Дверь Изнанки

— А первая? — не поняла я.

— Плохой вкус, — усмехнулся Родриго.

Он поднялся со стула, разом заполнив собой все пространство моей тесной кухни. Заглянул в ледяной шкаф в поисках чем поживиться и, обнаружив лишь недогрызенное яблоко, с кислой миной вернулся к столу. Поддон под шкафом привычно подтекал, и капли — кап-кап-кап— отбивали ритм, похожий на тиканье часовой бомбы.

— Звучит кисло, — я покачала головой, глядя в кружку. — Я не могу вернуться без платка.

— Можешь. Деньги не стоят твоей жизни.

— Чезаре так не считает.

— Ты его недооцениваешь, — Родриго пристально посмотрел на меня. — Чезаре чтит семью превыше всего. А ты для нас — семья, Тесс. Хоть в твоих жилах и течет холодная норвежская кровь.

Я усмехнулась, но внутри кольнуло. Семья. Три года назад, когда старик Моретти отправился кормить червей на кладбище Маунт-Кармел, Чезаре начал собирать вокруг себя новых людей. И каким-то чертом ему понадобилась я, хотя, что скромничать, работала я неплохо. Он переманил меня из конкурирующей банды ирландцев. Не то чтобы, ему пришлось долго меня уговаривать, я поломалась для виду, но на самом деле была только рада избавиться от этой компашки. Работать на Миков — сомнительное удовольствие: они платили гроши, зато лапали при каждом удобном случае, считая, что раз я норвежка, то должна терпеть их пьяные нежности. Так что вроде как теперь он за меня в ответе.

Повисла тишина, прерываемая лишь предательским урчанием в моем пустом животе. Я смущенно кашлянула.

— Элизабет Хоуп, — махнула я приглашением. — Что за дамочка?

— Единственная наследница «Хоуп Текстайл» из Род-Айленда. Старые деньги, Тесс. Девчонка — затворница, сидит в родовом поместье под присмотром целой армии сиделок и носа на улицу не кажет. Чезаре узнал, что Уинтроп послал ей приглашение из вежливости, чтобы напомнить о себе их юристам. Письмо «потерялось» по дороге, так что теперь ты почетная гостья с Восточного побережья, — отсалютовал мне кружкой Родриго.

— А если эта «текстильная принцесса» вдруг решит выгулять свои миллионы в Чикаго именно завтра? — я прищурилась, проверяя легенду на излом.

— Не решит. Она не встает с кресла-каталки и общается только с призраками предков. Даже если Уинтроп что-то заподозрит, он не станет звонить в Ньюпорт, чтобы уточнить, не случилось ли там чудесного исцеления. Для него ты очередная капризная богачка, которой смертельно скучно в провинции. Просто держи спину прямо и смотри на всех так, будто они задолжали тебе по пятьдесят долларов.

— Ты знаешь что-нибудь еще об Уинтропе? — спросила я после небольшой паузы. — На кой черт ему сдались старые тряпки?

— Не знаю, — Родриго пожал плечами. — Может, потому что деньги сами себя не тратят. А может, потому что ему нравится владеть тем, что другие потеряли.

— Потеряли? — я нахмурилась. — Что ты имеешь в виду?

Родриго помедлил, глядя в окно на серую мглу Джефферсон-стрит.

— Владельцы вещей, которые ты достаешь, обычно исчезают, Тесс. Чезаре тебе не говорил?

Я почувствовала, как по загривку пробежал настоящий мороз, не имеющий отношения к похмелью или ледяному шкафу.

— Не пугай меня, Родриго.

— Я не пугаю. Я хочу, чтобы ты была настороже, — он поднялся и одернул лацканы пиджака. Кофе в кружках так и остался недопитым, подернувшись серой пленкой. — Я подстрахую тебя завтра. Буду ждать у служебного входа в костюме официанта. Если к двенадцати не выйдешь, я зайду сам, и тогда в этом доме станет очень шумно.

