Хроники несостоявшихся подвигов: Тени Глухих Корон

Рой и Вивиан Шарп

Хроники несостоявшихся подвигов: Тени Глухих Корон

Пролог

В горах стало тихо.

Обычно здесь всегда гулял ветер — он выл в ущельях, срывал снег с вершин, гнал позёмку по склонам. Эхо от обвалов раскатывалось между скал, птицы кричали, где-то внизу шумела река.

Но сейчас — ничего.

Как будто мир выключил звук.

Просто — щёлк. И тишина. Такая плотная, что давила на уши, заставляла глотать, проверять, не оглох ли ты.

Коренастый дворф стоял у входа в Верхнюю Кузницу. Его борода, заплетённая в семь кос с медными кольцами, слегка шевелилась от собственного дыхания — другого ветра не было. Он смотрел на склон напротив, туда, где веками лежал нетронутый снег.

Неожиданно там появилась трещина.

Она шла сверху вниз, неглубокая, но ровная — как будто кто-то провёл ножом по камню. Ни осыпи, ни сколов. Просто тонкая, идеально прямая линия, рассекающая серый гранит.

Снег, коснувшийся этой трещины, не таял.

Он становился тёмно-зелёным. Тяжёлым и мёртвым.

Дворф перевёл взгляд на свои руки. Ладони, в мозолях, покрытые старой золой и свежими ожогами, дрожали. От непонятного, ледяного холода, который разливался под рёбрами.

— Что это? — спросил он. Голос прозвучал глухо, как из бочки. Тишина не давала звуку разойтись.

В лесу стало тихо.

Здесь, в Великом Лесу, тишина была живой. Она дышала. Она ждала.

Старый друид, сидевший у корней тысячелетнего дуба, открыл глаза. Его борода, сплетённая с плющом, перестала шевелиться — растение будто уснуло. Он поднял голову, всматриваясь в крону, где обычно перекликались птицы.

Ветер перестал шевелить листву. Воздух стал вязким, тягучим, как смола. Казалось, если протянуть руку, можно нащупать его плотность.

Друид посмотрел вниз. У корней дуба, там, где всегда бурлила жизнь — муравьи, жуки, мелкие зверьки — всё замерло. Белка, сидевшая на нижней ветке, не двигалась. Её глаза были широко открыты, но она не дышала.

Она не могла.

Потом — звук. Как будто где-то глубоко под землёй треснул камень. Или кость.

Друид медленно поднялся. Его ноги, старые и корявые, как корни, дрожали. Он шагнул к стволу, положил ладонь на кору.

Дуб молчал. Обычно он дышал, шептал, пел — даже если никто не слышал. Сейчас он был пустым.

Друид пошёл к жилищам. Ему нужно было предупредить остальных. Хотя он уже знал, что они чувствуют то же самое.

Море изменилось за несколько минут.

Волны, которые всегда бились о причал портового города Радага с привычным, успокаивающим ритмом, вдруг стали ниже. Тише. Как будто вода решила уйти.

Старый лоцман, проживший на море пятьдесят лет, стоял на краю пирса и смотрел на горизонт. Его глаза, выцветшие от соли и ветра, сузились. Он видел это своими глазами: океан просто уходил.

Вода словно исчезала, как будто кто-то выдернул пробку на дне.

— Келл! — крикнул кто-то сзади. Голос был высоким, испуганным. — Келл, что происходит?!

Лоцман не обернулся. Он смотрел на горизонт, где линия воды дрожала, будто живая.

— Не знаю, — ответил он. — Я не знаю.

Чайки не кричали. Они сидели на мачтах — десятки, сотни птиц, — сложив крылья, и молчали. Даже их хриплые голоса, которые Келл слышал каждое утро пятьдесят лет, исчезли.

Вода уходила. Медленно, но неумолимо. Будто мир решал, что океан ему больше не нужен.

Песок дрогнул.

Сначала — едва заметно, будто кто-то прошёлся под землёй. Потом — сильнее. Барханы поползли в стороны, обнажая камни, которых никто никогда не видел. Чёрные, гладкие, с вмятинами, похожими на следы пальцев.

Караван, шедший на север, остановился. Двадцать повозок, гружёных шерстью, солью и редким деревом, замерли посреди пустыни. Верблюды прижали уши и легли на землю, уткнувшись мордами в песок. Люди вышли из повозок, вглядываясь в горизонт.

