Дверь Изнанки

Свернув в узкий проезд между Форкер-стрит и Тейлор, едва не вписалась плечом в стену. В лицо ударил запах гнили и мочи, смешанный с какой-то серной гарью из подвала. Из темноты донеслось пьяное бормотание. Кто-то спал в подворотне, укрывшись вчерашним выпуском Chicago Tribune. Дальше. Только дальше.

Вылетела на Халстед-стрит. Справа красовался ресторан «Золотой наперсток». Из его открытых дверей хлестал бодрый фокстрот, слышался женский смех и звон посуды. У входа женщина в роскошном боа и мужчина в котелке о чем-то громко спорили, не обращая внимания на происходящее вокруг.

— …говорю тебе, этот саксофонист вчера… — донеслось до меня.

— …чтоб я еще раз пошла в этот… — ответила его спутница.

Их голоса оборвались, когда я пронеслась мимо, обдав их запахом крови и пота. Мужчина что-то крикнул вслед, возможно, возмущенно, но прохладный ветер с озера Мичиган тут же унес его слова. Снова поворот. В темную, узкую щель Десплейнс-стрит.

Тупик. Твою мать.

Глухая кирпичная стена в десяти футах. Ни дверей, ни проходов. Ржавая пожарная лестница висела слишком высоко, мне было не допрыгнуть даже в здоровом состоянии, не то что с простреленным плечом. От мусорных баков несло так сильно, что мой желудок подпрыгнул к самому горлу. Я развернулась, тяжело дыша и прижимая здоровую руку к ране. Из переулка уже вылетели двое. Третьего не было видно, но свистки становились все ближе.

— Стоять! — заорали по-английски. Полиция.

Где они были пять минут назад?

Пьяница, отливающий у стены, обернулся, икнул и попытался что-то сказать, но я уже не слушала. Рванула обратно, и тут грохнул второй выстрел. Пуля выбила искру из гранитной брусчатки в трех футах, обдав каменной крошкой лодыжки.

Назад.

Обратно мимо «Золотого наперстка», теперь в другую сторону. Фокстрот сменился чем-то джазовым. Кинг Оливер? Из дверей вывалились трое в смокингах, девушка в блестящем платье громко хохотала. Я врезалась в них плечом, кого-то толкнула, услышала мат, извинения.

— Кумари, ахтунг! — крикнул кто-то с акцентом.

Влетела в следующий пролет, перепрыгнула через мусорный бак, чуть не упала, удержалась, вцепившись в стену. Ладони заскользили по потекам на кирпиче. Чуть не вписалась лицом. Ноготь на указательном сломался под корень. Зараза, больно!

Сзади — топот тяжелых сапог. Полицейские свистки теперь выли со всех сторон, будто весь город поднялся на уши.

— Дернешься, и я стреляю!

Судя по всему, это не было пустой угрозой. Я видела блеск стали в его руке. Бежать было некуда. Я резко ушла за мусорный бак вправо, буквально вжавшись в пространство между железным корпусом и грязной стеной. Пуля прошла в опасной близости, со звоном отрикошетив от бака и выбив сноп искр.

За баком меня накрыла отчаянная мысль. Придется драться. Может быть, если я смогу внезапно атаковать, удастся выбить пистолет из его рук. Я сунула руку под разорванный подол платья и достала нож. Маленькое, верное лезвие. Этот ублюдок не должен видеть мое лицо. Если я чудом смогу уйти, он запомнит меня, и тогда через описание полиция выйдет на банду Чезаре. Если я засвечусь, Моретти сам придушит меня за то, что я подставила «семью».

Взгляд упал на сверток, который я все это время прижимала к груди. Платок. Черный шелк с серебряной вышивкой «К.В.». Не думая, руководствуясь каким-то животным инстинктом, я судорожно начала вязать его на лицо, закрывая нос и рот. Пальцы дрожали, узел никак не поддавался. В голове внезапно всплыл какой-то дурацкий, нервный смешок: «Привет, сыны Техаса».

