Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба

В феврале 1934 года Юровский, уже будучи пенсионером и членом Всесоюзного общества старых большевиков, выступал на его закрытом совещании в Свердловске. Как главный участник событий, он рассказывал обо всем, что касалось расстрела и захоронения Царской семьи. Машинописная расшифровка стенограммы выступления, хранившаяся в Свердловском областном партархиве[356], имела надпись «строго секретно». Во время выступления на тайном совещании Юровский упомянул и о книге Павла Быкова: К сведению должен сказать, кажется странным, но разрешения на опубликование этого материала наши высшие органы не давали в 23, 24 году и когда я совсем недавно в 1933 году говорил об этом в высшем партийном органе, то мне совершенно определенно сказали: никаких писаний и никаких рассказов[357].

На этом совещании старых большевиков выступал и А. Н. Жилинский, бывший в 1918 году жилищным комиссаром в Екатеринбурге и приискавший для размещения Царской семьи дом Ипатьева. Жилинский, несомненно имевший точные сведения о последних днях и гибели узников Ипатьевского дома, подобно Юровскому уведомлял «товарищей» о недопустимости разглашения этой информации. А по поводу книги Быкова Жилинский рассказал, как он отнесся к идее создания ее и почему: Когда Быков при составлении книги попросил от меня материал, то я отказался от этого по очень многим причинам…<…> Во-первых [мы] совершенно не имели ни от кого каких-либо указаний, чтобы с ним разговаривать и с другой стороны в этом имели уже опыт. Я хорошо знал Белобородова, знал о книге, которая была под секретом, поэтому никаких материалов до сих пор не давали. Эти материалы не имеют никакой важности, но для истории будут иметь значение. С этой же оговоркой, о которой я говорил раньше, что до разрешения ЦК партии опубликовывать материалов нельзя[358].

Выступая исключительно среди «своих», Юровский подчеркивал политическую значимость сохранения в тайне обстоятельств убийства: Ведь не случайно-же о ликвидации семьи когда, где и как она ликвидирована нами нигде не сказано. Не говорим мы об этом еще и теперь. А что это так, можно например видеть из передовой «Правды» конца 1933 г., относящейся к открытию Уралмаша. Там сказано примерно так: «Завод построен на пустыре, вблизи Екатеринбурга, где был расстрелян бывший царь Николай». И все. О семье ничего, т. е. в 1933 г. по случаю открытия Уралмаша сказано тоже, что и в [19]18 году только о Николае[359]. Поэтому Юровский предупреждал «своих товарищей», что обо всем слышанном от него без ведома ЦК… не по секрету, ни по архисекрету не рассказывать, а выйдя отсюда сейчас же забыть о нем[360].

Там же в Свердловске, но уже годы спустя о сохранении строгой секретности говорилось и одним из участников захоронения семьи Романовых – А. И. Медведевым[361]. В апреле 1961 года он был приглашен на партийное заседание сотрудников газеты «Уральский рабочий»[362]. Ведущий заседание коммунист, прежде чем предоставить слово А. Медведеву, заявил: Все это проводится в узком кругу, никакому распространению не подлежит[363]. И сам Медведев, вспоминая о давних событиях 1918 года, отметил: …Конечно, было сказано настрого: отцу родному, матери родной – умирать будем – не сказывать. Будет время – будем рассказывать. Это время, кажется, и на сегодня не настало[364].

Безусловно, обнародование Быковым информации об убийстве Романовых в начале 1920-х годов стало исключением из правила, именно поэтому его книга и была запрещена. Достоверно и в деталях автор описал в ней организацию убийства князя Михаила Романова: В ночь с 12 на 13 июня группа явилась с подложными документами Губчека в гостиницу. Михаил Романов в это время уже спал[365]. Бесстыдно сообщал Быков и о том, как с помощью лжи для удобности «выполнения приговора» была выманена из своих комнат Царская семья: …им было предложено одеться и сойти в нижние комнаты; чтобы не возбудить у них подозрения, было объяснено, что эта мера вызвана, якобы предполагающимся в эту ночь нападением белогвардейцев на дом Ипатьева[366].