Там, где небо сходилось с землёй, появилась тонкая чёрная нить. Она росла, пульсировала, дышала.

— Что это? — спросил кто-то. Голос срывался на шёпот.

Никто не ответил. Потому что все смотрели туда, где небо рвалось.

Там, где земля уже ничего не значила — ни для королей, ни для богов, ни для тех, кто живёт между мирами, — над пустотой, которая не принадлежала никому, небо треснуло.

Как ткань, которую кто-то рвёт с двух сторон. Края трещины загибались, пульсировали, дышали холодом — таким сильным, что даже камни под ней начали покрываться инеем.

Изнутри ничего не было видно. Только темнота. Абсолютная, совершенная темнота, которая не отражала свет.

Из неё что-то выпало.

Прямо в песок.

Упало на дюну, и песок осыпался, как будто сам испугался прикосновения.

Воздух стал плотным. Как вода. А потом и он тоже начал исчезать.

И наступила тишина, которой не было конца.

Глава 1

Особняк стоял тихо.

Тяжёлой, давящей, как одеяло, тишиной, которое не скинуть. Эта тишина поселилась в особняке уже несколько дней назад, с той самой ночи, когда они вернулись из Угрюмых Холмов без него.

Морвен не выходила из комнаты Томлина.

Она сидела на его кровати. Ноги поджаты, спина прямая. В руках она сжимала старый мешочек для муки — тот самый, засаленный, с выцветшей тесьмой, который всегда висел у него на поясе. Иногда она проводила пальцем по шву, по потёртой ткани, по завязанному узлу. И снова сжимала. Крепче.

За окном светало. За окном темнело. За окном снова светало. Она не считала дни. Она не смотрела на солнце. Она просто сидела и сжимала.

Дверь комнаты была открыта. Всегда. С той ночи она так и стояла открытой, чтобы он, если вдруг вернётся, мог войти. Чтобы она услышала его шаги. Но шагов не было. Была только тишина.

Фанс стоял в коридоре, глядя на этот проём.

Он уже приходил сюда трижды. Первый раз — утром после возвращения, когда она даже не подняла головы. Второй — через день, когда он принёс чай и нашёл его нетронутым на подоконнике, а её сидящей в той же позе. Третий раз он даже не зашёл — просто постоял, посмотрел и ушёл.

Четвёртого раза не было.

Но сегодня он понимал, что четвёртый раз обязан состояться. Потому что мир не ждал. Потому что у них были враги. Потому что Томлин не вернулся бы, если бы они просто сидели и ждали.

Фанс шагнул в дверной проём.

Комната встретила его тем же, что и в прошлые разы: запахом пыли и старого дерева, полумраком из-за задёрнутых штор, тишиной. Морвен сидела на кровати — та же поза, тот же мешочек в руках.

Она не подняла головы, когда он вошёл.

Фанс остановился в шаге от неё. Стоял, глядя на её руки, сжимающие выцветшую ткань.

— Морвен, — сказал он. Голос звучал ровно. — Ты нужна нам. Нам нужно действовать дальше. Мы не справимся без тебя.

Она не ответила. Её пальцы сжали мешочек сильнее — костяшки побелели.

— Ты слышишь меня?

Она подняла голову. Медленно. Глаза её были сухими, но под ними залегли глубокие тени, и лицо было бледным — как у той, первой Морвен, которую он встретил, когда она ещё была призраком.

— Я не нужна вам, — сказала она. Голос её был ровным, без эмоций, без дрожи. — Я нужна ему.

Фанс сжал губы. Выдохнул. Собрался.

— Его нет, Морвен. Ты знаешь это.

— Ты не знаешь, — сказала она. Голос её не изменился, но в нём появилась сталь. — Ты не знаешь, что там. Ты не знаешь, жив он или нет. Ты даже не знаешь, как это работает. Никто не знает.

— Я знаю, что мы теряем время, — сказал он, и голос его стал жёстче. — Если мир рухнет — его смерть будет бессмысленной. Томлин не хотел бы, чтобы мы сидели здесь и ждали.

Морвен встала.

Это было резко — она просто оказалась на ногах, и Фанс на мгновение отшатнулся. Но она не смотрела на него. Она смотрела в пустоту, туда, где когда-то стоял он.