Тяжелые шаги становились все ближе. Черт, кого я обманываю? Какая драка с вооруженным мужиком в моем состоянии? Я просто дура. Сдохну здесь, как паршивая крыса за помойкой, и никто даже не узнает, где я закончила свои дни.

Я почувствовала, как голова начала кружиться. Кровь продолжала толчками выходить из плеча, сознание становилось зыбким, как марево над асфальтом в жаркий полдень. Только бы не отрубиться прямо тут. В глазах начало темнеть, но это была странная темнота, поддернутая какой-то серой трухой. В пустом еще секунду назад тупике, вдруг стало тесно от чужого присутствия. Вокруг шевелились причудливые тени, слышались приглушенные голоса.

— ...не забудь запереть чердачное... — словно в двух футах от меня раздался старческий голос.

Я вздрогнула.

— ...сорок два, сорок три, сорок... — монотонно, как в бреду, зачастил мужской голос откуда-то издалека.

Послышались тихие всхлипы ребенка.

— Стань тенью в тени, врасти в темноту... — выдохнул женский голос прямо в ушную раковину.

— Замри, не дыши, превратись в тишину... — тут же отозвался мужской бас, словно из глубокого колодца. Наверное, так и выглядит смерть, когда мозг подбрасывает тебе самые странные картинки, чтобы было еще страшнее уходить.

Надо мной нависла тень, закрывая тусклый свет уличного фонаря. Усилием воли я сосредоточилась на ней, отгоняя галлюцинации. Сжала кулаки, впиваясь пальцами в рукоять ножа и готовясь к последнему, самоубийственному броску. Воздух под платком стал ледяным, от него перехватывало дыхание.

— Какого хрена?! — раздался голос полицейского прямо надо мной.

В нем не было торжества или угрозы. Только полное недоумение.

— Куда она делась? Только что была здесь!

Мужик в форме стоял буквально в шаге от меня. Я видела его ботинки, видела, как он нервно сжимает рукоять револьвера. Он начал лихорадочно оглядываться по сторонам, едва не задевая меня полой своего плаща. Я замерла, боясь даже моргнуть, боясь, что меня выдаст стук сердца. Что происходит? Он смотрит прямо на бак, он должен видеть мое плечо, край моего платья. Но он ведет себя так, будто этот грязный переулок абсолютно пуст. Мозг отказывался воспринимать реальность. Я своими глазами видела, как он озадаченно чешет репу, недоуменно озираясь, как он заглядывает за пустые ящики в пяти футах от меня.

— Эй, Хэггерти! Вы там нашли что-нибудь? — крикнули из глубины переулка.

— Ни черта! — раздраженно отозвался полицейский. — Она просто испарилась. Сквозь землю провалилась, проклятая дрянь. Тьфу, мистика какая-то!

Он еще раз сплюнул на землю, выругался и медленно пошел обратно к выходу на Десплейнс-стрит. Его шаги удалялись, пока совсем не затихли, сменившись обычным гулом ночного Чикаго. Я осталась одна. Пальцы медленно разжались, и нож с негромким звоном упал на камни. Я сорвала платок с лица, жадно хватая ртом воздух. Голоса в моей голове тут же затихли, оставив после себя лишь противный звон в ушах. Весь мир вокруг снова стал болезненно реальным. Боль в плече вернулась с новой силой, заставляя меня согнуться пополам.

Нужно было уходить. Но куда? Путь в «Белые ручки» мне теперь заказан. Я не принесла платок Чезаре, провалила задание, за мной охотится полиция всего города. Я больше не могла вернуться в свой угол, не могла надеяться на избавляющий от хандры джин Роберто или на то, что Янина снова будет пересчитывать свои бумажки под красным абажуром, пока я отдыхаю после дела. Дома больше не было.