Последняя глава в книге Быкова называлась «В поисках Романовых» и содержала пояснение к результатам раскопок, проведенных белыми в районе рудника Четырех Братьев: Очень много говорилось об отсутствии трупов, несмотря на тщательнейшие розыски. Найти могилу Романовых не удалось, потому что остатки трупов после сожжения были увезены от шахт на значительное расстояние и зарыты в болоте, в районе, где добровольцы и следователи раскопок не производили. Там трупы и сгнили благополучно[367]. Итак, захоронение останков Царской семьи, категорично оспариваемое в наше время, было зафиксировано еще в начале 1920-х годов. Уже тогда прозвучало заявление о судьбе останков, свидетельствующее о том, что они были частично сожжены и закопаны в болотистой местности, вне зоны раскопок и поиска их следствием белых, то есть за пределами Четырех-Братского рудника и деревни Коптяки.

Можно ли считать правдивым такое заявление историка-коммуниста? На момент расстрела Царской семьи Быков был у большевиков в должности товарища комиссара снабжения, то есть служил помощником Войкова. Фамилия Быкова всплывает в материалах следствия в рапорте прапорщика Князева, предоставившего сведения о том, что незадолго до эвакуации красных из Екатеринбурга, комиссара Быкова видели вместе с Юровским[368] на дороге, ведущей в Коптяки [369]. Не исключено – это свидетельство вполне точное, по крайней мере достоверно известно, что Быков был «своим» в большевистской среде на Урале и писал работы о цареубийстве, получая информацию из первых рук и будучи лично знаком с Юровским. В предсмертном письме к сыновьям Юровский и сам упоминает Быкова в ряду своих друзей: …истинных большевиков нашел я во множестве в Екатеринбурге – Голощекина, Малышева, Вайнера, Быкова, Хохрякова[370].

С первой публикацией Быкова ознакомился, находясь в эмиграции, и следователь Соколов. Он не мог не обратить внимания на указанное Быковым место сожжения останков: …трупы казненных были вывезены за город в лес, в район Верх-Исетского завода и деревни Палкиной, где и были на другой день сожжены[371]. Если посмотреть на карту города Екатеринбурга и его окрестностей, то можно заметить, что этим указанием выделен довольно обширный район, который находился намного южнее Коптяков и Четырех-Братского рудника. Некоторым современным исследователям данные Быкова о месте погребения останков представляются дезинформацией, но позднее мы убедимся, что это не так. Взяв за географические координаты ближайшие к захоронению населенные пункты, Быков дал достаточно точные ориентиры, и не случайно в более поздних публикациях он отказался указывать даже их.

Действительно, в этой местности Соколов и его предшественники не производили ни поисков, ни раскопок. Однако Н. А. Соколов увидел в статье Быкова только то, что хотел увидеть, – сведения о сожжении, а остальное отбросил как камуфляж или очередную красную ложь. Наблюдая за событиями во враждебном политическом лагере, Соколов с жадностью ловил любую новую информацию о гибели Романовых, но не подозревал, что наблюдение ведется обоюдно: противники Соколова так же пристально следили за его работой.

В 1930-е годы книга следователя стала доступна участникам расстрела и захоронения Царской семьи. В узком кругу они отзывались о ней то иронично, то критически, а иногда и с возмущением: каким образом белым стали известны те или иные факты? А. И. Медведев во время выступления в 1961 году высказывал свое мнение о книге Соколова: Много домысла в этой книге, но процентов на пятьдесят там правды. Мне, когда эта книга в тридцатых годах попала в руки, задают вопрос: откуда все это? Кто мог дать эти сведения? Ермаков не мог, Медведев не мог, перебрал в памяти всех, кто знал эти события. Юровский тем более не мог. А там такие подробности, что просто уши вянут. В чем дело? Конспирировались мы крепко… а тем не менее просочилось, белые стали частично владеть этой тайной[372]. Заметим, только частично – это хорошо сознавали прямые свидетели преступления, участники расстрела и захоронения, поскольку им было известно всё. Обращаясь сегодня к их воспоминаниям, нельзя, однако, не задаться вопросом: в какой мере надлежит доверять этим «красным показаниям», как именуют их отдельные исследователи?

Из юридической практики известно, что показания различных лиц об одном и том же факте никогда не бывают тождественны в деталях, но это нисколько не снижает их ценности. На достоверность свидетельских показаний указывает совпадение общей канвы событий. Если показания имеют несоответствия, неточности в подробностях, то это служит признаком истинности свидетельств, отсутствия в них единого плана с целью имитации «подлинности». Индивидуальное восприятие, субъективность неизбежно порождают погрешности в частностях. И это считается обычным явлением в любом следственном производстве. Напротив, тождественность показаний во всем – первый признак их фальсификации.