— Ты думаешь, я забочусь о мире? — спросила она. Голос её стал тихим — таким тихим, что Фанс едва слышал. Но в нём не было слабости. Только лёд. Только та ледяная пустота, которая была страшнее крика. — Мир забрал его. Мир забрал то, что у меня было. — Она повернулась к нему, и в её глазах он увидел то, что не видел никогда раньше. Глухую, абсолютную готовность сжечь всё, что осталось. — Мир может гореть.

Она повернулась к нему спиной.

Фанс стоял, не зная, что сказать. Он видел горе раньше. Он видел отчаяние. Но это было другим. Это была не боль. Это была пустота, которая больше не хотела ничего, кроме молчания.

Он хотел сказать что-то ещё. Что-то, что помогло бы достучаться до неё. Но слов не было.

Он ушёл.

Морвен осталась одна.

Она стояла, глядя на стену, где висел его старый плащ. Потом медленно опустилась обратно на кровать. Снова поджала ноги. Снова сжала мешочек.

За окном снова светало. За окном снова темнело.

А она сидела и ждала.

Время в комнате будто остановилось. Тишина, которая сначала давила на уши, теперь стала густой, почти осязаемой. И в этой тишине, в самом её центре, начал зарождаться едва уловимый шорох, похожий на шелест листвы. В комнате стало чуть светлее. Из воздуха, как из воды, появилась Аэриэль. Она парила у потолка, потом медленно опустилась — села на подоконник, хотя не касалась его. Её тело было полупрозрачным, а края были слегка размыты.

Она не говорила ничего. Просто сидела и смотрела на Морвен.

Долгая тишина.

— Ты пахнешь дождём, — сказала Морвен, не поворачивая головы. — Ты всегда пахнешь дождём.

— Это потому что я часть дождя, — тихо ответила Аэриэль. — Не самая важная часть. Но я там.

Морвен ничего не сказала.

Аэриэль смотрела на неё, но не знала, что сказать. Она никогда не знала, что говорить людям в такие моменты. Ветер не утешает. Он просто дует.

— Я никогда не понимала, почему вы, люди, так тяжело переживаете отсутствие, — сказала она наконец. — Когда меня нет, я просто… не здесь. Но я есть где-то ещё. А когда вы теряете кого-то… вы чувствуете, что его нет нигде.

Она замолчала, подбирая слова.

— Мне кажется, это ужасно, — добавила она. — Быть нигде.

Морвен посмотрела на мешочек.

— Раньше я не боялась этого, — сказала она. — Я была призраком, я была нигде. А потом он сказал мне, что я дома.

Она провела пальцами по ткани.

— А теперь он сам — нигде, — прошептала она.

Аэриэль не знала, что на это сказать. Она чувствовала, как воздух в комнате становился тяжелее. Она хотела помочь, но не знала как. Она делала то единственное, что умеет: она подошла ближе — не касаясь, но садясь рядом на пол, так что их плечи почти соприкасались.

— Я не знаю, как это исправить, — сказала она. — Но я знаю, что ты не одна. Я здесь. Я не умею утешать, но я могу быть рядом.

Морвен молчала. Но её дыхание становилось глубже.

Прошло время. Может, минута. Может, десять.

— Мне кажется, я больше не могу здесь оставаться, — сказала Аэриэль.

Морвен медленно повернула голову.

— Что?

— Я не знаю, где моё место, — сказала Аэриэль. — Здесь я чувствую себя… чужой. Я не человек, я не могу жить в доме, спать, есть, чувствовать так, как вы. Я ветер. А ветра не живут в домах.

Она опустила глаза в пол.

— Томлин называл меня «дух ветра». И он был прав. Я дух. Я должна быть там, где я могу быть свободной. Я должна найти своё место. Не то, где меня принимают… а то, где я нужна.

Она подняла глаза.

— Я не знаю, что это за место. Но я должна его найти.

Морвен смотрела на неё долго. Потом, на мгновение, её рука слегка дёрнулась, будто она хотела коснуться Аэриэль. Но она этого не сделала.

— Ты уходишь, — сказала она.

— Да, — ответила Аэриэль. — Но я вернусь. Я не знаю, когда. Но я вернусь.

Морвен отвела взгляд.

— Я понимаю, — сказала она. — Я тоже искала своё место. Я нашла его. А теперь потеряла всё.

Она замолчала. Потом произнесла тихо, почти шёпотом:

— Но я не перестану искать. Даже если он умер… я найду способ вернуть его. Я не знаю как, но я найду.