Я была одна в этом огромном, безжалостном городе, истекающая кровью и сжимающая в руках кусок шелка, который только что спас мне жизнь каким-то невозможным, пугающим способом. Чикаго продолжал жить своей жизнью. Оркестры в кабаках гремели свой безумный джаз, богачи в Норт-Сайде пили шампанское, а я сидела на грязных камнях за вонючим мусорным баком и гадала, доживу ли до рассвета. Я посмотрела на платок. Серебряные буквы «К.В.» слабо мерцали в лунном свете. Что бы это ни было, оно теперь было частью меня. И эта мысль пугала меня гораздо сильнее, чем пуля полицейского. Я заставила себя подняться, опираясь на холодную стену. Оторвала измусоленный подол платья и перевязала руку. Нужно было найти место, где можно обработать рану и просто дожить до завтрашнего дня. Если он вообще для меня наступит.

Глава 5. Шепот гнилой воды

Я брела по ночному Чикаго, едва переставляя ноги. В голове была апатичная пустота — неизбежный откат после того, как безумная порция адреналина окончательно выветрилась из крови. Город вокруг меня изменился. Он больше не был моей игровой площадкой, где я знала каждую подворотню и каждый проходной двор. Теперь он казался огромным, голодным зверем, затаившимся в ожидании, когда я окончательно обессилею и упаду в сточную канаву. Кровь под наспех наложенным жгутом продолжала сочиться, неприятно холодя кожу, но острая боль уже притупилась, сменившись ватным онемением. Сейчас меня грызла не она, а чувство сокрушительного, позорного провала. Я подставила Родриго, я не принесла платок, я засветилась перед полицией. Но хуже всего было осознание того, что я подвела Чезаре. Я ненавидела себя за эту слабость, за это рабское желание быть лучшей в его глазах. Это было унизительно — признавать, как сильно мне требовалось его одобрение. Мне чертовски нравилось, когда он признавал мой талант, когда в его холодном, расчетливом взгляде проскальзывали искры настоящего уважения. Он выделял меня среди остальных, и это действовало на меня сильнее любого джина. Чезаре Моретти умел вползать в душу так же грациозно, как он входил в зал, заполненный людьми. Я вспомнила его хищный, внимательный взгляд, выделяющий меня из толпы разодетых кукол. «Снежинка, ты невероятна. Ты достанешь даже корону Сатаны из самой преисподней, если я попрошу», — его насмешливый баритон до сих пор вибрировал у меня в ушах.

Я ведь и правда готова была достать для него все, что угодно. Ни к месту, посреди этой вони и боли, вспомнились его губы, вечно изогнутые в ироничной усмешке и то, как он умел заполнять собой все пространство. Вспомнилось, как на банкетах он, игнорируя десяток столиков с надушенными, роскошными женщинами, направлялся прямиком ко мне в этом своем шикарном костюме за кучу зеленых. При этом смотрел исключительно мне в глаза, словно во всем зале не было больше ни единой живой души. Он приглашал меня на танец не как подчиненную, а как равную. Твою мать, о чем я вообще думаю? Я тряхнула головой, едва не лишившись чувств от резкой вспышки боли. Чезаре просто профессионал. Он знал, как приручить инструмент, как заставить его работать на износ и рисковать жизнью, подпитывая тщеславие и преданность. И я попалась на эту удочку, как последняя дурочка из провинции, поверив в свою исключительность. Умел он запудрить мозги нашему полу, ничего не скажешь.

Куда мне было податься, если не в «Белые ручки»? Нужно было место, о котором Моретти не вспомнит сразу, место из моего прошлого, до того, как я стала «Снежинкой». Кровной родни у меня здесь нет, да и не думаю, что кто-то из них открыл бы мне дверь. Бывшие подельники из банды ОЛири? Так я там ни с кем и не сблизилась толком. Может только если Шизанутый О?