Это выверенное в опыте следовательской работы правило применимо и к документам, составленным убийцами Царской семьи и участниками ее захоронения: Юровским, Родзинским, Никулиным, Кабановым, Нетребиным, М. Медведевым (Кудриным), Стрекотиным, Сухоруковым, А. Медведевым. Показания этих лиц появились независимо друг от друга, они составлялись в разное время, в разных городах и при различных обстоятельствах. Палачи писали и выступали то с целью отчитаться перед партией в исполнении «акта сугубой политической важности», то ради того, чтобы поделиться сокровенным и оставить свой след в истории, то, наконец, затем, чтобы в трудных условиях, как Нетребин, или в старости, как Кабанов, получить материальную поддержку от партии – законную плату за «революционный подвиг», совершенный в далеком 1918 году. Но какой бы мотив ими ни руководил, остается несомненным – все эти воспоминания не были придуманы, они воспроизводят реальные события, рассказывающие об одном и том же, и в целом совпадают. Хотя в них встречаются ошибки и путанность, связанная с издержками памяти, субъективным отношением к фактам или желанием выпятить свою «особую роль» в деле, однако именно различия в отдельных деталях свидетельствуют о достоверности всех этих документов. В них нет общей партийной редакции – правдоподобности, свойственной поддельным документам. Именно поэтому они и заслуживают доверия, представляя собой ценнейший материал по истории гибели Царской семьи.

Следует заметить, что преступники без стеснения делились тем, что им было известно, считая свои действия «исполнением долга», а не убийством. Они по-свойски, но в то же время критически оценивали воспоминания своих же «товарищей» и точность изложенных ими фактов. Так, помощник Юровского Никулин, с уважением отзывавшийся о своем бывшем начальнике – которого в то время уже не было в живых – как об очень скромном человеке, не претендующем ни на какие высокие посты и привилегии[373], – настоял на своем мнении, указав на явные ошибки Юровского в оставленных им воспоминаниях. Это произошло в 1964 году во время записи в Радиокомитете, когда вскрылось разногласие в свидетельствах Юровского и Никулина. Приведем этот фрагмент диалога с Никулиным:

– Скажите а вот в составе отряда расстреливающих были и латыши, или же они все полностью отказались? Или часть (всё же) была? Вот Яков Михайлович Юровский утверждает, что была…

Г. П. Никулин:

– А я утверждаю, что не было… <…> Яков Михайлович так насчитал двенадцатого еще (Никулин укоряет Юровского в том, что тот по забывчивости ошибочно указал 12 расстрелянных. – Н. Р.). <…> Я прекрасно помню. Причем, я позволю себе… сказать… <…> (когда) я был молодой, моя память была свежее. Понимаете, я (точно) помню. Их было одиннадцать человек[374].

Еще одним примером, раскрывающим неофициальные отношения, несогласованность и даже конфликты в среде большевиков, является рассказ верх-исетского большевика А. Медведева о Степане Ваганове, участнике расстрела и захоронения Царской семьи. Личность матроса Ваганова, ненавидимого всеми местными жителями, следователю Соколову была известна. В своей книге он упомянул о том, как после отступления красных из города Ваганову самосудом воздали за его крайнюю жестокость: «Краса и гордость революции» не успел бежать из Екатеринбурга и спрятался у себя в погребе. Его нашли здесь верх-исетские рабочие и тут же на месте убили[375].

