Дверь Изнанки

Чезаре медленно перевел взгляд на брата. Его губы, всегда безупречно очерченные, едва заметно скривились в брезгливом раздражении.

— Ты настолько не уважаешь меня, Родриго? — спросил он опасно тихим тоном. — Будь на твоем месте любой другой, он бы уже висел на мясном крюке в холодильнике Саут-Уотер с содранной кожей, просто в назидание остальным, чтобы помнили цену лжи.

Родриго заметно напрягся.

— О чем ты, брат? Ребята действительно роют носом землю…

— Хватит! — Чезаре со стуком поставил бокал на стол. Жидкость внутри плеснула о стенки. — Перестань держать меня за идиота. Только слепой или покойник не заметил бы, как ты на нее пялился все это время. Весь этот маскарад, вся эта твоя забота, когда ты прикидывался ее преданной «подруженькой», чтобы быть рядом и оберегать… Соберись, брат. Наша дорогая Снежинка решила обыграть лично Чезаре Моретти. Она ушла с заказом очень серьезных людей, за который нас обоих выпотрошат и скормят свиньям в стоковых дворах.

— Там была погоня, — Родриго в отчаянии даже повысил голос. — Она словила пулю! Я видел кровь, Чезаре! Она едва переставляла ноги, ее мотало из стороны в сторону. Мы же семья, мать твою… как ты можешь думать, что она в таком состоянии планировала побег?

— Семья? — Чезаре встал, его силуэт на фоне огня казался неестественно вытянутым. — Значит, найди мне ее труп. Найди ее разлагающуюся тушу в какой-нибудь сточной канаве, принеси мне ее голову, и мы предадим ее земле со всеми почестями. Но найди ее.

Чезаре снова отвернулся к огню, давая понять, что аудиенция закончена. Родриго застыл на секунду, его кулаки сжались так, что костяшки побелели, открыл рот, чтобы что-то сказать, но в итоге молча развернулся и вышел, с силой захлопнув за собой дверь.

В наступившей тишине Чезаре долго смотрел на гаснущие угли. Затем он поднес стакан к губам и едва слышно вздохнул в пустоту кабинета:

— Где же ты пропадаешь, моя Снежная королева?

Уголья осели с тихим шорохом, и в кабинете стало еще темнее.

Чезаре не двигался. Он стоял у камина, держа стакан на весу, и в какой-то момент обнаружил, что рука его застыла под одним углом уже довольно давно, а виски в хрустале так и не выпит. Он опустил взгляд на жидкость. Янтарь поймал последний отсвет и держал его в себе, тяжелый и неподвижный, как все в этой комнате.

Пахло торфом, дубом и остывающим пеплом.

А потом откуда-то пробился другой. Дешевое мыло с хвоей и щелочью, аптечное, за пятнадцать центов брусок. Так пахли ее волосы, когда она наклонялась над разложенной на столе схемой и упрямо молчала, потому что уже нашла в его плане ошибку, но хотела, чтобы он нашел ее сам. Он помнил жилку у нее на шее. Она начинала биться чаще, когда он подходил ближе, чем следовало. Он отметил это в первый же год и запомнил, как запоминал все полезное: слабость это рычаг, а рычаг это власть. Чезаре стоял в темноте и пытался вспомнить, что собирался сделать с этим рычагом.

Ничего не вспоминалось.

У нее огнестрельное ранение. Он представил это с ненужной, оскорбительной отчетливостью: как ее развернуло ударом, как она выругалась, как зажала рану ладонью и пошла дальше, оставляя за собой то, что смоет первый же дождь.

Он обнаружил, что зол, и решил, что зол на брата. Стакан треснул у него в руке.

Боль пришла с запозданием, тонкой горячей чертой поперек ладони. Виски потек вместе с кровью, разъедая порез, и Чезаре смотрел, как густые темные капли собираются на костяшках и падают на ковер, оставляя пятна, которые прислуга будет долго выводить.

— Аллонзо.

Тень за дверью отделилась от стены и вошла, не спрашивая. Чезаре не обернулся.

— Партия от Дженовезе. Кто принимал.