Я направилась к реке. Чикаго-ривер в это время суток была похожа на сточную канаву для грехов всего города. От воды несло мазутом, гнилой рыбой и тяжелой угольной гарью, которая липла к лицу вместе с речным туманом. Я шла по набережной, стараясь держаться в тени складских ангаров. В районе Ривер-Вест, среди заброшенных кожевенных заводов и покосившихся лачуг, доживал свой век Шизанутый О.

Мы вместе когда-то работали в банде ОЛири, еще до того, как Моретти перекупил меня, пообещав жизнь получше и работу почище. Забавно, что даже ирландцы звали его просто О, не в состоянии выговорить его зубодробительную фамилию. Он был отличным медвежатником, крепким, как дубовая бочка, и надежным, пока у него не поехала кукуха. Это случилось пять лет назад после какого-то мутного дела на складах. О вернулся оттуда сам не свой: заговаривался, пугался собственной тени и утверждал, что слышит, как стены шепчутся. Его списали на пенсию, решив, что мужик окончательно спятил от паленого спирта, и он осел в подвале полуразрушенного дома прямо у самой кромки воды. Этот дом когда-то был доходным, но после пожара от него остался только обгорелый остов и крепкий фундамент, в котором О и устроил себе логово.

Я миновала ржавые причалы, где черные волны лениво лизали обросшие слизью сваи, и спустилась по скользким ступеням в подвал. От двери несло машинным маслом и металлической стружкой. Толкая тяжелую дверь, я даже не надеялась, что она окажется заперта. О давно перестал бояться живых людей.

Внутри было тесно и темно. Единственная лампа без абажура выхватывала из мрака завалы разобранных часов, пишущих машинок и непонятных железных потрохов. О занимался починкой всего, что имело шестеренки, и скупкой того, что полиция искать уже не рискнет.

Он сидел к двери спиной, согнувшись над верстаком. Когда я вошла, его плечи, широкие и костлявые под грязной майкой, заметно напряглись.

— Ты принесла с собой холод, норвежка, — прохрипел он, не оборачиваясь. — От тебя несет Изнанкой так, что у меня зубы разнылись.

Я прислонилась к дверному косяку, чувствуя, как силы окончательно покидают меня.

— И тебе не хворать, О. Сколько лет, сколько зим и все такое?

Пришлось сползти по стене на стоявший неподалеку табурет, пачкая его кровью.

— Мне бы перекантоваться, раны зализать.

Он медленно повернулся, и я вздрогнула. Его неестественно белое лицо было покрыто сетью глубоких морщин, а веселые когда-то зеленые глаза казались выцветшими, почти прозрачными. М-да, мужик сильно сдал за те пять лет, что мы не виделись. О посмотрел сначала на меня, а потом начал разглядывать что-то над моей головой, бурча себе под нос. Узнаю старого доброго Шизанутого О. Я усмехнулась.

— Зачем ты приволокла это сюда? — спросил он, с ужасом переведя взгляд на сверток в моих руках. — Ты хоть понимаешь, какую дверь ты открыла, дура?

— Это просто тряпка, О, — выдохнула я, из последних сил стараясь не растянуться без чувств. — Просто кусок шелка, за который Чезаре готов был много заплатить.

О издал звук, похожий то ли на смешок, то ли всхлип. Он подошел ближе, и я увидела, что его руки мелко дрожат.

— Тряпка? Нет, норвежка. Это не просто тряпка. Это якорь. Артефакт… да… артефакт. Так это барахло называют другие.

Он поставил эмалированный чайник на плиту и бросил на покосившийся стол хлеб с сыром.

— Артефакт? Типа волшебной палочки или шапки-невидимки? Если у тебя новый приступ шизы, так и скажи, я сказки слушать не буду, мне бы просто зашиться.

Он бесцеремонно усадил меня на колченогий табурет у стола и начал срезать остатки моего платья тупыми ножницами. Я зашипела от боли, когда ткань отдиралась от подсохшей раны вместе с лоскутами кожи. Выглядело скверно. Будет уродливый шрам.