Он направился к двери, но у порога задержался.

— Тесс, это не просто бизнес. Чезаре что-то недоговаривает про этот заказ. Я не знаю что, но... будь осторожна с этим платком.

Я недоуменно нахмурилась. Обычно Чезаре работал по одной и той же схеме: либо я выносила активы, которые он потом сбывал перекупщикам на черном рынке, либо к нему заявлялся «заказчик» с толстым кошельком и просьбой раздобыть вещь, которая слишком хорошо лежит. Понятный круговорот краденого в Чикаго.

За те три года, что я работала на Моретти, через мои руки прошло немало чужого добра. Я выуживала из сейфов увесистые фамильные диадемы, карманные часы с монограммами, россыпи безвкусных бирюлек с камнями и без. Однажды по заказу какого-то безумного эстета мне пришлось стащить подлинник голландского натюрморта. Проклятая рама весила добрых сорок пять фунтов. Я чуть ноги не лишилась, когда эта махина выскользнула из затекших рук. Сорок пять фунтов позолоченного дерева, лепнины и пыли, которые нужно было вынести по пожарной лестнице, не издав ни звука. Все это имело свою цену, понятную и осязаемую.

Но этот платок… пять сотен за кусок шелка?

— Тебе не кажется, что пять сотен — это многовато за одну открытую дверцу? — повторил Родриго мои мысли. Его глаза превратились в узкие щели. — Мне это не нравится. Не бойся расстаться с товаром, если припрет.

— Хорошо, — выдохнула я.

Дверь закрылась бесшумно, как и всегда. Родриго ушел, но в комнате все еще висел едва уловимый запах оружейного масла. На столе белела схема особняка, испещренная его пометками. Я залпом допила остывшую жижу, грохнула кружку в раковину и склонилась над картой.

Парадный вход, вестибюль, бальный зал, лестница. Кабинет — на втором этаже, первая дверь направо. Уинтроп поднимается ровно в одиннадцать, как заведенный механизм.

Я свернула лист, спрятала его в ящик стола и начала перебирать инструменты. Три отмычки, чехол, тонкие перчатки из лайковой кожи. Все, как всегда. Ритуал, отточенный до автоматизма.

Но внутри, где-то под ребрами, ворочалась скользкая тревога. Родриго не из тех, кто разбрасывается предупреждениями ради красного словца. И если он просил меня быть осторожной, значит, была причина.

Я посмотрела на коробку. Ярко-красный бант на крышке издевательски топорщился, напоминая пятно крови на снегу.

— Ладно, — сказала я пустой комнате, чувствуя, как упрямство, граничащее с глупостью, берет верх над страхом. — Посмотрим, чья возьмет.

Глава 3. Три фута от смерти

Я вышла из такси за квартал до ворот, как учил Родриго. Норт-Сайд, где располагался особняк Реджинальда Уинтропа, был районом Чикаго, где происхождение не имело значения, если твой банковский счет имел достаточно нулей, чтобы заглушить любые вопросы. Уинтроп сколотил состояние на консервных заводах в годы Великой войны. Он скармливал армии тонны тушенки сомнительного качества, а после перемирия изящно переключился на сталь и железные дороги. Теперь его дом был маяком роскоши и комфорта сливок города.

Три этажа серого камня, чугунные ворота с вензелями и безупречная подъездная аллея, выложенная клинкерной плиткой. Вокруг вылизанные газоны и ни единого куста, за которым можно было бы незаметно спрятаться. Пространство здесь работало на безопасность: ты либо на виду, либо тебя здесь нет.

Я поправила тонкое кружево, чувствуя, как непривычно шелк холодит кожу, и протянула приглашение швейцару.

— Мисс Элизабет Хоуп, — бесстрастно прочитал он, скользнув по мне вежливым взглядом.