Она сжала мешочек крепче.

— Я не сдамся.

Аэриэль посмотрела на неё. Она увидела что-то новое в её глазах. Что-то, чего раньше не было. Или было, но она не умела это различать.

— Ты сильная, — сказала она. — Я всегда это чувствовала. Когда я смотрела на тебя, я чувствовала… напряжение. Я не знала, что это значит. Но теперь я понимаю. Это была сила.

Она поднялась.

— Когда я найду своё место, я пришлю тебе ветер, — сказала она. — Просто чтобы ты знала, что я помню.

Она стала прозрачнее, её края начали таять.

— Прощай, Морвен.

Морвен посмотрела на пустое место, где только что была Аэриэль.

— Прощай, — прошептала она.

Тишина.

Осталась только она и огонь в груди, который она сама ещё не осознала.

***

Гостиная особняка была полна людей, но в ней царила та же тишина, что и во всём доме. Сэр Октахад стоял у камина, его доспехи тускло блестели в свете догорающих свечей. Боррин сидел на скамье, опустив руки на колени, его борода была растрёпана, а взгляд устремлён в пол. Элдор прижимал к груди розового кролика, который тихо сопел, уткнувшись носом в его рукав. Профессор Элбин сидел в кресле, сжимая в руках пустую шкатулку из-под обелиска, и его пальцы дрожали. Леди Иви с маэстро Муррцио на коленях сидела у окна, глядя на засыпающий сад. Даже ящер, Ардем-младший, притих у двери, поджав хвост.

Фанс стоял у стола, развернув карту, но не смотрел на неё.

Все ждали.

Шаги на лестнице раздались неожиданно. Тихо, но отчётливо. Ступенька скрипнула, потом ещё одна. Кто-то спускался медленно, но без колебаний, будто знал, куда идёт.

Морвен вошла в гостиную.

Она была бледной, под глазами залегли тени, волосы небрежно собраны в хвост — не как обычно, когда она следила за каждой прядью. Одежда была мятой, не той, в которой она ходила раньше. Но она стояла прямо. Её руки были пусты — мешочек остался наверху. И в её взгляде, усталом и сухом, было что-то новое. Что-то твёрдое.

Все повернулись к ней.

Фанс первым нарушил молчание. Он сделал шаг к столу, развернул карту шире, будто приглашая её подойти.

— О, Морвен, — сказал он, и голос его звучал ровно, но в нём слышалась облегчённая нотка. — Тебя как раз не хватало. Мы должны действовать. Наш мир в опасности, а мы даже не до конца понимаем, в чём дело.

Он ждал, что она подойдёт к столу. Она не двинулась.

— Фанс, — сказала она. Голос её был тихим, но в нём не было слабости. — Я не намерена бросать Томлина, где бы он ни был.

Она перевела взгляд на карту, на стол, на всех, кто смотрел на неё.

— Я найду Томлина. Я не знаю, как, но я найду способ вернуть его. Если вы ищете ответы о мире — ищите. Я буду искать ответы о нём.

Тишина. Она не повысила голоса, но слова повисли в воздухе, как вызов.

Фанс сжал край стола. Он пытался говорить спокойно, но в голосе прорезалось раздражение, которое он больше не мог скрывать.

— Его нет, Морвен. — сказал он, и каждое слово звучало как удар. — Ты не можешь искать того, кого нет. Мы должны сосредоточиться на том, что мы можем спасти.

Морвен шагнула вперёд. Один шаг. Ровно столько, чтобы оказаться напротив него, за столом.

— Ты видел его смерть? — спросила она. Голос её дрогнул, но не сломался. — Почему ты так уверен, что он мёртв?

Она не ждала ответа.

— Я не знаю, где он. Но я знаю, что он не просто умер. Я чувствую это.

Она повернулась. Быстро. Резко. И пошла назад к лестнице, ведущей к комнате Томлина.

Дверь за ней хлопнула.

Тишина, которая осталась, была тяжелее, чем до её прихода.

Первым зашевелился Элбин.

Он поднялся медленно, опираясь на подлокотники кресла. Лицо его было серым, морщины глубже, чем вчера, глаза потухшие. Он смотрел на дверь, но видел что-то другое.

— Я должен уйти, — сказал он. Голос его звучал тихо, но отчётливо.

Он перевёл взгляд на Фанса.