— Кастеллано, босс.

— Насколько он ошибся в счете?

Пауза вышла короткая, но она была.

— Ящик, сэр. Он сказал, бой при разгрузке.

— Ящик, — повторил Чезаре тоном, которым он обычно предлагал людям сигарету перед тем, как объяснить, чем они его огорчили. — Бой при разгрузке.

Он наконец повернулся. Аллонзо стоял неподвижно, но взгляд его на секунду метнулся вниз, к пятнам на ковре. Чезаре отметил это движение и решил, что оно ему не нравится.

Ящик. За такое в этом доме не поднимали головы от бумаг. Но человек, который прощает ящик, через месяц теряет три ящика, а через полгода теряет уважение, и вот это уже стоит куда дороже партии от Дженовезе. Объяснение вышло логичным и совершенно достаточным.

— Приведи его.

— Сейчас?

— Сейчас.

Дверь затворилась.

Чезаре достал из внутреннего кармана платок с монограммой отца и туго обмотал ладонь, затянув узел зубами. Ткань потемнела почти сразу, кровь расползлась поверх вышитых букв, размывая их до бурого пятна. Он безразлично посмотрел на это и опустил руку.

Под тугой повязкой пульс начал успокаиваться. А вместе с ним успокаивалось и все остальное: комната перестала давить, запах хвои и щелочи выветрился, и мир снова обрел те надежные очертания, в которых Чезаре Моретти умел жить.

Внизу, за двумя перекрытиями, хлопнула дверь. Кто-то коротко вскрикнул, и звук оборвался.

Он подошел к столу, сел и положил перевязанную руку перед собой ладонью вниз, ровно, как кладут документ, требующий подписи.

* * *

Сознание возвращалось ко мне рывками, словно старый кинопроектор заело на самом интересном кадре. Сначала в нос ударил запах из смеси лаванды и хозяйственного мыла. Потом пришла боль. Плечо больше не дергало, боль превратилась в ноющую, кажется, это хороший знак.

Я разлепила веки и уставилась в потолок. Прямо над кроватью по желтоватым обоям лениво ползла муха, и этот процесс казался мне самым важным событием во Вселенной. С лауданумом я определенно переборщила. Сколько я проспала? По моим прикидкам, я выпала из реальности на сутки с лишним. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь плотные шторы, был подозрительно похож на закатный. Я осторожно села на скрипнувшей подо мной кровати, пытаясь собрать мозг в кучу. На меня из-за приоткрытой двери ванной комнаты приглашающе смотрело зеркало над раковиной. М-да уж. Хотелось старого доброго кофе и яичницы с беконом, а не порции оккультного адреналина. С замиранием сердца я все же подошла к зеркалу. Ждала инея, теней, шепотов или крови из глаз. Но зеркало молчало. Из него на меня смотрела осунувшаяся девка с дикими глазами, но спецэффектов больше не было. Я сняла старые бинты. Кровь под ними подсохла, края раны стянулись, и хотя все плечо было желто-фиолетовым от огромного кровоподтека, краснота и жар ушли. Натягивая то самое вырвиглазное розовое платье, я непроизвольно сморщилась. Выгляжу как бордель на гастролях. Эта фуксия в сочетании с моими тяжелыми ботинками на подковах была апогеем безвкусицы. С тяжелым вздохом сунула сверток с платком в карман, хоть какой-то плюс у этого платья был. Даже не прикасаясь кожей, я ощущала исходящий от него холод.

Я спустилась на первый этаж, стараясь не слишком громко топать ботинками по деревянным ступеням. Из холла доносился бодрый, рассыпающийся искристым звоном фортепианный пассаж. Патефон выжимал из иглы все, на что та была способна, и джаз заполнил помещение своим пьянящим ритмом. У «девчонок Мэгги» была своя, особая атмосфера. В закатных лучах, прорезавших табачный дым, дефилировали пара смазливых парней с голыми торсами в блестках и девицы в страусиных перьях, чей наряд прикрывал чуть меньше, чем ничего. Все были на взводе. Чикагское дно никогда не жило будущим, только короткими всплесками эйфории и дешевого спиртного.