Надо отдать должное Чезаре. Платье выглядело дорого, но не вызывающе. Темно-синий шелк не бликовал под светом электрических люстр, а свободный крой не сковывал движения, и, слава богам, никаких пайеток. В этом наряде я превращалась в идеальную тень: дорогую, статусную, но абсолютно незаметную в пестрой толпе гостей. Главное, чтобы Уинтроп не оказался из тех радушных хозяев, что лезут с рукопожатиями к каждой приглашенной даме.

Кого здесь только не было. Воздух, густой от аромата дорогих сигар и французских духов, дрожал от многоголосого гула. У фуршетных столов теснились пузатые промышленники в строгих визитках, чьи лица лоснились от самодовольства. Такие привыкли говорить «нет» и получать «да». Перья в прическах их жен подрагивали в такт сплетням, а платья-чехлы, расшитые стеклярусом, звенели при каждом шаге. Эти мешки с зелеными сосредоточены исключительно на себе. Можно пройти к лестнице с их стороны.

Чуть поодаль, у массивных колонн, сбились в стайки сынки богатых папаш в щегольских смокингах с набриолиненными волосами. Они преувеличенно громко смеялись и плотоядно посматривали на женщин. А вот этим на глаза лучше не попадаться. Лишнее внимание равно лишний свидетель. Среди гостей затесалась даже парочка заезжих джазовых звезд, приглашенных для «экзотики». Впрочем, они стояли особняком, потягивая шампанское, и старательно делали вид, что им плевать на высокомерные взгляды… пока не сунешь такому доллар в передний карман пиджака. Тогда у него просыпается наблюдательность, граничащая с даром ясновидения. Их внимания точно стоит избегать.

Охрана Уинтропа была повсюду, и работали они куда тоньше, чем вышибалы в «Белых ручках». Крепкие парни в ливреях стояли у каждой двери, но их выдавали холодные глаза сканирующие толпу, как прожекторы на границе.

Зеркальный блеск мраморного пола отражал позолоченную лепнину на потолках. В центре зала возвышалось безумное сооружение. Это что фонтан из шампанского? Отлично закроет обзор охране при правильной траектории.

Я перехватила с подноса проплывающего мимо официанта бокал красного, видать из тех же «дозапретных запасов», что и водопад веселящей водички, сделала крошечный, чисто формальный глоток и растворилась в колышущейся толпе.

— Какая прелестная выделка, — раздался скрипучий голос справа.

Пожилая дама, обвешанная изумрудами, впилась взглядом в мой рукав. Она смотрела на ткань с таким хищным интересом, словно была швеей, а не богатой разведенкой.

— Парижский шелк. Последняя модель от Поля Пуаре.

Дама одобрительно прищурилась и унеслась к следующей жертве. Имя великого кутюрье подействовало как пароль. Я едва заметно выдохнула. Слишком много света, бьющего по глазам, слишком много лиц, за которыми нужно следить.

А еще мне нужно было на второй этаж. Я уже собиралась двинуться к лестнице, когда путь мне преградил самоуверенный молодчик в безупречном смокинге, с наглой улыбкой и взглядом, который уже успел ощупать каждую женщину в зале.

— Мисс, — он обольстительно улыбнулся. — Я вас где-то видел?

Я тихонько вздохнула. В голове пронеслось: «Чезаре, ты козел. Снова заставил испытывать мои социальные навыки на прочность».

— Сомневаюсь, — скользнула мимо, стараясь не ускоряться.

— Постойте, — он ловко перехватил меня за локоть. Не грубо, но так, что пришлось остановиться. — Я уверен. Вы бываете в Фол-Ривер?

Фол-Ривер? В голове лихорадочно закрутились сделки, связанные с этим городом. Я где-то засветилась? Была год назад, но это был антикварный склад и ночью. Сомневаюсь, что этот накрахмаленный парниша мог меня там видеть. Значит подкатывает, а для таких я Элизабет Хоуп из Род-Айленда. Я посмотрела на него с высоты «своей» фамильной спеси. Ну… я хотя бы постаралась.