— Это тебе не просто магия из дешевых книжек. — О начал промывать рану какой-то вонючей бурдой. — Такая вещица дает тебе силу, дает способности, которые обычным смертным и не снились. Власть! Деньги! Дьявольская удача! — он судорожно оглянулся на дверь. — Только за все нужно платить, Тесс. Она дает тебе мир на блюдечке. Но пока ты ешь, она ест тебя. Каждый раз, когда ты используешь артефакт, он откусывает кусок твоей души. Поверь, я знаю, о чем говорю.

— Ты че вообще несешь? — я попыталась отстраниться, но он крепко держал меня за здоровое плечо. — Я просто украла платок! Очередная блажь какого-то богача с Норт-Сайда. Чезаре часто берет такие заказы. Когда один толстосум не может договориться с другим по-хорошему, в ход идут мои пальцы и отмычки.

— Моретти… — О сплюнул на грязный, заваленный стружкой пол. — Думаешь, все так просто? Этот ублюдок давно приторговывает такими штуками из-под полы. Мы с ребятами ОЛири за ним наблюдали, когда еще всем заправлял его папаша. Думаешь, как я оказался на том складе? Он не просто мафиози, он стервятник, который ищет такие вещи. Скупает или крадет все, что источает холод, все, что шепчет по ночам. А ты так удобно была его исполнителем. То, что тебя позвала Изнанка, было лишь делом времени. Ты слишком долго крутилась рядом с этим дерьмом.

Я сглотнула. Перед глазами снова поплыли тени из тупика, послышался плач ребенка и тот ледяной женский шепот, от которого волосы на затылке вставали дыбом. Сложно было списать это на бред Шизанутого О. Теперь это был и мой бред.

— Изнанка? Это еще что за хуета?

О поставил перед мной чашку горячего чая, перед этим от души плеснув туда мутного самогона.

— Ну… может это и по-другому называется. Но суть в том, что тебя начинает затягивать куда-то. С каждым использованием артефакта я чувствую, как таю, словно кусок масла, выцветаю, словно ветошь на палящем солнце. Раньше были только голоса, затем появились силуэты, обрывки… сложно объяснить. Да и толку? Теперь ты сама поймешь… да… прочувствуешь. — О хихикнул, а затем тряхнул головой, словно сбрасывая наваждение. Меня передернуло.

Он плеснул на иглу виски и без предупреждения вонзил ее в мою кожу. Я закричала, вцепившись пальцами в край стола. Боль была такой острой, что на секунду в глазах потемнело.

— Терпи, — буркнул О. — Иначе сгниешь заживо. Тебе нужно скрыться, Тесс. И не только от полиции.

— Я знаю, — прохрипела я сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как лоб заливает холодный пот. — Полиция, Моретти… Весь Чикаго теперь хочет мою голову.

О коротко рассмеялся, делая очередной стежок. Я перехватила у него бутылку виски и залпом сделала несколько больших глотков. Жидкость обожгла горло, но немного притупила реальность. Ирландец как он есть: будет жить в подвале на помойке, но на приличный вискарь деньги раздобудет. А мне-то самогона в чай плеснул, старый жук.

— Не они должны тебя волновать, глупая девчонка. Плевать на копов и на Чезаре с его амбициями. Бойся теневиков.

Я заставила себя усмехнуться, хотя от боли в глазах стояли слезы.

— Да брось, О. Теневики? Это же уличные байки, чтобы пугать мелких форточников и карманников. Непонятные ребята в черном, которые охотятся за призраками? Ты слишком долго сидел в этом подвале.

Его рука, штопающая рану, остановилась, лицо оказалось в нескольких дюймах от моего.