Крошка Китти восседала у стойки, закинув ногу на ногу так, что полоска чулок над подвязками слепила белизной глаза. Она неспешно курила через длинный мундштук, о чем-то воркуя с типом в помятой тройке, который выглядел так, будто провел последние три ночи в подвале за игрой в покер. Увидев меня, Китти расплылась в широкой, хищной улыбке.

— О, солнышко наше встало! — пропела она, пуская кольцо дыма под потолок. — Ну и видок у тебя, детка. Напоминаешь подвыпившую графиню, которую выкинули из несущегося поезда. Оставайся на вечер. Мэгги закатывает грандиозную гулянку. Ждем шишек из Южной Лупы. Будет океан выпивки и ни одного цента не возьмем со своих!

В дверях подсобки появилась сама Мэгги, вытирая руки о необъятный алый халат.

— Матерь божья, Тесс! Как можно дрыхнуть столько времени? Я уж думала, у тебя передоз, и мысленно прикидывала, как бы потихоньку избавиться от твоего бренного тела, чтобы копы не пронюхали, — она подошла ближе, бесцеремонно взяла меня за подбородок и удовлетворенно хмыкнула. — Вижу, лауданум сделал свое дело. Жить будешь, хоть и рожа кривая. Кстати, ты и правда можешь остаться. Скажи спасибо Родриго. Пока ты пускала слюни на подушку, Тень Чезаре почтила наше скромное заведение визитом.

Я застыла. Сердце сделало кульбит.

— Он был здесь?

— О-о, был, — Китти томно потянулась. — Такой мужчина… Только все девочки знают, что у него не хер из-под пальто топорщится. Мэгги чуть богу душу не отдала со страху, когда он вошел в холл без предупреждения.

Мэгги кивнула, понизив голос до заговорщицкого шепота.

— Родриго знает, что ты здесь, Тесс. Но он пришел один. Сказал, что прикроет это направление, чтобы люди Чезаре не совались сюда в ближайшее время, — она хмыкнула, — Это ты удачно подружилась с Тенью, хотя я бы на твоем месте такого кавалера оседлала и забесплатно. В общем, он дал тебе фору. Пока. Но Чезаре хоть красавчик, но не дурак, Родриго вечно врать не сможет. Так что тусуйся с девочками, пей, ешь, только клиентов в этом розовом пиздеце не распугивай. Пару дней можешь перекантоваться, но не больше.

— Не могу, — я покачала головой, чувствуя, как внутри все сжимается от упоминания Чезаре. — Мне нужно валить из Чикаго. И желательно сегодня. Хорошо бы в Нью-Йорк, затеряться среди миллионов, но у меня едва наберется семнадцать баксов.

Мне нужно было точно знать, сколько стоит свобода.

— Мэгги, можно я позвоню из твоего кабинета? Мне нужно в справочное бюро вокзала.

Хозяйка притона отрицательно махнула рукой.

— Не дам я тебе свой телефон, и не проси. На станции сидит центральная коммутаторша — та еще крыса, продает инфу тем, кто больше платит. Она каждый мой входящий-исходящий по голосу узнает. Слишком большой риск. Иди за угол, через пару кварталов, на перекрестке Уэнтуорт и Тридцать девятая, стоит общественный таксофон.

Я кивнула, накинула сверху чью-то брошенную у входа серую шаль, чтобы не слепить прохожих фуксией своего наряда, и вышла в вечерний Чикаго. Воздух был промозглым и вонючим от гари паровозов. Ноги в ботинках старьевщика уже привыкли к весу подошвы, а остатки опиума в крови мягко сглаживали острые углы реальности. Я зашла в заплеванную телефонную будку и захлопнула за собой стеклянную дверь, отрезая шум улицы. Достала пятак, сунула его в узкую щель аппарата.

— Центральная, соедините со справочной вокзала Ла-Салл. Восточное направление, — быстро проговорила в черную пасть трубки.

— Минутку, соединяю, — донеслось равнодушное сопрано телефонистки.