— Я не посещаю подобные места. И не люблю, когда меня трогают.

Я почувствовала, как рука молодого человека дрогнула. С брезгливым выражением лица перевела взгляд на его пальцы, потом на лицо, с которого сползала улыбка ловеласа.

— Прошу прощения, — он отпустил локоть. — Я не хотел...

— Вот и хорошо, — я с облегчением шагнула в сторону и растворилась в толпе, чувствуя спиной его ненужное внимание.

Обогнула фонтан, скользнула мимо двух дам, обсуждавших чей-то развод, и оказалась у лестницы. Охранник стоял в десяти футах, лениво наблюдая за залом. Второй — чуть подальше. Теперь нужно было их отвлечь.

Мой взгляд зацепился за пьяную девицу в вызывающе коротком платье цвета «электрик». Она висла на руке у какого-то холеного типа, похожего на киноактера, и старательно смеялась. Как только челюсть не болит? Идеальный детонатор.

Я сделала вид, что поправляю туфлю, пропуская мимо официанта, и оказалась ровно за ее спиной. Моя рука, скрытая складками платья, метнулась вперед. Короткий, чувствительный щипок за задницу… Бинго!

Дамочка взвизгнула, подпрыгнув на месте.

— Ах ты… ублюдок похотливый! — взвыла она, оборачиваясь к своему спутнику и залепляя звонкую пощечину. — Прямо при всех?! Ты за кого меня принимаешь, за портовую девку?!

Мужчина застыл с открытым ртом, прижимая ладонь к багровеющей щеке, а девица, войдя в раж, обрушила на него поток таких слов, которые явно не преподавали в школах для благородных дам. Официант, вздрогнув, выронил поднос. Грохот разбитых бокалов и визг возмущенной нимфы сработали лучше полицейской сирены.

Оба охранника у лестницы синхронно повернули головы к эпицентру бури. В их глазах вспыхнуло плотоядное любопытство, которое всегда побеждает профессионализм. Пока они гадали, перерастет ли пощечина в полноценный мордобой, я уже была на середине лестничного пролета.

Синий шелк не издал ни звука. Тенью скользнула на второй этаж, нырнув в прохладный полумрак коридора. Первая дверь направо.

Я замерла у нее, прислушиваясь. За спиной, на лестнице, ни звука. Из-за двери — тоже. Только снизу доносится приглушенная музыка и болтовня. Постучала для верности. Тишина.

Осторожно нажала на латунную ручку, скользнула внутрь и бесшумно притворила за собой дверь.

Кабинет тонул в лунном свете. Лучи разливали по паркету молочные пятна, высвечивали баснословно дорогую безвкусицу. Позолоченные ножки кресел, хрустальные подвески люстры, пузатые китайские вазы на консолях — все здесь так орало о деньгах, что становилось неловко за хозяина.

Я быстро огляделась.

Над камином, в массивной раме, нежилась полуголая девица с томным взглядом и одной выставленной грудью. Я скривилась. В прошлом это было модно что ли? Быстро заглянула за раму. Пусто. Надо же, была уверена, что такой, как Уинтроп, спрячет за картиной.

Массивный дубовый стол с резными ножками. Я опустилась на корточки. Никакого сейфа.

Значит, стены.

Я начала простукивать деревянные панели, переходя от одной к другой, вслушиваясь в звук. Костяшки пальцев мерно отбивали ритм по лакированному дереву. Там, где за панелью была кирпичная кладка, отклик шел плотным стуком. Там, где таилась пустота — звук становился более гулким. Как если бы ударили по гитаре. Я переходила от стены к стене, от картины к шкафу, и каждая секунда этого поиска отдавалась в висках. Я здесь уже слишком долго. Там, внизу, женщины в пайетках пили шампанское и сплетничали о чужих мужьях, а я здесь стояла на коленях, прижимаясь ухом к панели, как врач, слушающий больного.