— Это всё… слишком опасно для меня. Я старый учёный, я не воин. Я не могу рисковать жизнью.

Он сжал шкатулку в руках — пустую, бесполезную.

— Я вернусь в Академию. Там есть архивы… может быть, я найду что-то полезное, если буду в безопасности.

Он встретился взглядом с Фансом.

— Прости. Я не могу.

Фанс не попросил его остаться. Он просто кивнул. Молча. Медленно.

Дверь за Элбином закрылась тихо. Не хлопнула — просто мягко встала на место, будто он уже не хотел беспокоить этот дом своим присутствием.

В гостиной вновь повисла тяжёлая тишина. Слышно было, как потрескивают догорающие свечи, как где-то в саду ветер шевелит листву, как дышит Ардем-младший у двери, прижав хвост к животу.

Фанс стоял у стола. Он смотрел на карту, на линии, которые он рисовал, на пометки, которые уже казались бесполезными. Потом его рука сжалась в кулак, и он с силой ударил по столу.

Грохот разнёсся по комнате. Чернильница подпрыгнула, несколько перьев скатились на пол. Сэр Октахад вздрогнул, его доспехи слабо звякнули. Леди Иви прижала к себе маэстро Муррцио, кот приоткрыл один глаз, но не шелохнулся. Боррин поднял голову, и в его взгляде мелькнуло понимание.

— Чёрт! — сказал Фанс. Голос его был глухим, с хрипотцой, которую никто не слышал в нём раньше. — Что с нами происходит? Мы должны быть вместе.

Он провёл рукой по лицу, тяжело выдохнул. Его пальцы дрожали — он не пытался их унять.

Ардем поднял голову. Он лежал у камина, положив морду на передние лапы, и его глаза, тусклые и усталые, смотрели на Фанса.

— Боюсь, Морвен переубедить не получится, — сказал он тихо. Голос его был ровным, без привычной ворчливости, и в этом было что-то новое. Тяжёлое. — Я знаю, что такое терять. И я знаю, что, когда теряешь, никто не может тебя вернуть. Только ты сам решаешь, когда остановиться.

Он замолчал на мгновение, потом добавил:

— Но даже без неё мы должны действовать.

Фанс поднял голову. Он смотрел на дракона, на его тусклую чешую, на усталые глаза, и в его взгляде мелькнуло уважение.

— Ты прав, — сказал он. — Возможно, мы единственные, кто знает о проблеме... Или нет?

Сэр Октахад шагнул вперёд. Его доспехи, всё ещё покрытые царапинами и вмятинами, скрипнули, когда он повернулся к Фансу.

— Ты думаешь, есть те, кто уже сталкивался с этим, как и мы? — спросил он. Голос его звучал глухо.

Фанс посмотрел на него. Потом перевёл взгляд на карту, на линии, которые он рисовал, на точки, которые он отмечал. Провёл пальцем по одной из них.

— Возможно, — сказал он. — Я думаю, это нам и предстоит выяснить.

Элдор поднял голову от кролика, который мирно сопел у него на руках. Его голос был тихим, неуверенным, но в нём слышалось беспокойство.

— И к кому мы обратимся? — спросил он. — Не сочтут ли нас безумцами?

Фанс усмехнулся. Криво, без веселья.

— Будем надеяться, что нет, — сказал он. — Потому что если нас сочтут безумцами, мы останемся совсем одни.

Тишина в гостиной стала чуть легче.

***

Морвен сидела на полу у кровати Томлина. Спиной к стене, колени поджаты к груди.

Слёзы пришли не сразу. Сначала была просто тяжесть — в груди, в горле, в глазах. Она не могла дышать, но не плакала. А потом что-то внутри треснуло, и они потекли. Тихо, беззвучно, одна за другой.

Она вспомнила, как впервые увидела его.

Тот дурацкий разговор в пекарне. Он стоял с открытым ртом и смотрел на неё, как на привидение. Ну, она и была привидением. А он — просто пекарем. Он не боялся её. Он даже не сомневался — просто согласился помочь. «Ладно, — сказал он тогда, — но только если мы будем делать перерывы на обед. Я не могу искать пропавших отцов на пустой желудок». Она тогда подумала: «Какой идиот». А сейчас она отдала бы всё, чтобы услышать его голос ещё раз.

Она вспомнила ярмарку у дворфов.

