Дверь Изнанки

Я подхватила платок, стараясь не касаться его открытой кожей, и сунула в мешок. Даже через слой холстины я чувствовала этот мертвенный холод. Когда уже стояла на пороге, готовая нырнуть в ночную мглу, О вдруг замер и посмотрел на меня с неожиданной ясностью.

— Договорись с платком, Тесс. Услышь его. Иначе сдохнешь быстрее карпа, выброшенного на камни. Слышишь? Договорись!

— О чем ты? Как мне с ним договариваться? — я замерла на ступенях.

— Пошла вон! — взвизгнул он, брызжа розовой слюной. — Пошла вон! Быстрее!

— Я не забуду твою помощь, О. С меня должок, — бросила я и выскочила в холод ночи.

Зараза, если я поспала пару часов, то это было чудом. Тело казалось чужим, собранным из плохо подогнанных деталей. Окружающее пространство утопало в густом тумане, который Чикаго-ривер выдыхала перед каждым рассветом. Я двигалась быстрым, рваным шагом, перебегая от одной густой тени к другой, прячась за ржавыми портовыми кранами и бесконечными штабелями досок. Голеностоп подворачивался, и пару раз я едва не вскрикнула, когда порванный ремешок заставлял ногу скользить внутри туфли.

Пройдя так ярдов двести, я не выдержала и обернулась, вжавшись в холодный кирпич ангара. Там, позади, туман над логовом О вдруг начал странно пульсировать. Из серой взвеси медленно выделились три фигуры в длинных темных пальто. Они двигались синхронно, без единого звука, словно не шли по земле, а скользили над ней. Лица прятались в тени полей широкополых шляп. Один из них медленно повернул голову в мою сторону, и я почувствовала, как в затылке закололо тысячи ледяных иголок.

Я рванула прочь, проклиная свои туфли. «Цок-цок-цок» — этот звук казался мне оглушительным, он выдавал меня с потрохами в этом ватном безмолвии. По спине стекал холодный пот. Голова раскалывалась, перед глазами плавали мушки. В этих обносках я выглядела как обычный бездомный бродяга, копошащийся в портовом мусоре, если бы не дурацкие туфли, и это было моим единственным шансом. Без денег и еды я была лишь трупом, который еще продолжает ходить на каблуках.

Из предутренней синевы, перекрывая плеск воды, донесся утробный гул. Я вгляделась в противоположный берег. Теперь понятно, куда меня ноги занесли. Оптовый рынок на Саут-Уотер. Он располагался на южном берегу Чикаго-ривер и в этот предрассветный час напоминал растревоженную выгребную яму, полную жизни и ярости.

Этот рынок был истинным брюхом Чикаго. Он представлял собой бесконечный ряд кирпичных складов, вдоль которых выстроились сотни фургонов. Здесь правила не мораль, а голый инстинкт выживания. Пока торгаши в огромных кожаных фартуках, забрызганных кровью, разгружали туши и пересчитывали пачки перепачканных жиром банкнот, десятки мелких карманников скользили между фургонами, словно тени. Стащить здесь что-то было проще простого, если ты готов рискнуть зубами.

Вот уж не думала, что мне придется вернуться к истокам. Ублюдок Чезаре сделал из меня ювелира, «Снежинку», работающую наманикюренными пальчиками в тенях бюстов из белого мрамора. Теперь-то я понимаю, что ему нужен был красивый инструмент, с которым не слишком жалко расстаться. Что, если я разучилась? Что, если мои пальцы, привыкшие к тонким отмычкам и шелку, стали слишком медленными для уличной работы? Если меня поймает какой-нибудь мясник, он не будет вызывать полицию. Он просто проломит мне череп обломком ящика и сбросит в реку, и никто даже не спросит, как меня звали. Эта мысль жгла изнутри.