Послышались щелчки, какой-то странный шум в линии. Гудки не начались. Вместо них сквозь шипение и треск вдруг прорезался четкий женский голос. Знакомый. Тот самый, что нашептывал мне ночью. Только теперь женщина не шептала, а звук имел единственный источник.

— Тереза… — произнесла трубка. — Пусти меня, Тереза.

Первым моим порывом было сорвать трубку с провода, но я сдержалась и вцепилась в нее еще крепче. Я должна была это закончить. Прямо сейчас.

— Кто ты такая? — хрипло спросила я. Мое дыхание запотело на стекле будки плотным белым пятном.

— Кто ты такая?.. — зеркально, в точности копируя мою интонацию, отозвался голос.

— Что тебе нужно от меня? Зачем ты лезешь в мою голову?

— Зачем ты лезешь в мою голову?.. — издевательски повторила собеседница. Ее голос дрожал, будто связь вот-вот оборвется.

— Блять! — я не выдержала и ударила кулаком по стене кабинки. — Это не смешно, сука! Я хочу, чтобы ты просто отъебалась от меня! Не жри мой мозг! Забирай свой ебаный шелк и убирайся к чертям!

В ответ раздался тихий, колючий смех, от которого внутри все сворачивалось в ледяной комок.

— Стань тенью в тени… — прошептала трубка, и я услышала в линии уже не только голос, но и какой-то тихий гул на фоне. — Врасти в темноту.

— Это мы уже слышали, — цыкнула я и с размаху бросила трубку на рычаг. Пятерка безвозвратно пропала в чреве автомата.

Я стояла, уткнувшись лбом в холодное стекло кабинки, и чувствовала, как по позвоночнику стекают капли пота. Разум, воспитанный улицей, кричал: «Ты просто ловишь опиумный откат». Но рука, сжимавшая платок в кармане, ощущала его биение. Теперь отрицать свою новую реальность было просто опасно.

Спустя минуту я отдышалась, вытерла лицо краем шали. Нужна информация. Второй никель провалился в недра таксофона.

— Ла-Салл. Справочная!

На этот раз связь была идеальной.

— Справочное бюро вокзала Ла-Салл, добрый день, — прощебетала вполне реальная девушка. Ее голос привел меня в чувство.

— Билеты на восток. До Нью-Йорка, — быстро затараторила я. — Ближайшие рейсы.

— Прямой «20th Century Limited» уходит через три часа. Место в спальном вагоне — пятьдесят три доллара.

Я присвистнула.

— Грабеж среди бела дня… А что попроще есть? У меня бюджет, скажем так, сильно ограничен. На сколько хватит пятнадцати долларов?

Девушка зашуршала какими-то бланками. В линии послышались отдаленные звуки вокзала: свистки паровозов, объявления, шарканье сотен ног.

— Посмотрим… Вы можете доехать до Кливленда, штат Огайо. Это обойдется вам в тринадцать долларов в общем вагоне для чернорабочих. Или Толидо, Огайо — десять долларов пятьдесят центов. Ближайший пригородный экспресс в этом направлении отправляется завтра в девять утра.

— Чистый грабеж, — пробурчала я под нос. — Десять пятьдесят за плацкарт в ад…

— Простите, я не расслышала? — переспросила девушка.

— Ничего. Спасибо, дорогуша. Толидо так Толидо. Звучит как сказка.

Я повесила трубку. Решено. Ехать нужно в самый час пик, утром, когда рабочие штурмуют платформы. Девять утра идеально мне подходит. Затеряться в этом многотысячном людском фарше легче всего. У меня есть день. Значит, сегодня я могу себе позволить… чуть-чуть пошалить. Окунуться напоследок в то самое пьяное и разгульное Чикаго, которое я обожала всем сердцем до того, как вляпалась в эту оккультную чертовщину.

Я вернулась в «Приют Мэгги». Вечеринка уже набирала обороты, превращая дневной холл в филиал ада для пуритан. Граммофон с неистовством выплевывал ритмы «чарльстона». Воздух загустел от дыма папирос, смешанного с резким запахом «банного джина» и едким душком «нидл-бир» — дешевого пива, которое для крепости накачивали чистым спиртом с помощью шпри