Столкнулись с лютым нравом Ваганова и поражались его неистовствам не только противники Советов, но и сами большевики, например красноармеец А. Медведев, отзывавшийся с неприязнью о своем «товарище». Помню, – говорил он, – когда вывозили эти бренные останки царской фамилии по Коптяковской дороге… во главе конвоиров были Ермаков и его помощник, комиссаром звали его, Ваганов Степан. Кровожадный был человек, беспощадный был человек. Не скажу, что он нечестным был на руку. Но в общем несимпатичный человек. Я лично, например, ему не симпатизировал. Человек был способен на большие крайности. Приведу такой пример для характеристики. Он мог ударить нагайкой стоящего рядом с ним товарища. А времена были такие, что он на меня как-то замахнулся нагайкой. Он комиссар, а я член коллегии штаба. Он на меня нагайкой, а я вытащил клинок. А я был в молодости очень горячий. А почему получилось? Он перепрыгивал через канаву и у него бескозырка упала под ноги моей лошади, она и прыгнула на нее. Он тут же нагайкой на меня, а я – с клинком. Ну, смотри, говорю Степан. Он руку опустил, я – клинок на место. Когда отъехали, он и говорит: «Ну ты, Семенов, горяч!» Я ему отвечаю: «Я не рекомендую тебе. Ты не казачий атаман». Вот этому Степану Ваганову была поручена вся организация охраны при движении к месту. Уговорились, что если встречные попадутся вам их ликвидировать, чтобы не было свидетелей. Ну и Захарович[376] подтвердил это дело. Но ведь сердце наше – человеческое. И вот когда подъезжали к этому назначенному месту, затарахтела навстречу телега. А время было четыре часа утра. Мы подскочили, остановились. Вдруг смотрим и видим, что едет знакомый нам человек, мужик – рыбак, сторожем на плотине был. Папин, мужик многосемейный, у него много детей, 12–15 человек семья. Везет он с собой несколько корзин рыбки. С продовольствием было плохо, продавали рыбку на рынке. Все мы знаем его, как многосемейного[377]. Тут Ваганов, конечно, готов. Идем к Петру Захаровичу: как нам быть? Ведь жалко человека. «Жалко», – говорит Петр Захарович, гнев на милость сменяя. «Пусть, – говорит, – едет, да не оглядывается». Мы наказали мужику: «Гони лошадь, да будто ты нас нигде не видел»[378]. Умолчал Медведев о том, что вместе с повстречавшимся им коптяковским мужиком на той же телеге ехали две женщины. «Ликвидация» троих свидетелей – жителей близлежащей деревни – усложняла ситуацию и могла замедлить ход захоронения, видимо, поэтому их и пощадили – вот в чем, судя по всему, состояла большевистская «жалость».

Вернулся этот мужичок в Коптяки и, по словам односельчан, был сильно испуган, весь черный[379]. Ему повезло – он остался в живых, а вот с другим, одиночным, свидетелем поступили иначе. В одном из большевистских откровений, в выступлении Кабанова – расстрельщика Царской семьи, есть рассказ об убийстве участниками захоронения случайного прохожего, в котором они заподозрили врага.

Трупы были вывезены за город, – вспоминал Кабанов, – для захоронения. …За городом вследствие плохой дороги их машина застряла в выбоине и не могла никак вылезти. Уже шли в город на работу рабочие. Вытащили эту машину. А дальше от города, они обнаружили, что их сопровождает какой-то полный человек, одетый в рабочую одежду, по внешности похожий на буржуа; с холеным полным лицом, животом большим. Этот человек шел от дороги и не выпускал из вида машину. Конный, сопровождавший машину красноармеец, подъехал к этому человеку и спросил, куда он идет. Он спросил у красноармейца дорогу на деревню. Красноармеец без особого труда обнаружил в этом человеке лазутчика враждебных нам сил, и тут же прикончил его тесаком[380]. Так случайный прохожий стал «лишним» свидетелем и заплатил за это своей жизнью. А спустя годы Медведев, вспоминая, сожалел и о том, что мужичок, житель Коптяков, встретившийся ранним утром у рудника, был оставлен ими в живых: Не надо было этого делать. Он видел машины грузовые, подводы, на конях человек 16–17 красногвардейцев. Ну вот об этом первом свидетеле я потом читал в книге Соколова. Его показания были подтверждены вторым свидетелем, участником этого дела[381].

У второго свидетеля, показаниями которого, по словам А. Медведева, воспользовались представители следствия белых, оказался брюшной тиф. <…> Чувствуя себя очень тяжело, он, будучи православным человеком покаялся на исповеди, когда вызвали попа, что, мол, умираю, на душе грех, видел, как антихристы Ермаков, Ваганов, Рыбаков, Медведев, Синяев, Вавяпин, Ярославцев – назвал всех, подтвердил показания первого свидетеля, что, мол, дескать это они сделали, – и умер[382]. Трудно с уверенностью утверждать, что всё именно так и происходило, – возможно, А. Медведев путает или домысливает отдельные детали, – но можно догадаться, о каком именно свидетеле здесь идет речь. От брюшного тифа, находясь в тюрьме, умер начальник охраны и участник расстрела Павел Медведев, давший очень ценные сведения, – однако не на исповеди, как говорил А. Медведев, а у белых во время допросов, судя по которым угрызений совести он не испытывал.