Бывшее поле работы встретило меня запахом свежего навоза от сотен лошадей, который смешивался с вонью гниющей капусты, ароматом кофейных зерен в мешках и резким, соленым духом морской рыбы, лежащей на горах колотого льда.

Грузовики «Форд» и «Мак» грохотали, выпуская клубы сизого, вонючего дыма, а грузчики — поляки, итальянцы, ирландцы — орали друг на друга на нескольких языках, перетаскивая на спинах туши свиней, заляпанные кровью. Резкий, шипящий свет ацетиленовых горелок выдергивал из темноты их потные лица и пар, вырывающийся изо ртов. Это был хаос, в котором выживали только самые быстрые и наглые.

Грязь под ногами была скользкой от рыбьей чешуи, жира и навоза. Передвигаться здесь на каблуках было изощренной пыткой. Ноги дрожали от усталости, икру правой ноги свело судорогой, и я замерла у фургона, едва сдерживая слезы от бессилия и боли. Ювелир «Снежинка» осталась в разбитом окне Норт-Сайда. Сегодня в грязь вышла голодная крыса, которая едва стояла на ногах. Я чувствовала себя жалкой. Каблук попал в щель между досками настила, и я резко дернула ногой.

— Соберись, дрянь, — прошептала я себе, впиваясь ногтями в ладони.

Я зашла в самую гущу толпы грузчиков и торгашей. Меня толкали, задевая больное плечо, и каждый раз я едва не теряла сознание от этих ударов. Довольно скоро я приметила жирного закупщика в добротном пальто. Он громко спорил с торговцем птицей, размахивая пачкой банкнот. Его внимание было полностью поглощено ценой за фунт индейки. Мои пальцы слушались плохо. Они казались чужими, негнущимися палками. Слава Богу, что выстрел был в правую. Я выжидала момент, чувствуя, как по спине стекает пот. Мимо прогрохотал тяжелый фургон, обдав нас облаком гари. Пора.

Рывок. Ловкое, почти забытое движение всей кистью. Я почувствовала сопротивление ткани кармана, а затем вожделенную тяжесть кожаного бумажника. Пальцы на мгновение дрогнули, едва не упустив добычу, и сердце пропустило удар. Оптовик шевельнулся, и я замерла, чувствуя, как повязка на плече снова становится теплой и мокрой, видимо, рана открылась от напряжения. Неужели заметил? Ужас полоснул по нервам, я замерла, став частью толпы, притворившись, что просто споткнулась. Он не обернулся.

Я тихонько выдохнула и скользнула в сторону, растворяясь за горой ящиков с апельсинами. Руки дрожали так сильно, что я едва не выронила бумажник. Это была не элегантная кража, а грязная, примитивная работа, но в животе разлилось забытое чувство эйфории. Я все еще могла. Я еще не окончательно превратилась в «инструмент» Моретти, в моей крови еще жил тот самый уличный сорняк, который невозможно выполоть.

— Эй, обносок! Залетный, что ли? — раздался звонкий голос.

Я медленно обернулась. Ко мне подошел подросток лет тринадцати, в кепке, надвинутой на самый нос. Из-под козырька сверкали злые, не по-детски серьезные глаза. В его руке лениво поигрывала «бабочка». Зрелище было бы смешным, если бы я не знала, как быстро такие мальки вскрывают животы зазевавшимся чужакам.

— Это наша точка, шкет. Проваливай в свои трущобы, пока я тебе дырку в боку не провертел. Вижу же, что едва на ногах стоишь.

Я посмотрела на него сквозь пелену усталости. В его взгляде было то самое голодное отчаяние, которое когда-то привело меня к «микам». Я могла бы уложить его на месте, даже одной рукой, но сейчас во мне не было ни капли злобы. Только бесконечная усталость.

— Подавись своим рынком, сученыш, — негромко бросила я и, не оборачиваясь, пошла к реке, чувствуя, как его колючий взгляд сверлит мою спину.

