Сегодня мы должны ехать хоронить семью Николая Романова, она расстреляна…» Ночью выехали в сторону Верх-Исетского завода. Ехали на экипажах.

<…> Приехали утром к шахтам где были трупы, около шахты пепел, ни костра, братва начала рыться, догадавшись, что здесь сжигали царскую одежду, кое-кому попало изрядно, например, Поспелов нашел 2 крупных бриллианта, оправленных платиной, Сунегин нашел бриллиантовое кольцо и т. д.

Время шло, работа ударная, нужно было приступить к извлечению трупов, кругом расставили конных и пеших патрулей и приступили к работе, первым спустился в шахту с веревкой в руке Сунегин Владимир и начал извлекать сначала дрова, цельными плахами, потом работа показалась нудной и длинной, решили взяться прямо за трупы, на подмогу Сунегину спустился я, и первая попавшая нога оказалась Николая последнего, который и благополучно был извлечен на свет божий, а за ним и все остальные. Для точности можно отметить, что все были голыми, за исключением наследника, который был в одной матроске нательной, но без штанов. По извлечении трупы сложили недалеко от шахт и накрыли палатками, приступили к обсуждению, куда девать[471].

В дополнение к сведениям, приведенным Сухоруковым, укажем на еще одну немаловажную деталь, которая была замечена Родзинским и описана им в воспоминаниях: находясь в шахте, тела убитых предельно охладились, замерзли. Поэтому к тому времени, когда в ЧК возникла идея об их сожжении, осуществить ее практически было уже невозможно. О состоянии намокших и замороженных тел, извлеченных из шахты, Родзинский рассказывал: …когда мы повытаскивали их, все они законсервированные оказались. Там такая холодная студеная вода. Мы вытащили, что словно живых людей – краснощекие[472]. Там они могли годами лежать[473]. Такое же впечатление сложилось и у Медведева (Кудрина). Когда все расстрелянные, – читаем у него, – были вытащены веревками за ноги из воды на поверхность и уложены рядком на траве, а чекисты присели отдохнуть, то стало ясным, насколько легкомысленным было первое захоронение. Перед нами лежали готовые «чудотворные мощи»: ледяная вода шахты не только начисто смыла кровь, но и заморозила тела настолько, что они выглядели словно живые – на лицах царя, девушек и женщин даже проступил румянец. Несомненно, Романовы могли в таком отличном состоянии сохраниться в шахтном холодильнике не один месяц, а до падения Екатеринбурга, напоминаю, оставались считанные дни[474]. Бессмысленность захоронения в шахте стала очевидной для всех чекистов.

Ограниченность временем и опасность срыва операции держали Юровского в постоянном напряжении, и не случайно он жаловался на усталость. Он старался изо всех сил принять меры для более надежного захоронения и «крутился» не зная покоя. Непредвиденные потери времени то из-за неудачи с шахтой, то из-за отсутствия лошадей и машин – свидетельства несостоятельности первоначального плана. Новые планы возникали уже на ходу, но ни один из них не был доведен до конца: Провозились мы очень долго… <…> Словом буквально целый день до 11-ти с половиной часов я возился, чтобы организовать это дело. Войков послал записку, чтобы взять серной кислоты и бочку с керосином. Я искал место где бы можно было их схоронить, и их не нашли-бы. Сергей Егорович Чуцкаев мне указал одно место по Сибирскому тракту в 10-ти, 12-ти верстах. Но мы не доехали до этого места версты 1½ и у нас машина села, не работает[475].

Уехав в Екатеринбург, Юровский отправил на шахту грузовик с обедом для солдат, оставшихся в оцеплении и извлекавших тела из шахты, и это также заняло у него довольно много времени. Пришлось заняться розыском автомобиля, – писал он в 1922 году. – Дело было не легкое. А мои товарищи, второй день были без продовольствия. Нужно было отвезти и еду. Я отправился в автобазу Окружного Военнаго Коммисариата. Там я почти никаго не застал. Машины свободной не оказалось[476].

Никто из выехавших без всякой подготовки к месту захоронения не мог и предполагать, что оно затянется на несколько дней, и поэтому даже не подумал взять с собой какую-либо провизию. Голодные охранники-красноармейцы бегали в ближайшую деревню к местным жителям выпить молока. Это известно из следственных материалов. В одном из донесений описан такой случай при встрече коптяковских крестьян Карлуковых с охранником-красноармейцем:…Карлуковы на дороге увидели на вороной большой лошади красноармейца, который не стал их пропускать далее. Карлуковы предложили солдату поесть молока и хлеба – он с радостью принял это, сказал, что два дня ничего не ел, морят голодом, приказано им двигаться по 20 шагов в час и что ночью уедут[477]. Наконец, голодные солдаты дождались прибытия из города грузовика с продуктами. Поэтому нет ничего удивительного в том, что следователь Соколов нашел у шахты кости млекопитающих. Несколько десятков человек, находясь в лесу двое суток, должны были чем-то себя подкреплять. И вероятнее всего, кости, найденные следователем в кострах, не что иное, как остатки провизии, отправленной Юровским 18 июля из Екатеринбурга на рудник.

Итак, вышеприведенные свидетельства позволяют убедиться – никакого взвешенного, готового плана перезахоронения у чекистов не было. Вот как рассказывал об этом Родзинский: А что дальше делать? Встал вопрос. Подготовленного ничего. И не думали даже об этом[478]. Наспех придумали несколько вариантов перезахоронения. В Горисполкоме Юровскому посоветовали отыскать глубокие, 30-метровые шахты на Московском тракте, в них и предполагалось утопить убитых, предварительно привязав к ним камни. Другая идея – сжечь трупы – родилась в ЧК. …Я отправился в Чрезвычайную комиссию, – писал Юровский, – там застал снова Филиппа и других товарищей[479]. В поздних воспоминаниях он назвал и автора этой идеи: Стали совещаться, что делать дальше. Был некто Полушин, который успел бежать из вагона, в котором был Малышев и другие, он предложил их сжечь. А как-же, никто не знает[480]. …Т. к. никто толком не знал, как это выйдет, я все-же имел (ввиду) шахты Московского тракта…[481]