Кирпич. Кирпич. Снова кирпич.

Панель у книжного шкафа отозвалась глуше остальных.

Я затаила дыхание, боясь спугнуть удачу собственным пульсом. Нет, не показалось. За этой панелью была пустота.

Пальцы заскользили по стыкам, нащупывая щель. Внизу, у самого пола, дерево чуть отходило от стены. Я поддела ногтем, потянула. Панель не поддалась. Да что за...

Провела ладонью выше, дюйм за дюймом прощупывая резьбу, пока под подушечкой большого пальца не возник едва уловимый выступ. Короткий нажим, и потайная створка с тихим шорохом подалась внутрь и вбок, обнажая скрытую нишу. В ней, поблескивая сталью, прятался приземистый сейф. Модель «Херринг-Холл», старая добрая классика еще довоенной закалки. Тяжелый, надежный, как само британское правительство.

Я шумно выдохнула, чувствуя, как мышцы расслабляются. Господи, ну наконец-то.

Из потайного чехла на поясе я достала три инструмента, ставших продолжением моих рук: тонкая, как игла, прощупка, Г-образный рычажок и плоская лопатка.

Приложив ухо к холодному металлу дверцы, я начала медленно, на доли дюйма, проворачивать диск. Механизм внутри отзывался тончайшей вибрацией, которую нельзя было услышать, только поймать кончиками пальцев, прижатыми к корпусу.

Семь… двенадцать… двадцать три…

Запорный механизм отозвался тихим «дзынь», вставая в паз. Снизу, из бального зала, донесся взрыв хохота — чья-то удачная шутка утонула в звоне бокалов. Я выждала, пока волна веселья схлынет, и продолжила танец с цифрами.

Восемнадцать… пять… тридцать один…

Диск провернулся до упора. Я вставила прощупку в скважину, аккуратно поддевая штифты. Шли мягко как нож по маслу, но третий неожиданно заел. Я нажала чуть сильнее, металл внутри противно скрежетнул, и мое сердце на секунду пропустило удар. Заклинило?

Но нет. Штифт неохотно провалился на место. Последний.

Я взялась за массивную ручку и с силой потянула ее вниз.

Внутри, на подкладке, лежали пачки банкнот. Много пачек банкнот. Столько, что у меня перехватило дыхание. Десятки тысяч. Этого хватило бы, чтобы навсегда стереть Чикаго из памяти: уехать во Флориду, купить дом с видом на океан и до конца дней лениво потягивать коктейли на шезлонге, пока какой-нибудь мускулистый сицилиец разминает мне плечи.

Но правила Моретти были железными: берешь только то, за чем пришел. Ни цента сверху. «Жадность, Тесс, — говаривал он, выпуская кольцо сигарного дыма, — это самый быстрый способ получить пулю в затылок. И не обязательно от врага».

Я натянула перчатки. Еще одно правило Моретти — работать исключительно в перчатках. Нечего лапать лишний раз товар. Тонкая черная кожа скользнула по пальцам, глуша их чувствительность. Надо было торопиться. Я начала перебирать пачки, отшвыривая двадцатки в сторону с легким раздражением. Где же эта чертова тряпка?

В самом низу, придавленный тяжелым весом валюты, обнаружился плоский сверток в бумаге. Я осторожно развернула его.

Шелк заструился между пальцами, переливаясь в лунном свете глубокой антрацитовой чернотой. В движении он казался живым. В углу серебряной нитью были выведены две буквы: К. В. Я не понимала, что конкретно меня привлекало, но пальцы не хотелось разжимать.

...Прячься…

Еле слышный шепот раздался у правого уха. Внутри все похолодело, от резкого страха слух заполнил шум циркулирующей крови. Я резко обернулась, подскочив. Кабинет был пуст, как и минуту назад. Шепот уже казался галлюцинацией.