Через сорок минут я уже сидела на вонючей, облепленной мазутом набережной Чикаго-ривер, подальше от людских глаз. Рассвет наконец-то начал пробиваться сквозь городскую гарь и смог.

Это было болезненно красиво. Первые лучи солнца, густые и золотистые, как мед, пробивались сквозь скелеты недостроя и покосившиеся склады. Они окрашивали грязную, коричневую воду реки в невероятный цвет расплавленной меди. Свет падал на трущобы, превращая гнилое дерево и ржавое железо в подобие драгоценных металлов. В этом золотом сиянии город на миг показался чистым и тихим.

Я достала из бумажника улов: три помятые пятерки и несколько однодолларовых бумажек. Богатство для бродяги, крохи для Снежинки. Раньше я бы не глядя швырнула эти жалкие бумажки чистильщику сапог, просто чтобы он помалкивал. А сегодня… сегодня это неделя жизни. Неделя сытости и право на кровать, в которой не будет клопов. Или, по крайней мере, их будет не так много.

Достав из глубокого кармана черствую корку хлеба, которую я незаметно стащила со стола О, начала медленно жевать. Я сидела в чужих обносках на краю пирса и помахивала ногами в красивых лакированных туфлях, измазанных лошадиным дерьмом, глядя на этот ослепительный рассвет. Где-то там, в другом мире, Чезаре Моретти допивал свой утренний кофе, а я здесь, среди речной вони, слушала, как голоса в мешке начинают шептать чуть громче, приветствуя солнце. И этот шепот уже не казался мне галлюцинацией. Он был моим новым единственным другом в мире, который вышвырнул меня за борт.

Глава 7. Приют для поломанных кукол

Я наблюдала, как Чикаго-ривер выгибается жирной спиной, готовясь впитать в себя мусор нового дня. Последним усилием стащила туфли. Они сопротивлялись. Засохшая кровь намертво приклеила шелк носков к лакированным задникам, и когда обувь наконец поддалась, я едва не вскрикнула — вместе с туфлями отошла и часть запекшейся кожи.

Каблуки, еще вчера вызывавшие завистливые вздохи на приеме у Уинтропа, теперь выглядели жалко. Я брезгливо толкнула их носком босой ноги в воду. Лакированные «лодочки» качнулись на мазутной волне, пустили пару пузырей и медленно пошли на дно, унося с собой остатки элитной воровки по кличке Снежинка. Говорят, как корабль назовешь, так он и поплывет. Снежинки в Чикаго долго не живут, они быстро превращаются в грязную жижу под сапогами грузчиков.

Идти босиком по утреннему городу было паршивой затеей, но выбора мне не оставили. Город просыпался неохотно, выкашливая из своих кирпичных легких серую угольную взвесь и сотни усталых рабочих. Район складов в этот час пах не новой эпохой и надеждами, а прогорклым жиром, лошадиным навозом и дешевой махоркой. Пятки горели, каждый камешек впивался в израненную кожу как раскаленный зазубренный гвоздь. Мимо прогрохотала телега, груженная ледяными глыбами. Возница, хмурый детина в засаленном картузе и с лицом цвета сырой говядины, мазнул по мне безразличным взглядом. Для него я была лишь очередным портовым мусором, не пережившим ночную попойку. Под дощатыми настилами копошились крысы, деля какую-то скользкую падаль; их визг сливался со стуком колес и надрывным кашлем, доносившимся из открытых окон ближайшего доходного дома. Жизнь здесь не начиналась заново, она просто продолжала гнить по кругу.

До лавки старьевщика я дохромала, оставляя на серых булыжниках едва заметные розовые следы. Маленькое здание, зажатое между двумя огромными угольными ангарами, выглядело так, словно его забыли снести еще в прошлом веке. Над дверью истошно дзинькнул колокольчик, когда я ввалилась внутрь.