Помощник коменданта ДОНа чекист Никулин также хорошо был осведомлен о тех, кого допрашивали белые и через кого они могли получить сведения: …в руки белых попали двое товарищей. Один – непосредственный участник расстрела – Павел Медведев. <…> Человек замучен был, конечно, и, видимо, не выдержал и все им, так сказать, подробности все эти рассказал. Это вот, один источник, из которого они черпали сведения о расстреле. Второй источник – это они задержали одного, значит, члена отряда охраны… Сначала они задержали его сестру, а потом, кажется, позднее, и его задержали. И который тоже им освещал, понимаете, ход… Видимо, этот товарищ болтал своей сестре, как все происходило… <…> Один мотовилихинский, тоже, – товарищ Якимов… <…> …Как будто, был арестован ими. И, наверное, от него тоже…[383]

Юровский оценивал публикацию Соколова трезвее, чем его товарищи: он не воспринимал всерьез приводимые в ней данные, и в первую очередь потому, что следователь так и не смог найти царские останки. Возьмите в той-же книжке Соколова, – говорил Юровский, – которая об этом рассказывает, у него нет уверенности в том, где и как погибла семья, он только строит догадки на основании всяких слухов, но определенно не может сказать. И это не случайно, потому что надо, чтобы об этом было сказано как-то иначе[384].

Но в некоторых случаях чекистам было выгодно ссылаться на книгу Соколова как на источник, содержащий достоверные документы. Так, беседуя в Радиокомитете, Григорий Никулин ответил на вопрос, заданный ему сыном Медведева (Кудрина):

М. М. Медведев:

– Вы принимали участие в расстреле лично или нет?

Г. П. Никулин:

– Кто, я?

М. М. Медведев:

– Да, вот Вы.

Г. П. Никулин:

– А как я мог принимать не лично, когда об этом говорят [и] Соколов[385], [и] Жильяр. Прямо так и пишут, понимаете? [386]

Впервые в дом Ипатьева будущего цареубийцу Гришу Никулина привел из ЧК Юровский. Никулину в то время было всего 23 года, а Юровский был почти вдвое старше. Он ласково называл своего помощника «сынком». Об этом верном «сыне» коменданта Юровского и правой его руке надлежит рассказать особо. Беспрекословно приступал этот начинающий палач к исполнению любого распоряжения ЧК. Юровский обращается ко мне, – вспоминал Никулин о первом посещении дома Ипатьева, – «Сынок, – он меня звал сынком, – сейчас [же] собирайся, поедем». Ну, я обычно не спрашивал, куда поедем. Это было не принято у нас. Пошел, взял фуражку (летом было, в июле месяце). Выходим. Белобородов с Голощекиным садятся в одну пролетку, мы с Юровским – в другую пролетку. Едем. И когда, значит, пролетки свернули на Вознесенский проспект, я понял куда мы едем. Потому что я знал, что это Дом особого назначения и кто там содержится. И, действительно, приезжаем туда[387].

Впоследствии Никулину не раз приходилось говорить об этом периоде работы в ЧК, и он до конца жизни ни на йоту не усомнился в правильности как своих действий, так и действий своей партии:

Иногда я выступал с такими воспоминаниями. Это обычно бывало в санаториях. Отдыхаешь…

– «Ну, слушай, – подходят ко мне, – давай расскажи!» Ну, я соглашался, при условии, если вы соберете надежный круг товарищей – членов партии, я расскажу. Они [часто] задавали такой вопрос:

– «А почему всех? Зачем?» (то есть: почему расстреляли Царя вместе с семьей? – Н. Р.)