— Может и байки, — тихо сказал он, оглянувшись перед этим. — А может и нет. Но когда из твоих окон начнет сочиться серый туман, а за дверью встанут люди, чьи лица ты не сможешь запомнить, как ни старайся… тогда вспомнишь про байки. Они чуют эту дрянь, Тесс. Я от них еле ушел в свое время и умудрился залечь на дно. Как видишь, жизнь моя мало отличается теперь от жизни крысы. Твой платок сегодня проорал на весь город, что он здесь. И они уже в пути.

Он закончил шить и наложил тугую повязку из чистой (по его меркам) ветоши. Боль утихла до тупого, пульсирующего нытья. Я чувствовала себя выжатой половой тряпкой.

— Садись, поешь чего-нибудь, — он кивнул на подсохший сыр с хлебом. — И убери эту дрянь подальше.

Я посмотрела на свои мелко дрожащие руки. Весь мой мир, который я так хорошо знала, где все решалось калибром пули, скоростью ног и толщиной кошелька, стремительно рушился.

— Как ты его активировала, кстати? Моретти, тебе разве не говорил работать в перчатках? Меня-то в свое время никто не предупредил.

Я замерла с протянутой к хлебу рукой и ошарашенно уставилась на него.

— Вот же блядство! Говорил… Этот сукин сын действительно был в теме, но не сподобился предупредить меня, — я почувствовала, как горло сжимает спазмом. — У меня не было выбора, О. Тупик на Десплейнс. Полиция прижала меня к мусорным бакам. Выстрелы, свистки… Я просто повязала его на лицо, чтобы не узнали.

— На лицо? Ты надела его как маску? — он вскочил, опрокинув банку с винтиками. — Господи, Тесс, ты не просто потрогала Изнанку, ты вдохнула ее. Рассказывай. Все рассказывай. Как это было?

Я сглотнула кислую слюну, чувствуя, как подкатила тошнота.

— Звуки пропали, О. Вернее, они стали другими. Город как будто накрыли ватой. А потом… голоса. Сотни голосов. Какой-то старик просил запереть чердачное окно, ребенок плакал, женщина шептала мне прямо в ухо, чтобы я стала тенью. А полицейский… он стоял в двух футах. Смотрел на меня и не видел. Он ругался, плевал мне под ноги, но я для него была просто пустотой. Пустым местом в переулке.

О слушал меня, затаив дыхание. Его глаза белели в тусклом желтом свете сороковаттной лампы.

— Изнанка... знаешь, я думаю, это мир отражений, мир-свалка, где все, что мы теряем или забываем, обретает голос. Ты не просто спряталась, Тесс. Ты временно перестала принадлежать этому миру. Ты провалилась в Изнанку.

Я отхлебнула чай из кружки и закашлялась. От чая там было только название.

— А какой тогда артефакт у тебя, О? — спросила я, глядя на его синюшно-бледную кожу и постоянно дергающиеся пальцы. — Из-за чего ты стал таким?

О застыл, его взгляд устремился в темный угол подвала, где, как мне показалось, тени зашевелились чуть активнее, чем следовало. Он медленно опустил руку в карман штанов и вытащил оттуда старые, потемневшие от времени карманные часы. Они не тикали. У них вообще не было стрелок, только белый циферблат.

— Я больше не живу в твоем времени, Тесс, — прошептал он. — И поверь мне, это самая паршивая сделка, которую я когда-либо заключал.

Он снова замолчал, уставившись в точку на стене. Может опять слушал голоса, а может просто задумался — этого О не разберешь.

— Ложись спать. Я постелю тебе на полу. Но после уходи, мне не нужны гости, если ты понимаешь о чем я, — проворчал он, вставая и убирая недопитый виски в шкаф.

Я смотрела на его пустые часы и понимала, что мой путь в никуда только начинается. И где-то там, в свете электрических люстр своего кабинета, Чезаре Моретти уже строит новые планы, в которых мне, живой и настоящей Терезе Эрлендсдаттер, места больше нет.