За прилавком, заваленным грудами сомнительного хлама, подпирая подбородок кулаком, сидел старый еврей в ермолке. Его халат, некогда, возможно, синий, теперь стал неопределенно-землистым. Он молча разглядывал мою окровавленную фланелевую рубаху и спутанные патлы.

— Обувка нужна, — буркнула я, чувствуя, как пульсирует плечо. — Крепкая, чтобы подошву не оставить через два квартала.

Старик медленно поднялся, шаркая тапочками по скрипучему полу, и кивнул на гору хлама в углу.

— Ройся, — прохрипел он. — Там все честно добыто. Из моргов, канав и ломбардов.

Я опустилась на колени перед кучей поношенной кожи. Элегантная Снежинка здесь сдохла бы от брезгливости, но нынешней мне было насрать. Тщательно осмотрела несколько пар. Мой выбор пал на грубые рабочие ботинки из толстой буйволиной кожи, с тяжелыми металлическими подковами на каблуках. Они оказались на размер больше, чем нужно, зато они не сжимали мои опухшие, воспаленные ступни. К тому же в них можно было засунуть пару дополнительных тряпок в качестве стелек.

— Сколько за эти корыта? — спросила я, выпрямляясь.

— Полтора доллара, — старик прищурился, выжидая моей реакции. — Натуральная кожа, парень. Дольше тебя проживут в нынешнее-то время.

— Один доллар. И я не стану напоминать тебе, что на левом каблуке кожа отходит, а вы не платите налог за торговлю контрабандой. Один бакс, дед. Или я просто уйду, и они продолжат собирать пыль еще сто лет.

Старик мгновение колебался, но потом жадно сгреб мою мятую бумажку. Видимо, покупатели заглядывали к нему нечасто. Я вытянула из соседней кучи какие-то относительно чистые тряпки, обмотала ими ноги, а следом натянула ботинки.

— На сдачу, — зыркнула на старьевщика, предупреждая его возмущение.

Стало гораздо легче. В таких и пробежаться пару кварталов не зазорно.

Аптека была через три квартала на север. Путь туда превратился в битву с самой собой. Плечо больше не ныло, оно ревело. Повязка О отяжелела, пропитываясь сукровицей и гноем. Жар начинал туманить сознание.

Пробираясь вдоль глухих кирпичных стен, я невольно провалилась в воспоминание. Это было два года назад. Я тогда только год как переметнулась от ирландцев к Моретти. Мы с Тощим Майком — забавный был малый, пока год спустя не поймал лицом порцию свинца из обреза — решили вынести еврейскую ювелирную лавку на Вест-сайде. Все шло как по маслу, витрина вскрылась за секунды, я уже ссыпала камешки в мешочек, когда из подсобки вылетел невысокий мужичок в прикиде раввина. Я думала, он сейчас начнет причитать или взывать к Богу, но он, не моргнув и глазом, выхватил здоровенный «Томми-ган» и открыл такую пальбу, что крошево из стекла и кирпича заполнило все помещение. Мы побежали к машине, и уже у самой двери я почувствовала резкий, обжигающий рывок чуть ниже колена. Этот святоша всадил мне пулю на прощание.

Пуля, хвала Одину, прошла навылет, не задев кость, но кровищи было столько, что салон машины стал похож на скотобойню. Майк довез меня до Чезаре. Ох, как он злился... Моретти тогда только начал делать из меня своего призрака в шелках, и лишняя дырка в его дорогостоящей собственности привела его в неописуемое бешенство. Он смотрел на мою раненую ногу с таким осуждением, будто я разбила вазу эпохи Мин. Сейчас, вспоминая его взгляд, я отчетливо поняла, что ему всегда было наплевать на меня как на человека. Главное, чтобы инструмент функционировал.

Аптека встретила меня запахом хлорки и ментоловой тишиной. За конторкой возвышался типичный фармацевт из тех, что пережили пару эпидемий испанского гриппа и не утратили веры в исцеление при помощи стрихнина и кокаина. Его глаза тревожно следили за моим приближением.