Быстро завернула платок обратно в бумагу и уже потянулась, чтобы захлопнуть стальную дверцу, когда в коридоре, со стороны лестницы, раздались шаги. Я замерла, боясь, что собственный пульс выдаст меня в этой тишине. Шаги смолкли ровно напротив двери. Ручка дернулась вниз, сопровождаемая щелчком открываемого замка.

Я едва успела скользнуть в тень за тяжелой портьерой. Спина встретилась с прохладой стены, а легкие замерли на полувдохе. Секунды растянулись в вечность.

Дверь распахнулась, впуская в кабинет полосу желтого света из коридора.

— Какого черта?! — раздался мужской голос, полный недоумения и злости. — Здесь кто-то был!

Секунда тишины. А потом металлический щелчок — взвод курка. У незваного гостя в руках был аргумент, не терпящий возражений.

Я вжалась в стену, стараясь не дышать. Ткань портьеры щекотала щеку. Под ногами, за слоем ковра и паркета почувствовалась вибрация шагов. Хозяин прошел по кабинету, скрипнула половица у стола. Еще шаг. Теперь он стоял в трех футах от меня.

Внизу, в бальном зале, звонко рассмеялась женщина. Ей и не снилось, что наверху сейчас решается нехитрая задачка, успею ли я выскользнуть из этой комнаты раньше, чем пуля найдет мое сердце.

Глава 4. Кровь на черном шелке

Я не стала ждать, пока хозяин кабинета закончит свой вопрос или нажмет на спуск. Времени на раздумья оставалось ровно столько, сколько нужно бойку, чтобы ударить по капсюлю. Смерть в этот момент маячила голой сиськой на стене и перегаром разъяренного мужика, а жизнь заключалась в битом стекле и холодном ночном воздухе.

Я рванула к окну, вложив в этот бросок всю тяжесть своего тела и отчаянное желание жить. Портьера запуталась в ногах, едва не лишив меня равновесия, но инерция уже несла вперед. Удар плечом пришелся в самую раму. Раздался треск и мир вокруг взорвался мириадами острых брызг. Ну конечно, стекло было толстым и качественным. Оно не рассыпалось в мелкие осколки, а резало плоть с каким-то аристократическим изяществом.

В ту же секунду за спиной грохнуло. Кабинет отозвался оглушительным эхом выстрела. Я почувствовала, как плечо обожгло, будто кто-то приложил к коже раскаленное клеймо. Пуля прошла навылет, забирая с собой кусок кожи и остатки моего самообладания. Я вывалилась в темноту, кувыркнулась по покатой крыше террасы и, не успев затормозить, рухнула вниз, прямо в колючие объятия декоративного кустарника.

Воздух выбило из легких, несколько секунд я лежала, пытаясь вдохнуть и заставить свои органы вернуться на прежние места. Сверху, из разбитого окна, уже кричали. Луч фонаря разрезал тьму, мечась по газону в поисках моего тела. Охрана поднималась на уши невероятно быстро. Эти парни явно получали свои деньги не за красивую ливрею.

— Вон она, у кустов! К забору, отрезайте ее, живо!

Я вскочила, игнорируя пульсирующую боль в плече. Рука мгновенно стала липкой и горячей. Кровь пропитывала дорогой темно-синий шелк платья, превращая его в черную массу.

Я начала отступать к служебному входу, памятуя обещание Родриго ждать меня с заведенным мотором. Его план казался надежным еще час назад, но теперь реальность крошилась под ногами. Я бежала, пригибаясь к самой земле, стараясь держаться в тени каменных статуй и живой изгороди. Кровь стекала по предплечью, капая на гравий дорожек, и я понимала, что оставляю за собой след, который в свете фонарей будет сиять ярче любого указателя. На углу особняка, прямо у кованых ворот служебного въезда, мелькнула знакомая тень. Родриго.