Глава 6. Золото в сточной канаве

— … Вставай… эй… быстрее… вставай… — сквозь вязкое забытье пробивался встревоженный, срывающийся на хрип голос О.

Я не помнила, как отрубилась вчера. Сон не принес облегчения; он был похож на падение в глубокий заброшенный колодец, забитый серым туманом и обрывками чужих, неразборчивых шепотов. Я попыталась открыть глаза, но веки казались склеенными засохшей солью и грязью. Плечо, туго перетянутое ветошью, отзывалось дергающей пульсацией при малейшей попытке пошевелиться. Каждое сокращение мышцы ощущалось так, словно под кожу зашили раскаленный гвоздь.

— Который час?.. — прохрипела я, щурясь от болезненного света раскачивающейся лампочки.

О не ответил. Он в исступлении метался по своему подвалу, бессистемно перекладывая инструменты и детали механизмов. Его пальцы, и без того беспокойные, теперь танцевали какую-то безумную джигу. Вдруг О замер, уставившись в пустой угол подвала, и его челюсть мелко задрожала.

— Они уже пробуют стены на вкус, Тесс. Слышишь? Кирпич крошится под их пальцами, — прошептал он, и его глаза, белесые в тусклом свете, на мгновение закатились. — Они уже близко. Близко! У тебя пять минут. Пять минут, пока туман не стал твердым!

Он схватил старый холщовый мешок и начал лихорадочно заталкивать туда мои скудные пожитки, при этом отчаянно жуя нижнюю губу. По подбородку потекла тонкая струйка крови, но он ее не замечал.

— Они близко... Слышишь? Пять минут! — О снова почти выкрикнул это, лихорадочно озираясь на тяжелую дверь, ведущую к причалам.

— Да поняла я. Кто «они»? — я рывком села, избегая смотреть ему в окровавленное лицо, и мир тут же совершил тошнотворный кувырок, заставляя меня вцепиться в край стола. — Копы? Люди Чезаре вышли на след?

— Просто уходи! — О проигнорировал мой вопрос, его паника была почти осязаемой, она заполнила подвал кислым запахом застарелого страха.

Я посмотрела на себя и поняла, что мне нечего надеть. Вечернее платье, в котором я еще вчера была богатой наследницей, теперь выглядело как реквизит из бульварного романа ужасов: изорванное, пропитанное засохшей кровью и грязью подворотни. Я взглянула на свои ноги. Лакированные туфли смотрелись абсурдно в этом грязном подвале. Один ремешок порвался, но каблуки были целы. Дефилировать от копов и банды Моретти на трехдюймовых каблуках, когда в голове шумит, а плечо разрывает на части, будет затруднительно, но выбора не было. Хотя Чезаре, этот эстет чертов, наверняка оценил бы.

О швырнул мне в лицо тяжелый сверток.

— Надевай. Быстрее, ради всех богов, быстрее! Они уже лижут дверную ручку!

Это были потасканные мужские штаны из грубой саржи, подпоясанные пеньковой веревкой, и безразмерная серая фланелевая рубаха, насквозь пропитавшаяся запахом керосина и чужого пота. Я переодевалась в панике, путаясь в штанинах, чувствуя, как холодный воздух подвала лижет кожу. Каждое движение раненой рукой вырывало из горла глухой стон. Я ощущала себя выпотрошенной рыбой, которую в предсмертной судороге пытаются засунуть обратно в чешую. Обуви у О не нашлось.

— И мерзость свою не забудь! — О указал на платок, сиротливо лежащий на краю стола. — От него фонит за милю. Тени вокруг него сгущаются, видишь? Зачем я тебя пустил? Зачем-зачем-зачем…

Он забормотал это под нос, окончательно теряя остатки рассудка. Его взгляд стал блуждающим, он начал гладить стены, словно успокаивая их. Связность речи пропала, сменившись бессвязным хрипом. Изнанка, которую я притащила сюда на своем плече, выбила последние подпорки из его и без того гнилого разума.