— Лауданум. Йод. Чистые бинты. Три пачки, — я высыпала мелочь на прилавок.

Под рубахой платок в мешке вдруг шевельнулся. Это было не просто трение ткани, а отчетливое, пульсирующее движение. В нос ударил резкий запах озона, перебивая аптечную вонь.

— Рецепт имеется? — просипел он, не притрагиваясь к деньгам.

— Рецепт у меня в кобуре, дед. Давай товар, пока я не начала нервничать.

Запах речной вони, дешевого самогона и запекшейся крови сделал свое дело, фармацевт молча собрал заказ. Шестьдесят центов за крошечные пузырьки и стопку марли. Обдираловка, но спорить не было смысла.

Я схватила сверток и юркнула в узкую дверь с табличкой «Уборная» в конце зала. Тяжелая дверь заперлась на хлипкую защелку. Мутное, в серых потеках зеркало над треснувшей раковиной безжалостно выдало правду. На меня смотрело бледное нечто с грязными разводами от пота и копоти. Еще вчера ухоженные белокурые локоны сбились в сальные патлы. Голубые глаза с покрасневшими сосудами дивно подчеркивали серые мешки под нижними веками. Девушка в этом оборванце угадывалась с трудом, да и то лишь теми, кто в курсе.

Я зубами вырвала пробку из пузырька лауданума и сделала маленький глоток прямо из горла. Жидкость была густой, горькой и шибала в нос гвоздикой. Подождала пару минут, чувствуя, как огонь в плече начинает понемногу притухать под бархатным покровом опиума.

Вдруг лампочка под потолком коротко мигнула и затрещала, испуская слабые синие искры. Я подняла глаза к зеркалу.

За моей спиной, в узком пространстве между раковиной и дверью, стояла тень. Сначала я подумала, что это просто галлюцинация от лауданума, но холод, внезапно заполнивший каморку, был слишком осязаемым. Сгусток плотного мрака, повторяющий мои очертания, безмолвно парил в отражении. Зеркальная поверхность с тихим потрескиванием начала покрываться морозными узорами. Иней быстро пожирал пространство стекла, скрывая стены уборной.

Я резко обернулась, выставив вперед нож, но сзади ничего не было, кроме пустой стены с отклеивающимися обоями. Обычная сраная кирпичная стена. Только запах озона стал почти невыносимым, а платок в кармане превратился в кусок льда, прожигающий бедро.

— Пиздец... — прохрипела я, чувствуя, как лауданум начинает туманить мозг. — Просто полный пиздец.

Я вернулась к зеркалу. Тень в отражении никуда не делась. Я видела, как она медленно поднимает руку, касается моего раненого плеча. Боли не было, был только ледяной укол, прошивший нервы насквозь. Сознание на миг моргнуло черным.

— Изыди, нахуй! — заорала я и пулей вылетела в торговый зал.

Старый фармацевт вздрогнул, выронив колбу, которая вдребезги разбилась о пол. Я пронеслась мимо него как ошпаренная, вышибла плечом входную дверь и не останавливалась, пока не свернула за два перекрестка. Сердце колотилось где-то под горлом, перекрывая гул просыпающегося Чикаго.

Черный платок в кармане штанов продолжал жечь бедро холодом. Первым порывом было швырнуть его в ближайшую сточную канаву. Пускай его крысы жрут, пускай это дерьмо исчезнет из моей жизни раз и навсегда! Я уже замахнулась, чтобы выкинуть сверток, но пальцы внезапно отказались разжиматься. Перед глазами всплыл тот самый тупик на Десплейнс. Мужской силуэт с револьвером, крики «полиция», тусклый свет... и полная невидимость. Эта проклятая тряпка сделала меня дырой в пространстве. Без нее я всего лишь раненая баба в мужских шмотках, которую любой патрульный упакует через десять минут. Платок был моей единственной защитой в городе, превратившемся в одну большую мышеловку. Я с обреченным вздохом сунула его обратно.