Как он впервые попробовал эль — «Каменное брюхо» Брунди. Как его лицо расплылось в блаженной улыбке. Как он пытался повторить боевой клич дворфов и чуть не упал со скамьи. Как она тогда сидела на бочке и смотрела на него — на его дурацкую улыбку, на его руки, которыми он так смешно жестикулировал. Он был пьян, счастлив и абсолютно беззащитен. И она тогда почему-то улыбнулась. Впервые за долгое время.

Она вспомнила, как они улетали от клоунов.

Как Ардем петлял в воздухе, как пироги с лимонным кремом свистели мимо ушей. Как он кричал: «Влево!», и она едва успевала пригнуться. Как он схватил её за руку — впервые по-настоящему, когда она стала почти материальной, — и она дёрнула его на спину дракона. Как она тогда почувствовала его пальцы на своём запястье. Тёплые. Настоящие. И как он потом спросил: «Ты меня поймала?» — с таким удивлением, будто она сотворила чудо. А она просто не могла отпустить.

Она вспомнила друидов.

Как старый друид сказал, что она должна уйти, что её время истекло. Как она начала растворяться, чувствуя, как холод разливается по телу. Как он побежал за ней — пекарь, лучник, дурак, который никогда не умел сдаваться. Как он прыгнул и схватил её за руку, когда она уже почти исчезла. «Я люблю тебя, — сказал он тогда. — Не уходи». И мир остановился. Она помнила это тепло — его руки, его слова, его взгляд. Она помнила, как упала в его объятия, как почувствовала его дыхание на своей коже. И как потом, на поляне, стоя на коленях, смотрела на него и не могла поверить, что это правда. Что он есть. Что он любит её.

Она сжала мешочек так сильно, что костяшки побелели.

— Ты дурак, — прошептала она. Голос её дрожал, срывался. — Ты просто дурак. Зачем ты полез туда? Зачем?

Слёзы текли по щекам, капали на мешочек, оставляя тёмные пятна на ткани.

Она закрыла глаза. И вдруг — мысль.

Резкая. Ясная. Как луч света в темноте.

Друиды.

Она вспомнила, как старый друид говорил о «Тонких Местах» — границах между мирами, где реальность истончается. Как он касался её запястья плющом и чувствовал её связь с миром духов. Как он сказал: «Ты цепляешься за берег, когда течение давно унесло твою лодку». Тогда она не поняла. Тогда она просто хотела остаться.

А теперь она поняла.

Если есть границы между мирами, значит, есть и способ пересечь их. Если она была призраком и вернулась — значит, есть путь обратно. Если она могла коснуться его, будучи мёртвой, — значит, есть способ найти его, даже если он потерян.

Она открыла глаза.

Слёзы всё ещё текли, но в её взгляде появилась надежда.

Друиды. Они помогли ей, когда она была потеряна. Они могли помочь ей снова.

Она медленно поднялась. Ноги дрожали, но она стояла.

Она посмотрела на дверь. Там, за ней, был коридор. Лестница. Гостиная. Люди, которые ждали. И мир, который не собирался ждать.

— Я найду тебя, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Я не знаю как. Но я найду.

Она шагнула к двери. Первый шаг был тяжёлым. Второй — легче.

Она шла к ним, чтобы сказать, что ей нужно уйти. Чтобы сказать, что она знает, куда идти. Что она будет искать его — даже если весь мир скажет ей, что это бессмысленно.

Морвен спускалась по лестнице быстро, почти бегом. Её шаги гулко разносились по коридору, и в них слышалось что-то новое. Живое. Почти забытое.

Она влетела в гостиную, и все обернулись.

Фанс стоял у стола, сжимая край карты. Боррин поднял голову от кружки. Сэр Октахад замер у камина. Элдор оторвался от кролика. Леди Иви посмотрела на неё поверх головы маэстро Муррцио. Даже ящер поднял морду от пола.

Морвен не остановилась. Она метнулась к лестнице, ведущей в её комнату, и на ходу бросила:

— Мне нужно уехать! Я всё объясню потом!

Она скрылась наверху. В комнате послышался грохот — она собирала вещи, быстро, с той же лихорадочной энергией, с которой только что спускалась.

Все переглянулись.

Фанс вышел из-за стола, подошёл к лестнице, поднял голову вверх.

— Морвен! — крикнул он. — Ты не можешь просто уйти! Мы должны действовать вместе!