– Ну, я объяснял, зачем. Чтобы не было, во-первых, никаких претендентов ни на что. <…> Если бы даже был [бы] обнаружен труп [кого-нибудь из членов Царской семьи], то, очевидно, из него были [бы] созданы какие-то мощи, вокруг которых группировалась [бы] какая-то контрреволюция. А если бы в живых оставить, то это был бы готовый царь, потому что, ведь, по существу, за рубежом на почве того, кому быть царем: Николаю Николаевичу или, как его еще… произошла же грызня. А то был готовый, так сказать, царь и наследник…

<…>…Я ко всем этим событиям относился, безусловно, вполне сознательно. Я понимал всю ответственность. И полностью и целиком одобрял этот шаг нашей партии и нашего уральского правительства. Считал, что так и должно быть. И даже, если можно так выразиться, считал для себя честью выполнить понимаете, вот такой акт.

После, когда, я понимаете, уже стал несколько больше разбираться в вопросах теории, я считал, что я, как бы, так сказать, завершил первый пункт нашей программы, где сказано, что основная нашей большевистской партии задача заключается в свержении царского самодержавия, как одного из самых реакционных правительств, направленного на подавление всякого революционного движения[388].

Из молодых да ранний, Григорий Никулин, став большевиком в 1917 году, в 1918-м уже работал в ЧК, пользуясь за свою исполнительность полным доверием ее сотрудников. В большевистскую партию Никулин вступил под влиянием рабочего-столяра М. Г. Кабанова, родного брата расстрельщика А. Г. Кабанова, а в ЧК был призван военным комиссаром Ф. Голощекиным. Вот как он сам рассказывал об этом: Секретарем Екатеринбургского Комитета партии был Голощекин Филипп. [Когда] мы к нему, значит, заявились [и сообщили о том], что, вот, мы освободились – завод ликвидировали[389], он сразу же вспомнил нам о том, что: «Да вы с буржуазией умеете расправляться! Давайте, идите работать в органы ЧК!»

Меня направили в ЧК местную – Екатеринбургскую [а затем в] Областную Уральскую ЧК по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией, саботажем и так далее. А Кабанова назначили Начальником Тюрьмы № 2 в Екатеринбурге.

Вот тут и началась наша чекистская деятельность[390].

Мгновенно приметил Голощекин в Никулине родственную ему холодную хватку, хотя внешне этот молодой, с приятной наружностью человек вызывал симпатию у многих, даже у самой Императрицы. О первой встрече с ним она записала в дневнике: …назначен новый Комендант… с молодым помощником, который выглядит приличным, тогда как другой вульгарен и неприятен[391].

На совести этого простого русского парня было столько массовых расстрелов, что за свою кровожадность он получил прозвище «пулеметчик». «Достойный сын» Юровского еще до цареубийства проливал потоки человеческой крови и расправлялся с рядом вот таких… высокопоставленных[392]. Вспоминая в 1964 году свое прошлое, Никулин гордился тем, что «сдал» для уничтожения комиссару П. Д. Хохрякову епископа Гермогена Тобольского, который, – говорил Никулин, – играл важнейшую роль в вопросе освобождения царской семьи из Тобольска[393]. Цинично иронизируя, с ясным только для посвященных черным юмором, истребители «врагов революции» лишали жизни своих соотечественников. Никулин, рассказывая в воспоминаниях о том, как передавали арестованного епископа в распоряжение Хохрякова, поведал характерную подробность: …я ему, значит, этого Гермогена и других, подобных ему [с да л]. Причем, значит получил от него расписку очень интересную. Я эту расписку не сохранил, а мог [бы и] сохранить ее. Он пишет мне, что, значит: «…принято от товарища Никулина восемь /или девять/ человек: для отправки в поля елисейские. Хохряков»[394]. Хохряков являлся организатором убийства на реке Туре епископа Гермогена и других священнослужителей, а Никулин расстрелял приближенного Царской семьи – князя В. А. Долгорукова. Правда, сам Никулин не считал расстрелы убийством, называя их «важной и ответственной» работой: Я был членом отряда Уральской Областной Чрезвычайной Комиссии, работал в ЧК. Ну, и выполнял там, знаете, целый ряд тоже очень серьезных поручений. В частности /если это нигде не идет/… …Я хочу сказать, что князя Долгорукова пришлось мне тоже расстрелять. Раньше…, до Николая. Графа Татищева расстрелял, значит, Валентин Сахаров. А я, значит, этого – Долгорукова. Причем, значит, мы вместе поехали. Это тоже ведь целая эпопея была, понимаете[395].