Нужно было добраться до Мэгги. Мы были знакомы еще с тех времен, когда ирландцы ОЛири считали Чикаго своим домом. Мэгги была из тех женщин, что стоят на ногах прочнее любых небоскребов. Она умела быть веселой, когда у всех вокруг сводило зубы от страха, и пекла лучшие яблочные пироги в Южном Сайде, если за закрытыми шторами борделя не решались вопросы жизни и смерти.

Ее «Приют», приземистое здание из красного кирпича возле железнодорожной развязки, всегда выглядел недружелюбно для чужаков. Здесь пахло дегтем от поездов, дешевой пудрой и кислым вином, которое въелось в ковры навсегда. В холле борделя с утра было пусто. Яркие, безвкусные красные обои с золотыми вензелями казались выцветшими в скудном свете запыленных люстр. По углам стояли кадки с пальмами, на которых лежал полугодовой слой пыли. Тишину нарушал лишь ритмичный храп откуда-то сверху.

У стойки сидела Крошка Китти. Лет десять назад это имя ей подходило. Сейчас Китти была мощной тигрицей за сорок, чей боевой раскрас из густых румян и ярко-алых губ уже не мог скрыть паутину морщин и бесконечную усталость в глазах.

— Китти, — прошептала я, хватаясь за край стойки. — Зови Мэгги. Живо.

Она придвинулась, обдав меня запахом фиалок и табака.

— Тесс? Иисусе, это что, действительно ты? Матерь божья, на кого ты стала похожа? На пасынка гробовщика?

Пока Китти бегала в задние комнаты, я прислонилась к дверному косяку и прикрыла глаза, чувствуя, как мир начинает подозрительно приятно покачиваться в такт лаудануму. Но не успела я расслабиться, как из бокового коридора вывалился какой-то полусонный обдолбыш в помятом котелке. Он увидел меня и плотоядно осклабился.

— Эй, симпатяжка... Или кто ты там есть... У тебя такие дикие глаза. Хочешь согреться? — он попытался неловко положить руку мне на талию, выдыхая волну запойного перегара.

— Грабли убери, пока я их тебе не укоротила, — огрызнулась я, не оборачиваясь. — Если ты настолько непритязателен, пиздуй на задний двор сношаться с шавками.

Обдолбыш что-то пробормотал и поплелся прочь, а через мгновение тяжелая бархатная штора распахнулась. Из-за нее вышла сама Мэгги. Она выглядела неизменно величественно: огромная грудь, туго затянутая в алый атлас, массивная челюсть и выбеленное лицо в окружении перманентно уложенных кудряшек.

— Тесс? — она уперла мощные руки в бока. — Твою мать, ты хоть понимаешь, какой сейчас пиздец творится на Вест-сайде? Этот «сладкая булочка» Чезаре объявил на тебя охоту. Моретти разослал новость, что его любимая воровка тронулась умом и утащила что-то очень личное. Ты понимаешь, что ты подставляешь мое заведение, просто постояв на ковре?

— Мне просто нужно место на одну ночь, Мэгги, — выдохнула я. — Кровать и таз горячей воды… и поесть. Чезаре будет искать меня в цивильных отелях и гостиницах, сюда он сунется в последнюю очередь.

Мэгги долго сверлила меня тяжелым взглядом, потом шумно вздохнула.

— Черт с тобой, старая дружба не ржавеет. Но только одна ночь. И если придут — я тебя в глаза не видела.

«Эх, добрая ты баба, — подумала я. — Если б ты только знала, что за мной еще и теневики с копами охотятся...»