Он уже вышел из машины, распахнул для меня дверцу, его рука лежала на крыше автомобиля, выдавая готовность прыгнуть за руль и сорваться с места в любую секунду. Наши взгляды встретились на долю мгновения. Он сделал шаг вперед с напряженным лицом, в глазах читалась яростная готовность вытащить мою задницу из этой заварушки, даже если придется перестрелять половину штата. Но я лишь замотала головой, меняя направление.

— Тереза! — голос Родриго перекрыл шум начавшейся погони.

Я не обернулась. Идиот, уезжай! Если я сейчас прыгну в салон, то приведу всю эту свору прямо к нему. Уинтроп не просто богач, у него в кармане половина полицейского управления и парочка сенаторов. Если нас возьмут вместе, Родриго устроит мясорубку, новости о которой будут греметь на весь Чикаго, но не сдастся, пока сам не превратится в решето. Он был слишком ценен для Чезаре, чтобы рисковать им ради неудачного дела. Да о чем я, он был слишком ценен для меня. Я свернула в сторону, прочь от спасительных ворот, в самую гущу теней, уводя преследователей за собой, подальше от черного авто и человека, который был мне ближе всех в этом проклятом городе.

Чудом добежав до края территории и чуть не словив еще одну пулю, перемахнула через невысокую каменную кладку, и оказалась прямо на проезжей части. Чикаго 1923 года никогда не спал по-настоящему, даже в таких респектабельных районах. Визг тормозов и надрывный звук автомобильного рожка ударили по ушам раньше, чем я успела сообразить, что происходит. Огромный черный «Паккард» со сверкающими хромированными фарами заложил крутой вираж, обдавая меня жаром перегретого мотора и едкой вонью жженой резины. Колесо замерло в каких-то паре дюймов от моего колена, подняв тучу пыли и дорожного мусора.

Мир схлопнулся до размеров этого мгновения, запертого в конусах слепящего света. В этой внезапной стерильной тишине, окутанная сизым дымом жженой резины, я казалась сама себе призраком, застигнутым врасплох.

Сквозь лобовое стекло на меня вылупился бледный, обрюзглый толстяк. Его рот открылся в беззвучном, почти комичном крике, а глаза за стеклами очков стали совершенно круглыми от запредельного ужаса. На него смотрела растрепанная женщина в разорванном вечернем платье, залитая кровью и отдающая безумием. Все это застыло в мутном мареве, как на проявленном фотоснимке, прежде чем реальность снова обрела звук. Мы замерли, разделенные лишь тонким слоем стекла, металла и социального статуса, а потом я рванула мимо него, оставив толстяка приходить в себя в кожаном салоне его роскошного авто.

***

Город встретил меня своим привычным, недобрым оскалом. Район Нижнего Вест-Сайда начинался всего в паре кварталов, его вонючие подворотни манили обещанием укрытия, которое было так необходимо. Я летела по мостовой Морган-стрит, каблуки стучали по камням, мешая нормально разогнаться. Сбрасывать туфли было нельзя. Не хватало еще напороться на битое стекло.

Мимо в сточную канаву прошмыгнула огромная крыса, из разбитой бутылки у входа в какой-то подпольный бар несло паленым джином. Мои легкие горели, в боку кололо, сердце билось где-то в горле. Казалось, еще триста футов такого забега, и я просто выплюну его в очередную лужу. Плечо пульсировало в такт шагам, рука окончательно онемела. Я чувствовала, как силы уходят вместе с кровью. Нужно было перевязать рану, но в запасе не было и секунды, чтобы остановиться.

Сзади слышался топот. Много людей. Трое или четверо. Полицейские свистки, мат на итальянском, выстрел в воздух. Пуля чиркнула о кирпич где-то совсем рядом над головой, осыпав мои плечи мелкой пылью. Едкий пот заливал глаза, смешиваясь с кровью из разбитой губы. Когда я успела приложиться лицом? Наверное, еще там, при падении из окна.