Она повела меня на второй этаж. Вопреки ожиданиям, Мэгги дала мне не обычный чулан, а приличный номер «для постоянных клиентов». Просторная комната с окном, занавешенным тяжелыми шторами, кровать с чистым, пахнущим лавандой бельем, и гора свежих полотенец в ванной. Я с остервенением содрала с себя грязную мужскую рубаху. Плечо выглядело скверно: кожа натянулась и покраснела, швы О напоминали толстых червей. Погрузилась полностью в горячую воду, которую уже набрала одна из девочек, и начала тереть кожу грубой мочалкой. Боль была отрезвляющей, а когда слой чикагской копоти сошел, я почувствовала себя почти живой.

Мэгги вернулась со свертком ткани и тарелкой густого рагу.

— На, надевай, — она кинула одежду на кровать. — Извини, дорогая, но у нас в ассортименте только такое. Это самое «пуританское», что я смогла выудить из своих закромов. Видать, бывшая хозяйка думала, что идет в библиотеку.

Я развернула подарок и поморщилась. Платье было сшито из дешевого вискозного шелка цвета взбесившейся фуксии. Юбка едва прикрывала бедра, а декольте обещало каждому встречному подробный анатомический атлас моих достоинств. Мой нынешний образ достиг апогея нелепости: грубые ботинки старьевщика, обмотанные грязными бинтами ноги и блядское платье из самого низкопробного борделя Чикаго. Ох и ржали бы ирландцы, увидь они норвежскую недотрогу в таком прикиде.

Я обильно залила плечо йодом, прикусывая язык, чтобы не заскулить. Пока накладывала новую повязку и материлась сквозь зубы, за стеной справа послышались ритмичные удары и преувеличенно громкие женские стоны.

— Фальшивишь, сестра! Станиславский бы тебя пристрелил за такой спектакль! — громко прокомментировала я, затягивая узел бинта зубами.

В ответ послышался тяжелый, басовитый мужской стон. Я хмыкнула, сползая на подушку.

— Ну хоть кому-то здесь весело за свои деньги.

Я достала черный платок. Он снова манил. Глядя на мерцающие серебряные нити букв «К.В.», я вдруг почувствовала иррациональное желание прижать его к лицу. Не для того, чтобы спрятаться, а просто… вдохнуть его холод снова. Рука сама потянулась к ткани, и пальцы мелко задрожали от странного предвкушения. Словно под подушкой лежала не тряпка, а порция чистейшего героина.

— Вот это поворот... — прошипела я и с силой втиснула платок под подушку, поглубже в наволочку. — Только этого не хватало.

Я сделала еще один глоток лауданума. Стены комнаты начали плавно раздуваться и опадать в ритме чьего-то чужого дыхания. За стеной грохотал товарный поезд, Китти переругивалась с клиентом, но мне становилось все равно. Опиумный угар наконец-то утягивал меня на дно темного океана, где было очень тихо. Последнее, что я услышала перед тем, как окончательно потерять связь с миром, — это тихий женский шепот, шедший из самой глубины черепа:

«Засыпай, Тереза. Нас теперь никто не найдет».

Глава 8. Десять с полтиной до Толидо

В кабинете Чезаре над Белыми ручками царил золотистый полумрак. Единственным источником тепла были уголья в камине, чей отсвет алыми всполохами играл на лакированной поверхности стола. Моретти сидел в глубоком кожаном кресле, небрежно закинув ногу на ногу. В правой руке он лениво покачивал бокал с односолодовым виски. Грани хрусталя и жидкость, так похожая на расплавленный янтарь, ловили блики затухающего огня. Чезаре с прищуром вглядывался в эту игру света, но мысли его блуждали где-то далеко, заставляя хмуриться все сильнее.

Дверь приоткрылась. Тишину, в которой отчетливо слышался только треск дров, нарушил легкий шаг Родриго. Брат не стал садиться. Он остановился на границе тени, заложив руки за спину.

— Ну? — Чезаре даже не поднял взгляда. — Нашли?

— Ни следа. Ребята прочесали все явки, чердаки на Морган и доки до самого Стритервилля. Глухо. Обыскали дно у пирса, где она могла спрыгнуть… Пусто. Она как в землю провалилась.